Глаза такие синие, как небо

      В квартире было привычно тихо, сумрачно из-за плотно закрытых тяжелых штор и холодно. Но холод этот вовсе не исчезал после того, как включали отопление. Он, казалось, пронизал все пространство, каждый предмет мебели и постепенно проник даже в тело хозяина квартиры. Антон уже привык к этому и воспринимал с мрачной усмешкой. Ему уже давно перестало недоставать тепла.       Он завалился на кровать, не снимая «рабочий костюм», состоящий из темного цвета джоггеров и такой же толстовки и футболки. Если бы не рост и иногда не сбриваемая щетина, его легко можно было бы принять за подростка. Особенно сбивали с толку многочисленные браслеты, цепочки с медальонами и кольца, которые он носил не снимая. Причем с каждым из них была связана какая-то история, каждую из которых парень помнил даже спустя много лет. Чаще всего Антон покупал все сам, принимая подарки только от горячо любимой матери, которую ласково называл мамочкой. Это, наверное, единственное, что осталось в нем от того яркого Тоши с по-детски светлой улыбкой, каким его помнило большинство знакомых и каким он был несколько лет назад.       Сон забрал его воспоминания, затянув сознание мутной поволокой, похожей на туман. Антон спал, вытянувшись в полный рост и закинув одну руку на лоб, как будто прикрываясь от фантомного солнца, которому путь в квартиру номер двадцать пять был заказан. Теперь его лицо было не таким хмурым, зато его выражение вполне подходило возрасту Антона, ведь в двадцать четыре года люди обычно бывают беззаботными и счастливыми.       Его разбудила настойчивая трель звонка.       Сначала проснулось плохое настроение, злобно зыркая из-под насупленных косматых бровей и поправляя взлохмаченные волосы, а уже потом поднялся Антон, чувствуя настойчивое желание с такой же силой, с какой нажимали на кнопку звонка, постучать о голову того, кто звонил.       Он не посмотрел в глазок, а когда открыл дверь, понял, что это была самая грубая ошибка этого дня. Даже грубее, чем пожаловаться директору школы на то, что скоро он приезжает.       Перед Шастуном стоял Попов, держа в руках тарелку, прикрытую вафельным полотенцем. Он сменил деловой костюм на домашние штаны и теплый кардиган, который делал его похожим на плюшевую игрушку, которую так и тянуло обнять. Антону захотелось постучать головой о стену. А вдруг ответят? Нет, ну вдруг его кукуха улетела не так далеко и, услышав призывный стук, решит ответить бедному дятлу. — Привет? — Антон еле подавил желание закрыть дверь квартиры прямо перед носом директора. Тогда бы точно пришлось искать новое место работы. — Здравствуйте, я ваш новый сосед, — лисья усмешка Арсения Сергеевича была полна лукавства. — Угощайтесь, пожалуйста.       Тарелка перекочевала в руки растерянного Антона, в голове которого творился полный кавардак. — Кажется, я ненароком раскрыл ваш секрет, прошу меня простить.       Антон спохватился, почему-то решив, что обидел мужчину. Одна его часть вопила о том, что ему должно быть абсолютным образом начхать кто здесь обиделся и по какой причине, но другая, та, которая считала пару аквамариновых глаз самыми красивыми, что он видел, настаивала на том, чтобы Шастун извинился, признал, что бегство не избавит его от проблем, что так может стать только хуже, запутаннее… — Нет, постойте! — от волнения чуть повысив голос, позвал Антон, с напряжением смотря на удаляющуюся спину. — Это я должен извиниться. Повел себя как мудак. Простите.       Эти слова дались ему с особым трудом. Наверное, даже труднее, чем решение не преследовать Олю и не вмешиваться в ее жизнь. Антон уже отвык от этого чувства вины, которое внезапно сговорилось с совестью, и вместе они решили буквально сожрать его с потрохами.       Арсений удивленно приподнял темные брови, не понимая, за что перед ним извиняются. Затем удивление сменилось пониманием, он по-доброму улыбнулся и кивнул, в знак того, что извинения приняты, а прощение даровано. — Тогда разрешите пригласить вас на ужин? — Попов понял, что фраза прозвучала несколько двусмысленно, когда Шастун опешил и закашлялся, широко распахнув глаза. — Не в том смысле, не в том смысле! — тихо рассмеялся мужчина, чем вызвал легкий румянец на ушах Антона. Он мысленно с разбега шандарахнулся о стену, абсолютно не понимая, откуда такая реакция на постороннего…мужика. Мужика, черт возьми! — Я сегодня планировал приготовить пасту, но есть один не очень люблю, поэтому зазываю вас. За компанию. Не хотите?       Антон несколько секунд думал. А точнее даже не думал — пытался определить, что ему ближе — здравый смысл и рассудок, утверждавшие, что это явно плохая идея, или желание в кои-то веки поесть в компании хоть и недолго, но знакомого человека, а не абсолютно одному. Если честно, завтраки, обеды и ужины в полном одиночестве уже давно стали привычным, но оттого не менее тоскливым делом. — Если вы не против, — насупившись, как будто боясь того, что ему сейчас рассмеются в лицо и заявят, что это была шутка, а он на нее повелся, согласился Антон.       Однако ничего такого не произошло. Арсений открыто и радостно улыбнулся, попрощался до вечера и сказал, чтобы Шастун приходил где-то к шести. — Постараюсь успеть к этому времени.       Дверь за ним закрылась, оставляя Антона одного на площадке с, как ему казалось, глупым выражением на лице и не менее странной тарелкой на руках. Керамика еще хранила тепло то ли от рук, то ли аппетитно пахнущая даже из-под полотенца выпечка была еще горячей… Парень сглотнул ставшую вязкой слюну и понял, что сильно проголодался.

***

      Антон сидел в уютной гостиной, в которой все еще отслеживались следы прежних хозяев — фарфоровая статуэтка на шкафу, неизвестно как там оказавшаяся: ну согласитесь, лесной нимфе не место под самым потолком. Если вы подумали, что он сидел просто так, без дела, то ошиблись. Шастун был занят очень важным делом — рассматривал «интерьер» кухни, которую прекрасно можно было разглядеть в просторном проходе-арке. Этот интерьер был высоким, широкоплечим, но на голову ниже самого Антона. Мужчина скинул кардиган на спинку стула, остался в темной рубашке из какой-то мягкой даже на вид ткани, закатав рукава. Теперь он выглядел так по-домашнему, уютно что ли… А особенно ему, по мнению Антона, шел темно-зеленый фартук с лягушонком, нарисованным на груди. Арсений мурлыкал себе под нос незатейливую мелодию, которая почему-то казалась Антону знакомой, хотя он мог поклясться, что не слышал ее ни разу в жизни. Он уже откупорил бутылку «Верментино», между делом достал откуда-то пузатые бокалы, тонко зазвеневшие при встрече со столом, а теперь, как сам назвал это, «добавлял последние мазки в шедевр». — Это моя любимая паста, — поделился Арсений. — Все почему-то выбирают карбонару, а я люблю с креветками. Знаешь, — они успели договориться, что в неформальной обстановке станут говорить на «ты». — Есть что-то магическое в том, когда в обычное, казалось бы, блюдо, добавляешь специи. И я сейчас не про черный перец.       Лягушка на его груди забавно сплющилась, когда мужчина, оперевшись руками о стол за своей спиной, наклонился вперед. Антон слабо улыбнулся, стараясь делать это как можно дружелюбнее. Ему снова не хотелось отталкивать этого человека. Он был слишком уютным, добрым и…ласковым? Да, наверное, так будет вернее. Иголки, которые парень выпускал вот уже на протяжении нескольких лет, раня при этом и себя и людей в округе, рядом с ним исчезали сами по себе. Это удивляло Шаста, но оторопь была сильнее. Он не знал, как реагировать на эту незаслуженную доброту. Не знал, но при этом отчаянно хватался за эту спасительную соломинку, которую дала ему жестокая Судьба.       Почему жестокая?       Потому что ничто в этой жизни не вечно.       Потому что не могут к нему, к Антону, наворотившему за жизнь столько дерьма, что по итогу остался без друзей, относиться так по-доброму. По крайней мере долго это не продлится. Стоит Арсению узнать о нем хоть что-нибудь — между ними вырастет стена в разы больше, чем между Антоном и его друзьями.       Жестокая, потому что каждая из потерь остается на сердце любого человека незаживающей раной. Он может забыть о ней, научиться терпеть боль, но одного неосторожного движения, воспоминания может хватить, чтобы она открылась, закровоточила с новой силой.       Жестокая, потому что Антон повторения этой истории не вынесет. Пережить все это снова будет для него труднее, чем мифическому Нарциссу оторваться от своего отражения в воде. — Ну вот и готово. Прошу к столу!       Антон вздрогнул, поняв, что слишком увлекся своими мыслями и совсем позабыл о том, где находится. Арсений тем временем уже расставил тарелки и снял фартук, аккуратно повесив его обратно на место и вновь надев кардиган. На его лице появилось заботливое выражение, когда он вышел в гостиную и заглянул в глаза парня, как будто выискивая в них ответ на свой вопрос. — Что-то случилось? Ты посмурнел. — Нет, все в порядке.       Антон фыркнул, взлохматил волосы, стараясь взбодриться, и иронически поинтересовался: — Ты когда-то видел меня не хмурым? Мне казалось, я прекрасно справляюсь с ролью тучки в нашем сплоченном змеином клубке учительского коллектива. — Видел, — этот ответ заставил Шастуна удивленно поперхнуться собственной слюной. — Когда это?! — это восклицание вышло таким, словно Антон искренне гордился своей ролью мрачного человека и старался не испытывать никаких других эмоций, а уличение в радости или даже счастье оскорбляло его чувства.       Арсений рассмеялся, загадочно улыбнулся одними глазами и, не ответив, пошел к столу: — Паста сейчас остынет и станет совсем не вкусной. Садись, Антон.       Ужин прошел в молчании. Парень чувствовал, как желудок, настрадавшийся на полуфабрикатах и дошиках «расцветает» от счастья. Есть с кем-то, а не одному было неожиданно приятно. И, Антон должен был принять должное, Арсений готовил просто божественно. Ничуть не хуже, чем его мама, а это явно был показатель мастерства! — Вино просто прекрасное! Где ты его нашел? — мужчина спрятался за бокалом, рассматривая кухню, а вместе с ней и парня сквозь золотистые блики. — Знакомый подарил, — глухо ответил Антон, утыкаясь взглядом в тарелку и не глядя на мужчину.       Ему не хотелось вспоминать, что это был за знакомый. Просто надо было избавиться от вина, с укором смотрящего на него из-за стекла кухонного шкафчика. Вылить или даже выкинуть не поднималась рука, а совесть так вообще мгновенно заела бы его за это, особенно сейчас, когда ей неожиданно захотелось проснуться от долгого сна. И в итоге Антоном было принято решение сбагрить бутылку Арсению. Вроде как и «извинился», но сделал это так…мимоходом, словно его это не касалось. Для него такие извинения были максимумом, на который он был способен. — У твоего знакомого прекрасный вкус, — вколачивая очередной гвоздь в гроб его самообладания, произнес Арсений, салютуя бокалом и, тем самым, призывая парня взять свой.       Антон нервно мял в руках салфетку, то закручивая, то вновь распрямляя ее уголки. Он устал находиться в чьей-то компании, хоть атмосфера и была непринужденной. — Думаю, мне пора, — все-таки выдавил из себя парень, уставившись в блестящую столешницу на кривое отражение стакана с водой.       Арсений, словно возомнив себя заботливой мамочкой, дал ему «на дорожку» каких-то сладостей в красивом мешочке и проводил до дверей соседней квартиры. Вообще, буквально все общение с ним сводилось к ничем не обоснованной ненавязчивой заботе. Антону это желание сблизиться с ним казалось как минимум странным, а как максимум… — Нет, он либо ебнутый либо ебанутый, — разграничивая эти два «понятия» по одному ему известному принципу, предположил парень, оказавшись в квартире и закрыв дверь.