Глаза такие синие, как небо

      Между мужчинами повисло молчание. Антон лихорадочно пытался найти новую тему для разговора, чувствуя себя до крайности неловко, а Арсений в это время спокойно рассматривал покрасневшее лицо учителя. Ему явно было весело наблюдать за по-детски наивным парнем, прячущим эту наивность и доброту за тремя слоями колючек и показной жесткости, холодности. — Как вам…на новом месте? — не придумав ничего лучше, невнятно промямлил Шастун, мысленно стучась лбом о столешницу.       Ему было слишком неловко. И, что уж тут скрывать, хотелось провалиться сквозь землю уже просто потому, что его тянуло заглянуть в глубокую синеву глаз Арсения Сергеевича и больше не терять ее, купаясь в спокойных и мягких водах. — Ни невеста, ни жених не приснились, к сожалению, — губы мужчины дрогнули в веселой улыбке, он запустил пальцы в короткие волосы и чуть помассировал голову, как будто собираясь с мыслями или пытаясь отрезвить себя. — Или ты…вы о школе? — О школе. — Ну, коллектив здесь хороший, думаю, мы сработаемся. Пока больше впечатлений нет, чтобы ими делиться. — Хорошо.       Разговор сошел на нет, а Антон снова мысленно пару раз постучался головой о стену, все еще надеясь, что кукуха вернется, вежливо постучит в дверь и попросится обратно в голову.       Вот какое «хорошо», а?! Что хорошего?       Хотя и плохого тоже, в общем-то, ничего, но как-то это… — Ах, да. Я пришел не просто вас мучить, — Антон поперхнулся от такой формулировки.       «Ну все, Шаст. Ты о своем собственном садисте не мечтал, но он тебя нашел. Иди ищи бункер. Какой, блять, «не просто вас мучить»?! Что за нахер??!» — Я пришел, чтобы предложить поужинать вместе.       «А говорил, что не просто мучить…»       Антон побледнел, отступил на шаг назад и буквально рухнул в учительское кресло на колесиках. Его глаза покраснели, как будто он собирался заплакать, но остались такими же сухими. Единственное, что изменилось — в них появилась неприкрытая маской насмешливости растерянность. Зрачок расширился, практически затопив радужку, сделав его глаза темными и блестящими, как у кота. С чуть подрагивающими губами, которые он прикусил, потеряв контроль, это выглядело дурным предзнаменованием. По крайней мере Арсений чаще всего видел такие моськи у пьяных девушек, пошатываясь, выходящих из клуба, которых заставить прослезиться мог даже листик, сорванный с дерева порывом ветра. Он, конечно, прекрасно справлялся с ролью жилетки и плеча, в которое можно было выплакаться, но такая реакция уже не забавляла. — Антон? Что такое?       Шастун сжал руки в кулаки, крепко прижав их к коленям и буквально вжавшись в спинку кресла. — Я не понимаю… не понимаю… — что именно он не понимает, парень так и не сказал, опустив голову и зажмурившись.       Затем, не прошло и минуты, как он снова подскочил с места, решительно тряхнул головой, чем заставил каштановые кудряшки забавно спружинить, и, промямлив что-то нерешительное, про то, что ему уже пора, выскочил из кабинета.       Арсений опустился на край стола и, оперевшись руками о столешницу, запрокинул голову назад, закрыв глаза и тяжело выдохнув.       Ему вновь не удалось нормально поговорить с Антоном. А он хотел это сделать. Хотел снова также беззаботно провести пару или даже тройку вечерних часов, наблюдая за парнем, чье расслабленное, когда, как ему казалось, этого никто не видит, лицо было таким красивым. — Блять… — он выпрямил спину, перестал опираться на руки и вновь тяжело вздохнул. — И что это была за реакция? Я сильно поторопился? Или напугал? Или… Да какого черта вообще?!       Он несильно ударил по столешнице, сделав это лишь для того, чтобы слега остудить начинавшую закипать от нелепых переживаний голову. Легкая боль привычно вправила мозги, помогая вернуться в чувство, и вот в кабинете уже снова находился не растерянный мужчина, чьи глаза от волнения потемнели и по цвету стали напоминать грозовую тучу, а собранный директор Школы №22.       Он в любом случае не отстанет от Антона. В смысле не сдастся, пока не услышит отказ или какое-нибудь проклятье в свой адрес. Если этот парнишка и правда не хочет его вспоминать, то пусть. Попов хоть и не привык довольствоваться малым и просто наблюдать из тени, но в этом случае отступит. Слишком хрупкий это человек, чтобы обращаться с ним так легко и непринужденно. Хрусталь требует особых условий… — Колокольчик мой хрустальный, то веселый, то печальный, я из тысячи голосов… — повторил слова давно забытой им песни Арсений, направляясь к выходу.

***

      Антон бездумно щелкал каналами, валяясь на диване и пялясь постепенно закрывающимися глазами в экран телевизора. Там, сменяя друг друга словно в калейдоскопе, мелькали знакомые и незнакомые лица звезд и телеведущих. Они надоедливо улыбались ничего не значащими улыбками, чем бесили Антона еще сильнее. Настроение падало со скоростью воды в Ниагарском водопаде. — Заебало.       Парень выключил телевизор и перевернулся на спину, свесив одну руку и касаясь кончиками пальцев холодного пола. На душе царила полная неразбериха, мысли метались из одной крайности в другую, а сам Шаст пытался засунуть свои желания куда подальше и больше даже не вспоминать о них. — Хуйня какая-то. Я же мужик! — как будто пытаясь убедить самого себя в этом неоспоримом факте, стукнул кулаком о мягкую спинку дивана он.       «А думаешь о нем, как женщина…»       И это замечание, сделанное его подсознанием, заставило Антона вздрогнуть и резко сесть. Пара холодных капелек скатилась по его спине, а он сам запустил обе руки в волосы, схватив те за корни и немного оттянув, сделав себе больно. Эта боль, вопреки привычке, не привела его в нормальное зло-сосредоточенное состояние, а напротив усугубила положение — в уголках глаз начали закипать горячие слезы.       Он не понимал, почему вдруг захотелось плакать, но сердце будто сдавило в железных тисках, которые ослабли лишь после того, как первые соленые капли скатились по щекам, согрев их. — Какой нахер мужик, раз реву как баба?! — размазывая слезы по лицу, поинтересовался у невидимого собеседника Антон, как будто обвиняя то ли себя, то ли его в тех чувствах и эмоциях, в которых сам был не в силах разобраться.       Одно он понимал точно — в квартире напротив было тепло, а в его собственной холодно до чертиков. В квартире напротив было уютно, она на самом деле была похожа на дом, а его собственная…до Шастуна только сейчас дошло, что он никогда не воспринимал ее как родной дом. Скорее, ощущения от нее были такими же, как и от общаги, которую, к слову сказать, он в свои университетские годы ненавидел всей душой.       Холодная вода освежила лицо, приятно охладила кожу, которую парень до боли растер и руками, и жестким полотенцем. Антон оперся руками о раковину и посмотрел в свои глаза. — Че? Тоже считаешь, что я идиот? — на этой фразе его адекватность явно закатила глаза и на всякий случай проверила, не тронулась ли с места крыша. — Идиот он и в Африке идиот… — он помолчал, рассматривая свое лицо, синяки под глазами и чуть припухшие веки. — Блять. Ебись все конем!       Антон резко отпрянул от раковины, а спустя несколько минут квартира опустела, выпустив своего хозяина на лестничную клетку.       Шастун быстро шагал по тротуару, изредка пиная влажные и постепенно гниющие листья, делая это не из злости, а просто по привычке — он так делал в детстве, когда мама вела его осенью в школу или забирала из нее же. Или когда они вместе гуляли по парку. В общем, он тогда любил осень, ее запах, тепло маминой ладошки и лужицы под ногами, по которым можно было прыгать, разбрызгивая воду по асфальту и пугая воробьев.       Сейчас он уже был взрослым, поэтому прыгать по лужам стало моветоном…       Странное понятие эта «взрослость».       Иногда люди и в тридцать лет совсем дети, смеются над указательным пальцем, тем, как, поскальзываясь, падают прохожие, короче, над любой мелочью. Но при этом бывают и дети — «взрослые». Это те самые ребята, которые по своей серьезности уже давно переросли родителей и даже дедушку с бабушкой; по чьим лицам кажется, что они пережили за свои шестнадцать лет столько, сколько ты сам за свои двадцать с небольшим не видел. И главный вопрос так и остается непонятым — почему «взрослыми» называют всех, кому больше восемнадцати? Может, Антон хочет носиться за бабочками с сачком или вылавливать из пруда пиявок как ебнутый Дуремар из «Золотого ключика», но он, блять, взрослый. Чтоб тому, кто придумал это понятие, пусто было!       Спустя полчаса в квартире номер двадцать шесть раздалась трель звонка. Арсений отложил книгу, посмотрел на часы и удивленно приподнял брови — было ровно шесть вечера.