Больше не буду.

      Ночь была временем, когда Уэнсдей оставалась наедине с собою и могла излить свою душу самой себе. И сейчас, разделяя свои ночи с Энид, она очарована её лестью, её словами, а вместе с тем и ранена в сердце, под которым нет брони, но она доверяла ей, позволяла трогать свои сердечные раны и не пожалела бы, если бы та воткнула в неё тупой нож.       Взгляд Энид был чист и наивен, в нем невозможно было увидеть начала, но можно было утонуть, ведь ей так отчаянно хотелось быть любимой, что она погрязла в своих мыслях.       Каждый раз, встречаясь взглядами в паре сантиметрах друг от друга, в гробовой тишине они слышали размеренное дыхание друг друга и ритм сердец.       Взгляд Уэнсдей тяжёлый, уставший, в нём не сложно было завидеть всю боль и жалость, что была так некстати. Тело ломало – оно плакало изнутри, омывало череп и мышцы, что чертовски больно. Кости, как камни, стачиваемые солёной водой.       Этой пыткой невозможно поделиться с кем-то потому, что на словах её не передать – на языке будет лишь горький вкус боли, а показать, что это ломает кости… нереально. И всё же ей очень хотелось одарить стоящую рядом женщину теплом и любовью, вновь зажечь огонь, который оставлял за собой отпечаток прошлого. Это было больно потому, что имело огромное значение.       Они бы не смогли стать незнакомками после столького времени, проведённого вместе. Уэнсдей помнила всё, что касалось Энид: как блестели её глаза каждый раз, как она мило дула губы, изображая обиду. Каждый сантиметр её силуэта был в памяти. Она помнила и её мягкую кожу, на которой невидимым слоем остались отпечатки Уэнсдей и их просто невозможно смыть при всём желании, ведь сама Энид так же помнила о них. Помнила о том, как ей нравилось смотреть на хмурость Уэнсдей после очередного передразнивания, словно маленький ребёнок. Она помнила каждую ночь, которую они провели рядом друг с другом, когда её тревожили кошмары, а полнолуния, проведённые вместе оставляли всё новый след на сердце.       Энид столь трепетно тянулась к Уэнсдей, прильнув ближе к сердцу, испепеляла душу нежностью сладких губ, а тело объятиями прожигала, что последняя никуда не могла подеваться. Уэнсдей приняла свою слабость, приняла, что не сможет даже отказать блондинке.       Что для людей значит слово «доверие»?       Разве это может быть чем-то сказанным в пустоту? Неужели это не то чувство, когда вы смотрите в глаза друг другу и вам хорошо просто молчать, и в этой тишине сокрыто самое драгоценное, самое заветное? Говорить о всех личных переживаниях на душе под предлогом всплеска эмоций?       Это и есть доверие.       И Уэнсдей Аддамс доверяла всем сердцем, получая то же самое от Энид. Впервые в жизни она полномерно отдавалась, имея всё своё желание, она старалась ради этого доверия и ни за что не собиралась его выпускать из своих ладоней. Молчать с Синклер было прекрасно, любить её было прекрасно, что не хотелось думать о том, что «всё хорошее кончается». Этого хватило бы Уэнсдей на всю оставшуюся жизнь, чтобы быть убежденной в своей любви. Она не играла в любовь, она терпеть не могла эти игры с чувствами, будто любимого человека можно расценивать марионеткой с ниточками. Это было отвратительно, Аддамс никогда бы не опустилась до такого, даже учитывая её темную душу.       Уэнсдей понятия не имела, как люди выбирают любить или быть любимыми, ведь для неё оба этих варианта являлись проигрышными. Неужели не больно любить, зная, что тебе не отдаются взамен? Неужели не противно получать любовь, когда на сердце полная пустота без единого намёка на взаимность? Один человек вытирает ноги об другого, а тот спокойно позволяет ему это сделать.       За все годы одиночества Уэнсдей пыталась связываться с разными женщинами, но ни одна из них не смогла удивить и заставить женщину чувствовать себя так правильно, как это было с Энид.       Сложив руки на груди, Аддамс наблюдала за тем, как Синклер собирает чемоданы, пока по её лицу играли слабые лучи солнца, которые пробивались сквозь большое окно. К её удивлению, гардероб блондинки не был большим, конечно, это всё можно было скинуть на не самое устойчивое материальное положение, но Уэнсдей ожидала чего-то более зловещего, вплоть до помощи придавить чемодан по причине того, что тот не может закрыться от переизбытка вещей пастельных оттенков. — Ты не боишься перемен? — Энид повернулась лицом к Уэнсдей, складывая очередную розоватую вязаную жилетку. — С чего я должна их бояться? Ничего плохого не случится, я знаю, — Аддамс говорила, как всегда уверенно, от чего Энид лишь убеждалась в абсурдности своего страха. Действительно ничего плохо не случится. Они обе не позволят, — Я очень боюсь боли, ma mort, - неожиданно для Энид продолжила женщина, от чего та замерла, — не физической – это вообще мелочь. Очень страшно, когда твоё сердце поражают невидимые кинжалы, ты истекаешь кровью из-за этого и никак не можешь показать это внешне, ибо никто не поймёт, никто не интересуется, ведь это только моя боль, которую только мне носить в сердце. Так было и будет всегда. — Я интересуюсь, Уэнс... — Синклер оставила жилет на банкетке, а после сократила расстояние с Уэнсдей до минимума. Теперь и по её лицу заиграли солнечные лучи и для Уэнсдей это зрелище было прекрасным. — Я говорю в целом, Энид, хотя, бесспорно, твоё мнение в разы ценнее всех окружающих, — было видно, как плечи Аддамс расслабились – её поза стала менее сжатой, а руки расположились на лопатках блондинки, прижимая её ближе к себе. — Вот видишь, значит всё равно на остальных. Время показало, что было краткосрочным, а что навсегда, верно? — в ответ Энид получила кивок. Они молчали, глядя друг на друга. Уэнсдей не хотелось отпускать, да и Синклер тоже не особо желала отстраниться, но никто за неё не соберёт вещи, потому женщина оставила лёгкий поцелуй в уголке пухлых губ и ступила назад, к чемоданам.       Мозг Аддамс дурманился от всего этого. Она любила, однозначно любила, и может писательница не даёт обещаний отныне, одно она сдерживала по сей день – всегда любить Синклер. — Йоко должна прибыть к обеду, я встречу её, так что не переживай на этот счёт, — Энид застегивала один из светлых чемоданов, моментально приступая ко второму. — Я и не переживала, мне всё равно нужно заняться поиском машины для нас, Пагсли ведь уехал с нашим водителем, — Уэнсдей вздохнула. — Ну, в Джерико за двадцать лет намного лучше обстоят дела с поиском транспорта, — Синклер ухмыльнулась, присаживаясь на свободную банкетку. — Я учту этот момент. Значит, освободимся мы примерно в одно и то же время, — по хмурости Уэнсдей можно было понять, что она задумалась.       Да, Аддамс за последние сутки думала очень много. Она не хотела допустить даже маленькую оплошность. Женщина слишком долго ждала этого дня, а сейчас, когда всё настолько близко к тому, о чём так сильно они грезили, она просто не может позволить себе не учесть какую-то мелочь, которая могла бы помешать им с возлюбленной. — Может, тебе стоит навестить близнецов? Ты вряд ли увидишься с ними ближайшие полгода, если не больше, — голос Энид имел мягкие нотки, ведь за эти дни она редко поднимала тему семьи Уэнсдей и ей всё ещё нужно было прощупать почву. — Так заметно, что я пекусь о них? — брови брюнетки нахмурились ещё больше. Аддамс трудно давалось понимание, что Синклер читает её, словно открытую книгу. — Не то чтобы очень... Просто сам факт, что ты приехала, а сейчас уедешь, не попрощавшись... — директриса замешкалась в попытках подобрать верные слова. — Я поняла тебя, я посмотрю, но ничего не обещаю, — Уэнсдей выдохнула, завидев улыбку на лице Синклер, а после повернулась к рабочему столу женщины.       Писательница уже тогда знала, что ей придётся прогуляться по коридорам академии и встретиться с каждым из близнецов по отдельности. В целом, вариант скрасить время был неплохим.       Энид ценила тот факт, что Уэнсдей прислушивалась к её просьбам.       Да, всегда казалось, что Аддамс лучше никогда и ни о чём не просить, а уж тем более не стоит давать ей непрошенных советов. И всё же, по отношению к Энид она вела себя более, чем мягко. Нет, Уэнсдей никогда бы не стала делать то, чего она сама не хотела бы, но в случае с Синклер та и не просила её о чём-то выходящем за рамки.       В этом также заключалось их доверие. В истоме общих чувств они обе тонули каждый раз.       К обеду Энид закончила со сборами и направилась к своему кабинету, где должна была встретить свою бывшую подругу, а вместе с тем и почти состоявшегося директора Невермора.       Уэнсдей не видела смысла оставаться в Офелия-холле, вопрос касательно автомобиля был решён за сущие полчаса, у неё было ещё полтора часа минимум, потому она решила прислушаться к Энид и пройтись по знакомым коридорам, а там, может быть, забежать к племянникам.       Безусловно, Уэнсдей любила их, да, по-особенному, почти как Пагсли, скорее даже больше, ибо они ещё не успели потрепать ей нервы, как это делал их отец.       Попав в женское общежитие, Аддамс пыталась вспомнить о номере комнате, которую упоминала Авила на одном из обедов, но вместо этого в голову лезли лишь воспоминания, связанные с этим местом.       Хоть Уэнсдей и жила в другой части Невермора, она помнила о событиях, происходящих здесь: о небольших разборках с Бьянкой, которые сейчас казались детским лепетом, о Дивине и о той же Йоко, которые часто устраивали пижамные вечеринки, имея одну из самых больших общажных комнат, куда Энид настойчиво тянула Аддамс, а та спокойно соглашалась, ведь ради любимого человека раз в несколько месяцев можно было и потерпеть. Несмотря на то, что Уэнсдей и скрывала данный факт, с каждым новым разом в этой компании она привыкала, успев больше сблизиться с проживающими в этой общаге дамами.       Аддамс скоро сориентировалась в нумерации дверей, но в нужную она постучала не сразу. Она хотела успокоить нахлынувшие чувства, по крайней мере, её серьезная племянница не должна видеть писательницу со сбитым дыханием и явной тоской по былым временам в чёрных глазах.       После стука в дверь она услышала короткое: «открыто». Не ожидая другой реакции, женщина сразу же вошла. Авила не обращала никакого внимания на вошедшую, но, словно узнав свою тётушку по уверенным и твёрдым шагам, развернулась к ней всем телом. По её лицу на секунду прокатилось удивление. — Я думала, вы уехали с папой, — девушка отошла от своего стола, потушив лампу жестом руки. — И не попрощалась? — Уэнсдей усмехнулась. Это был скорее риторический вопрос, ведь она действительно ненавидела прощаться – это нудно и не имело смысла, особенно если знать о том, что вы ещё встретитесь, — Я уеду сегодня, мне нет смысла задерживаться здесь. — Да? Мне казалось, что у вас много дел здесь, ну, учитывая то, как редко вы бывали на обедах и ужинах, — Авила вряд ли имела двоякий смысл в своей фразе, но Уэнсдей, ищущая во всем подвоха, сразу чуть склонила голову набок. — Они все закончены, не переживай, — женщина старалась расслабиться, осматривая комнату, — Ты живёшь одна? — вопрос, который не играл существенной роли, но подросткам наверняка важна заинтересованность, думала Уэнсдей. — Значит... вы здесь лишь потому, что хотели поговорить напоследок? — в глазах племянницы появился блеск, — у меня нет соседки с начала семестра... не знаю, связано ли это с тем, что мне просто повезло, но меня всё устраивает, тем более я в любой момент могу поговорить с Марцием. Хотя многие думают, что мне всё досталось... по блату. Что соревнования по фехтованию я побеждаю только потому, что имею силу и очень живучая. Что наша семья была членом общества здесь и имеет огромное влияние на школу, потому учителя боятся ставить мне и Марцию плохие оценки, но, вообще-то, именно Мар главный зубрила, он часто помогает мне на тестах. — Вы... не говорили о второй своей способности другим? — Уэнсдей не была удивлена, она помнила свой опыт с директрисой Уимс, которая скрывала свою способность, что очень пригодилось когда-то. — Нет, конечно, мы пришли к тому, что никто не поможет нам развить силу, кроме нас самих, да и смысл говорить о том, что мы читаем мысли друг друга? — Авила усмехнулась, обходя свою тётю, она села в кресло в углу комнаты и скрестила руки домиком. — Удобно иметь кого-то с такой же способностью. Вы можете развивать её вместе, — тон Уэнсдей стал тише, она не двинулась с места, лишь повернула голову в сторону Авилы. — Да, очень, но иногда беспокойно от мыслей, которые Марций не контролирует за счет своей эмоциональности, мне передается его тревога. Ему не по себе, что он слабее физически, — девушка чуть смутилась. — Сила – не преимущество, а ответственность. Ею надо уметь управлять. Может, оно и хорошо, что с его высоким эмоциональным интеллектом он не блещет этим. К слову, не бери в голову мнения сверстников. Они оправдывают тебя глупостями потому, что им страшно осознавать реальность, — Уэнсдей прячет сжатые кулаки в глубоких карманах пиджака. — Вы это говорите, являясь вороном? — Авила улыбнулась. — Нет, как твоя тётя, которая училась в этих стенах после того, как отсюда выпустилась её мать и регулярно сталкивалась со сравнениями, — на лице Уэнсдей не было злости, она давным-давно доказала свою правоту и добилась того, чего хотела она, а не Мортиша Аддамс. — Папа говорил, что вы так яростно пытались не быть похожей на бабушку, что по итогу не заметили, как стали дедушкой, — девушка задумалась, её взгляд опустился в пол, будто боясь реакции Уэнсдей на это всё, но бояться было нечего.       Старшая Аддамс просто в очередной раза была в недоумении от слов её брата, хоть и переданных через его дочь. Конечно, она не знала контекста, но от этого было лишь хуже. Осознавать факт, что она стала такой же чуткой, как Гомес Аддамс – пугающе. — Мне нужно сходить к Марцию, — наконец-то выдала Уэнсдей после недолгой паузы.       Авила подняла на неё свой взгляд и закивала. Кажется, будто она уже давно обсудила это со своим близнецом. — Он ждёт, — встав с кресла, выдала девушка себя, тем самым оправдав мысль своей тёти.       Мужское крыло общежития почти не отличалось от женского. Здесь Уэнсдей ни за что не цеплялась, потому сразу дошла до нужной комнаты. Сюда она вошла без стука, помня о том, что племянник ждёт.       И Марций действительно ждал, если судить по поставленным друг напротив друга креслам, одно из которых явно было одолжено у соседа по комнате. — Тётушка! — его голос донёсся от стеллажа с книгами, но уже в ту же минуту парнишка оказался напротив Уэнсдей. — Я ненадолго, — произнесла Аддамс, шагая внутрь, — где твой сосед? — вопрос был задан тогда, когда писательница села в одно из кресел. — Провожает свою семью домой – он оборотень, стаи важны для них, поэтому его ещё долго не будет, я думаю, — Марций старался не улыбаться, но всё же по глазам можно было заметить его радость. — Я всё равно не останусь здесь дольше положенного. Я уезжаю, — констатировала Уэнсдей. — Оу... ну, конечно, вы бы не могли остаться здесь на подольше, — парнишка присел в кресло напротив, не избегая зрительного контакта с тётей. — Мой брат не говорил о чём-то вам перед своим отъездом? - Уэнсдей закинула ногу на ногу. — Нет, мы в целом особо не говорили, когда прощались. Больше обнимались. Возможно, поэтому папа и забыл сказать о том, что вы ещё не уезжаете, — Марций пожал плечами. — Ладно... Авила говорила о вашем обучении здесь. У неё всё вполне сносно складывается, да и с вашей общей способностью всё в порядке, — Уэнсдей снова проявляет заинтересованность, что, несомненно, радует её племянника. — Я уже говорил о соревнованиях. После победы в них меньше студентов стали цепляться за мои физические навыки, но я толком не пользовался ими в достижении этого, понимаете, как здорово? А наши парные мысли с Ави... У нас всё ещё проблема в расстоянии. В пределах общаги мы ещё «слышим» друг друга, но если кто-то захочет покинуть территорию кампуса, то связь глушится. Непонятно, как с этим работать, мы просто стараемся не разлучаться лишний раз друг от друга. — Больше проблем не возникает? — Уэнсдей знала, что у этого вопроса есть двойное дно, ведь если у близнецов есть проблемы, то она готова провести лишний час в академии, чтобы решить их. — У Авилы кошмары. Это не видения, как у вас, просто... плохие сны. Я их не вижу, но слышу. Сквозь эти голоса приходится пробиваться каждый раз, чтобы услышать мелкую, только после этого она приходит в норму и мы можем спать спокойно. — Она мне не говорила об этом, — Уэнсдей чуть нахмурилась. — Конечно не говорила, ей же неудобно обсуждать это! — он усмехнулся. — Так можно ли считать это действительной проблемой, если вы справляетесь с нею вместе? — Уэнсдей поддалась вперёд к племяннику. — Э... нет? Мы справляемся, а значит это не проблема, просто трудность, которую мы перешагиваем? — Марций задавал много вопросов, что напоминало Уэнсдей о Пагсли, но она знала, что племянником движет не простое любопытство. — Да, Марций, возможно, морально ты сильнее, потому у тебя выходит находить среди чужих кошмарных голосов голос сестры. Я не люблю говорить о судьбе, но в вашем случае вам просто суждено дополнять друг друга, — с губ Уэнсдей сорвался смешок. Парнишка согласно кивнул.       Женщина помнила о своей, якобы неминуемой судьбе ворона-одиночки, её по жизни никто и никогда не дополнял, она всегда была одним целым, даже в моменты, когда крошилась на кусочки. Порой казалось, что в конце её ждут лишь стервятники, которые так и жаждут вкусить безжизненную плоть, но Уэнсдей резко переубеждала себя тем, что падальщики ждут лишь тех, кто в жизни не имеет ничего, и тело их никому не нужно до смерти, а уж тем более после неё. Это никак не относилось к ней. Особенно сейчас.       Уэнсдей не благодарила за уделённое время и не прощалась, но позволила племяннику обнять себя, пожалуй, впервые за десять лет.       Покинув общажный кампус, женщина первым делом хотела отправиться к кабинету Энид, но мысль, что теперь там больше никогда не будет блондинки, всё же направила Уэнсдей обратно в Офелия-холл.       В комнате никого не было, но Уэнсдей разглядела женский силуэт за окном, на балконе, потому сразу же вышла туда. — Прощаешься с видами? — вопрос был задан сразу же, как Аддамс прижалась вплотную к спине Энид, её руки накрыли ладони на балюстраде, а свой подбородок она уложила на чужое плечо. Энид даже не вздрогнула, что было бы вполне обосновано. — Ты читаешь мои мысли? — Энид улыбнулась. — Пока что нет. Всё хорошо? — Уэнсдей не хотела торопить возлюбленную, но и задерживаться здесь ей тоже не хотелось, этот вопрос поставил бы точку. — Да, я больше не директор, Уэнсдэй, мы это сделали, — Энид хмыкнула. — Мы? — брови Уэнсдей чуть нахмурились. — Да, мы. Без тебя я ещё век торчала бы здесь, а теперь... то есть сейчас мы уезжаем, —Энид выдохнула, освободившись из хватки Аддамс, она повернулась к ней лицом. — То есть ты готова сейчас? — интонация голоса стала на порядок тише. — С тобой я готова всегда, — в тон ей вторила Синклер.       Губы Уэнсдей накрыли собой уста Энид, тем самым забирая себе всё оставшееся волнение и растворяя его в ядовитой смеси любви.       Никто из них не хотел торопить и срывать этот момент, но обе желали скорее уехать из штата, ведь Джерико никогда не ощущался домом для них и теперь все дороги перед ними открыты.       Путь планировался долгий. Именно поэтому Уэнсдей в полной мере позаботилась об их общем комфорте и при выборе автомобиля она без раздумий взяла просторный джип премиум класса. Нанятый водитель помог с чемоданами, что лишь наталкивало Энид на то, что Аддамс отдала кругленькую сумму за это всё.       Теперь Невермор для них обеих запомнился иначе. Больше нет ужасающего напоминания о болезненном расставании или загадочных убийствах. Отныне они обе запомнят это место, как начало конца и, при возможном возвращении сюда, которое никто не исключал, они будут намного теплее реагировать на всё.       Да, сердце Уэнсдей Аддамс растаяло – теперь, в мире, где всем всегда было холодно, ей стало тепло.       Энид никогда бы не подумала, что однажды, загадав быть рядом с Уэнсдей, её желание действительно сбудется, а она, став взрослой, скажет себе, что они смогли.       Шёл первый час пребывания в родном Вашингтоне и Уэнсдей, с надеждами на спасение, позволила Энид вступить в привычный ей круговорот жизни. Больше ни один день не будет похожим на прошлый. Синклер взглянула на возлюбленную так, что всё внутри неё перевернулось. Это был новый взгляд, обозначающий лишь окончательное принятие всего.       Пока нанятые слуги возились с переносом чемоданов из машины, Энид положила свою ладонь в чужую, а потом обняла Уэнсдей за шею очень крепко.       Синклер сначала не могла зайти за порог квартиры. Будто случился блок, хоть Аддамс и не понимала подобной реакции, но она хотела понять, а этого было достаточно для блондинки, потому, ощутив тепло родных рук, которые раньше всегда были холодными, она спокойно зашла в здание.       Уэнсдей обозначила, что теперь все слуги являются полностью свободными от работы на неё. Она не хотела, чтобы её личная жизнь, которая является доступной лишь двоим людям на этой планете, касалась кого-то ещё. Больше никто не смел лезть в их общее пространство. Аддамс готова защищать его, как своё собственное, ведь это она наконец-то пересилила себя и позволила пустить Энид в свою зону комфорта.       Рассвет провёл черту. Это была первая бессонная ночь рядом друг с другом, спустя 23 года разлуки, хоть обе и были вымотаны дорогой, никто из них не собирался спать. В прорезь кухонных штор нагло пыталось пробиться солнце, Энид размешивала какао в двух кружках, пока Уэнсдэй печатала что-то в ноутбуке, а если судить по темпу её письма, то это была лишь переписка с издателем.       Было тихо, абсолютно ничего не мешало общей гармонии. — Ma mort... иди ко мне, — Уэнсдей говорила сипло, возможно, на это сказывалась сонливость. Она отодвинулась на высоком стуле назад, а после встала с него, протягивая руки к Синклер. — Ты так часто зовёшь смерть на французском, не боишься? — хоть в голосе Энид и читалась ирония, когда она оказалась подле возлюбленной и ощутила её руки на своих лопатках в который раз, казалось, что Уэнсдэй воспринимает этот вопрос вполне серьезно. — Не боюсь, ведь я не просто зову смерть, я зову свою смерть. Ты по сей день являешься причиной жизни моей, но также и одной из причин, по которой когда-то мне хотелось покончить с собой. Ты бы в любом случае была моей смертью.       Взгляд Энид засиял от заслезившихся глаз, но она не позволила себе плакать, да и Уэнсдэй не дала ей это сделать, мигом начав покрывать челюсть и щеки блондинки краткими поцелуями, пока не переключилась на её губы. — Я же могу принимать это за признание в любви? — прошептала Энид между их поцелуями. — Да. Я люблю тебя. И я больше не буду таить это от тебя, — вторила ей Уэнсдей.       Любовь к Энид была уникальной. Она являлась драгоценным сокровищем, к которому не каждый мог пробраться, Уэнсдей же прошла абсолютно все испытания, чтобы обрести его. У Аддамс никогда не было эмоций, но встреча с Синклер пробудила в ней не только их, но и чувства.       Мозг Уэнсдей перестал контролировать сердце и душу, и та ничего не могла с этим поделать. Она словно с опозданием осознала, что заболела.       Наконец-то она поняла, что именно называют любовью.