в причастии или дёгте твои деснá?

он не то чтобы их любит – по-своему вычурных, нелепых в своих на него обидах и отчаянно влюблённых. нет, не любит. конечно же нет. они просто удобны. они просто могут вытерпеть больше, чем все остальные. они просто подходят – практически идеально – к его остротам и неотшлифованным шрамам от падения. их кровь – сладка, губы – горячи, тела – стройны и вечно молоды. они предлагают самих себя уже разделанными, распластанными по небосводу времён огромной червоточиной греха. ядовитой стигматой. отказываться от них – грех, правда, самое глупое и страшное, что может совершить человек; пиши он библию, это было бы первым заветом. будь он мучеником, это было бы выжжено на его лице. сейчас, в этой мерзкой позолоченной квартире, он наслаждается вечностью своего окаянства. он наг, открыт перед отцом своим господом, так же, как наги два тела под его цепким взором. кровать перед ним – греховное ложе. два тела на ней извиваются змеями, будто готовясь скинуть шкуры человечности. будто готовясь в порыве быть тварями божьими смешаться в пляске огня и магии. нэлли привычно занимает верхнюю позицию, и он с упоением вспоминает, что даже с ним она ей наслаждается. зажимает бёдрами своими – округлыми, мягкими, со следами его укусов принадлежности по периметру – чужие, жилистые и хлипкие, полные отчаянного желания и мольбы. руки мужские проходятся по следам на её спине, перекрёстным, будто от розг, следом – впиваются ногтями ровно по отпечаткам клыкастых зубов, и тело в них крупно дрожит, а крупная капля пота, в соблазнении катящаяся по пояснице, будто знаменует слом последней маски хладнокровия. кресло кажется всё более упругим, пока, конечно, оно выдерживает его ледяное напряжение. он мерно гладит себя – и даже если бы он не жаждал этого каждой своей гнилой клеточкой, он не знает ни единого существа, что могло бы сейчас удержаться. даже его прародитель. лицо его в ответ мыслям ползёт страшной улыбкой, и нэлли, будто чувствуя, поворачивает к нему свой лик, пестрящий изнеможённым экстазом. азазель под ней будто вновь рождается; скорее падает – своими яростными движениями бёдер, слишком громкими вздохами, руками, сжимающими её, как самый дорогой трофей, как три архангельских меча вместе взятых. сатана подхватывает их сбитое дыхание. картина, что перед ним открывается, должна висеть в галереях вместо шедевров иванова и крамского. она должна быть впечатана в сетчатку каждого младенца, как отражение всего того, что можно называть искусством. того, что можно называть грехом, возведённым в абсолют. они кончают синхронно, уже наученные, выверенные в своей страсти и животности, статные в своём слепом последовательничестве – ему или другим забавам, не так и важно – мокрые, израненные туши превосходительства. его избранники. здесь, в этой оглушающей тишине, в мягких касаниях азазеля по женским запястьям и губам, в жадной дрожи и поддатости тела нэлли, он вновь для себя обозначает: нет, он не любит их. они просто нравятся ему сильнее, чем все остальные.