Порок

Он опоздал, и теперь опаздывал в каждом ночном кошмаре. В свете полной луны мелькали шпаги, вновь и вновь. Зловещим сиянием резали глаза. Он падал на колени перед безжизненной грудой плоти в дорогой парче, бывшей мгновения назад его любимым отцом, опять не успев. Не выпив последнего выдоха с холодных, твердо сжатых губ, не поймав последнего взгляда, не расслышав имени убийцы или последнего напутствия. И опять кричал, и опять ненавидел, как тогда, пока не сорвалось горло, и пока милосердная тьма не утопила его в своих объятиях. Монументальный герцогский замок Арментье, великолепный, ухоженный сад и парк. Анри рос там один, но не чувствовал себя одиноким. Мать умерла в его три года, он и не помнил ее. Все затмевал отец. Прекрасный, могущественный, таинственный, непобедимый герцог Фьорн. Приезжавший по пять раз в год, но приносящий с собой столько рассказов, впечатлений, новостей, любви, что этого хватало на все время новой разлуки. Анри рано понял или выбрал считать, что отсутствует отец, творя великие дела, а его готовят помогать ему. Так хотелось встать с ним рядом, быть достойным, умелым, необходимым и полезным, что он без капризов, жалоб, отказов и жалости к себе, выполнял все распоряжения и требования герцога. Возможно и странные для кого-то, если бы узнал чужой. Только похоронили мать, а Анри получил в подарок настоящий стилет, взрослый, опасный, лучшей стали. В придачу к нему худого, ловкого, неуловимо быстрого учителя, обучавшего пользоваться им. С этим клинком малыш засыпал и просыпался, держал при себе всегда, выполнял задания наставника, не расставаясь, как с частицей отца. А народу вокруг прибывало, и престранного для прочих лордов, воспитывающих сыновей. Откуда брались эти компании, подолгу живущие в замке, меняющие под себя пространство комнат, будто имели приказ и кредит? Большая семья халифатцев – пестрая, шумная, веселая, надменная, самоуверенная, хвастливая, любящая пустить пыль в глаза, занявшая целый этаж и обустроившая его полным островком родины. Даже сад с диковинными растениями и парой крупных кошек был. Пяток северян, забравших себе старый донжон, воссоздав там суровую обстановку своего холодного края. Приморский небольшой род – чопорный, но разгульно разнузданный, наполнивший свою часть башни безудержной морской стихией. Компания смуглых, очень загорелых жителей Южных колоний, с удивительным колоритом и нравами. Лоскутное одеяло в имперском замке – миниатюра мира. Воссозданная кропотливо и точно, для важной цели. Анри кочевал с этажа на этаж, из обстановки в обстановку, сначала в гости на недолго, впитывая чужие цвета, нравы, обычаи, язык, кухню, жизненный уклад, боевые приемы, мораль, отношение к жизни, негласные нормы, шутки, легенды, сказки. Со временем задерживаясь по нескольку месяцев, сливаясь, совершенствуя язык, играя, изучая приемы схваток, манеру одеваться, разбираясь в ценностях и верованиях, иерархии. Чтобы понимать. Не стать полностью своим, все же миры слишком отличны, но и не быть отталкивающе чуждым. В каждом маленьком мирке с ним делились разными знаниями – яды, лечебные травы, драгоценные камни, выживание в ледяной пустыне, вязание морских узлов, шаманские верования и практики, ранги и этикет, значение цветов, тайные знаки и послания. Имперские наставники преподавали ему академические науки, геральдику, стратегию и тактику, этикет, все, чему учили высших аристократов государства. Верховая езда с пяти лет, фехтование с семи, танцы с девяти. А в 10 лет он узнал про Орден. Отец приехал с несколькими друзьями, предпочитавшими прятаться в просторных плащах и капюшонах и не пересекаться ни с кем из обитателей замка. Тогда Анри выдержал первый экзамен. Его расспрашивали обо всем, за его занятиями наблюдали, оценивая, и, похоже, удовлетворившись. После их отъезда отец посвятил его в тайные знания об Ордене и приставил храмовника, следившего за ним, рассказывавшего о правилах и иерархии, добавившего очередную разновидность в его стиль боя. Новые приемы, новые секреты. Вроде все еще пока и игра, но исподволь кующая из герцогского сына, что-то нужное его отцу или еще кому-то. Огромная библиотека тоже была целиком в распоряжении Анри, без запретов и ограничений, лукаво разделяясь только высотой полок. Но мальчишка быстро просек, как добираться до самых укромных уголков, охотясь за книгами и читая порой то, что пряталось от его сверстников. На вопросы же его, любые, никто и никогда не стеснялся отвечать. Как и отец, ставя его взрослым. Ни разу не упомянув о возрасте. Желал ли он тогда простых детских игр? А что это? Все вокруг него было игрой – пересаживать диковинные растения, разбираться в повадках диких кошек и змей, пробегать ежедневно по парку, разминаясь перед боевыми занятиями, добывать высоко запрятанные книги, взбираться за ловким учителем по выщербленным стенам башен замка, сидеть под водой в бассейне, пока темнеть в глазах не начинает, помогать готовить невероятные блюда, перенюхав разные специи, подбирать из тканей, кружев, лент, мехов и кожи костюмы, прятаться так, что никто не найдет за отсчитываемые наставником мгновения. И еще столько разного, интересного. Для кого еще одного организовали бы столько игр? Он ждал, с замиранием, счастьем, что вот скоро уже, будет ему четырнадцать - пятнадцать, начнут уже преподавать серьезную науку, отец будет брать с собой. Он вырастет. Они будут вместе. Все рассыпалось в одночасье. Мечты, надежды, планы, вера. Отец приехал, как обычно в сумерках. Анри предчувствовал этот момент, выглядывал всадников с донжона, ждал. И только завидя движение, стремительно слетел по ступеням вниз, неуловимой тенью пробежался по аллеям, чтобы быть первым, кто встретит, больше мгновений урвать рядом с родителем. Герцога всегда сопровождало несколько воинов свиты, что пошло в этот раз не так, Анри не смог узнать после. Фьорн один скакал к замку, не торопясь, уверенно, очевидно считая, что ему нечего бояться на своих землях, почти уже в парке поместья. Конь взвился на дыбы и начал заваливаться. Анри еще был так далеко, но с замиранием сердца понесся быстрее. Болты, видимо, это были арбалеты, один за другим вгрызались в скакуна, ища и хозяина, но герцог ловко укрылся за ним, успев соскочить, пока тот не рухнул. Темные тени окружили его, взвизгнула, соприкасаясь, сталь шпаг. Анри бежал из последних сил, не успевая. Сразу несколько клинков прошили тело отца. Но Фьорн еще был жив, смотрел на сына, пойманного и сжатого мощными руками одного из убийц, похоже, главаря. - Его тоже? – выдавил меж губ вместе с кровью. - Нет, приказа не было, - коротко и холодно бросил тот, даря умирающему последнюю милость. - Хорошо, - выдохнул герцог и закрыл глаза. Анри навсегда запомнил его последний взгляд - полный любви и счастья от знания, что сын будет жить. Придумав или прочтя в нем еще и требование отомстить. Потом все говорили, что напали разбойники, но Анри-то сам чувствовал настоящую хватку воина, болевой захват, удерживающий его в полной неподвижности. Запах травяного одеколона и свежести от одежд. А когда руки чуть ослабили зажим, выхватив из высокого хвоста прически тончайший мизерикорд, Анри вогнал его назад в ключицу державшего его, ощутил еще и спасающее жизнь тому плетение отличной кольчуги. Такое обмундирование и у "просто разбойников"? - Сучья тварь, - зашипел пострадавший, швыряя мальчишку на землю, возле поверженного герцога, выдергивая кинжал, пропоровший его только легкой раной. Анри смотрел на заострившееся лицо отца, неотрывно, запоминая, наливаясь болью и яростью, ненавистью и бешенством, нашаривая эфес его шпаги, сжимая его и с воем вскакивая на ноги, чтобы напасть, убить, отомстить. Если бы только та сила, что опаляла его изнутри, могла бы стать реальной, превратить подростка в воина. - Угомоните мальчишку, - рыкнул раненный главарь, и мрак точного и расчетливого удара по голове унес Анри в бездну бесчувствия. В тот вечер он потерял родителя, любовь, каштановость волос и невинность доброты. Тьма лихорадки надолго забрала его в плен, покинув только в комнате придорожного трактира, рядом с незнакомым, роскошным, дорого одетым мужчиной, окрасив в серебро густое руно его волос. Украв возможность похоронить отца, последний раз поговорить хотя бы с могильным камнем с выбитыми рунами родового имени. Его увезли в столицу, во дворец Правителя. *** У прекрасного господина опять был кошмар. Верный раб Ушуая, каковым продолжал сам себя считать, хотя давно был уже свободным, переполз из ног Хозяина в мягкость подушек, обнимая, прижимая к себе, принимаясь напевать тотемные заговоры, что знали все островитяне, изгоняя чудовище сновидений. Укачивая, целуя виски, оглаживая плечи, добиваясь, чтобы герцог Арментье загадочно и порочно улыбнулся, погружаясь совсем в другие сны. Сладкие и приятные. *** Принц Говард был счастлив. Утро в противовес неприятностям предыдущего дня принесло великолепную статью в правительственной газете о нем и россыпь надушенных, дорогих конвертов на подносе корреспонденции. Все стерлось за ночь, возвращая ему уверенность, спесь и тщеславие. Его вспомнили, его милостей жаждут, статья была солидна и деликатна, упоминая только его достижения, ни словом, не оскорбив и не задев. Высокомерно перебирая длинными пальцами приветственные, льстивые письма, принц запоминал имена адресатов. На балу оценит их и решит, какое место дать занять в своем окружении. Скоро, уже скоро, предчувствовал и желал он, толпы просителей заполнят его приемную, в его свиту будут жаждать попасть лучшие юноши, в поддержку ему станут великолепные мужи. Вот тогда он потягается с братцем, возьмет над ним верх, начнет вертеть к своему благу и целям. Он во всем превзойдет его. Миньонские шлюхи Герхарда, так затмевающие его накануне, потускнеют перед его, принцевыми. Он уж себе подберет самых блистательных и роскошных. Вернет все богатства, станет солнцем двора. Такие приятные мысли и планы, что ночное все отступило и стерлось. О мерзавце, вцепившемся в его запястье, принц даже не спрашивал Рокка, уверенный, что тот убит. О горделивой бляди не посетовал, что граф ее упустил. Ничего, сегодня на балу, наверняка, тот явится, и не избежит его наказания и мести. Никуда не денется. Сейчас же были задачи поважнее. Например, что надеть? Присланную братом на выбор тройку костюмов, принц забраковал. "Милостыня с широкого плеча, не достаточно роскошные, еще подгонять под размер" - покривился. Выбрав для бала строгий мундир времен своего морского владычества. Ценный не украшениями, а демонстрируемым всем принятым долгом перед Родиной, мужественностью, властностью, победами. Рокк одобрительно оценил его вид. Господин выглядел весомо, серьезно, благородно, достойно. Не разряженная финтифлюшка, а реальная сила. Сам граф не изменил черноте своих костюмов, сдержанных, но по цене куда дороже наряда принца. Говард ему прощал это, богатство слуги подчеркивает статус господина. В бальной зале они появились к назначенному часу, занимая место рядом на возвышении с креслом брата. Ниже на несколько ступеней, но над всеми остальными. Придворное море прибывало, распорядитель громко и четко представлял входивших, а Рокк на ухо Говарду напоминал о месте и достижениях каждого. Было много тех, кого принц помнил из прошлого, приближенных отца, высоких родов Империи, но достаточно появилось и молодежи, возмужавшей, окрепшей, захватившей себе титулы и статусы. Может, с кем-то он еще играл в детстве, но не узнавал. Знакомясь заново. Вельможи подходили, приветствовали его, представлялись, оценивающе разглядывали, кланялись Правителю и возвращались в зал, к своим интригам, сплетням, обсуждениям. Говард составлял мнение о каждом, наблюдал, слушал Рокка, определял симпатии. Искоса коротко мазнув глазами по рассевшимся у ног брата по ступеням красавцам-миньонам того, прикидывал, кого бы он из ново-представленных отобрал себе, в противовес, затмить, чтобы восторгались и завидовали уже ему. Не все из придворных, конечно, удостаивались чести быть представленными ему, только самые достойные, остальные потом, может быть, по протекции. Но ненавязчивый, хотя и настойчивый, взгляд принц уже ощущал какое-то время, наконец выцепив глазами рыжего, голубоглазого красавца. Одет тот был с намеком на роскошь, но не дотягивал, и представлять его Говарду никто не собирался. Не сильно родовит, не сильно знатен, мелкая шелупонь. Юноше оставалось лишь издалека пожирать взглядами принца, но делал это он так огненно, так страстно, так сладостно моляще, что привлек внимание. - Кто это? – кивнул Говард Рокку. Тот переспросил у кого-то и ответил: - Шевалье Мирей де Морель. Никто. Младший сын, род угасающий, бедный, бесполезный. - Пусть позовут его, - бросил принц. Оценивать людей он умел и видел перспективы. «Никто», с красивым и порочным ликом, бедный, настойчивый, выбравший его, мог стать преданным и верным слугой. Льстили эти горячие взгляды и неприкрытое в них предложение. Не как другие, задающиеся и пока еще не прельстившейся его силой, а сразу отдающийся и признавший. Как полыхнул красавчик, когда ему передали позволение принца, каким счастливым взором облил его, как споро взрезал волны людского моря, чтобы оказаться у его кресла, это все восхитительным бальзамом окатило душу Говарда. - Кто вы, юноша? – благосклонно поинтересовался, принимая нижайший поклон и новый восхищеннейший взгляд, будто тот видел перед собой божество. - Шевалье де Морель, к вашим услугам, ваше высочество, - с благодарно потрясенным выдохом протянул красавец, умело играя голосом, добавляя в него столько приятных и соблазнительных нот. Это был его шанс, и упускать он его не собирался. Понять, что привлекает и нужно принцу, заинтересовать его, пообещать все, что угодно. Только бы подняться. Сжигать его высочество огнем влюбленных взглядов, краснеть скулами, прикусывать губы, искать, за что зацепиться. И ведь не так сильно кривя при этом душой. Принц был красив, обаятелен, молод, не какой-нибудь старый, вонючий, жирный вельможа. Последним дураком и бездарью надо быть, чтобы упустить его. Рокк насмешливо посматривал на юнца, голодно и страстно вцепившегося в его господина. Корыстный, развратный, тщеславный. И как только принц это не видит? Второй сезон уже красавчик пытается прилипнуть к кому-то при дворе, как ему нашептал слуга, продает себя направо и налево. Ценителей не находится, выбирают других. Каков же пыл, ведь на все готов. Купится ли на это его высочество? Подберет? Говард вежливо расспрашивал шевалье, разглядывал его, украдкой сравнивал с сидящими неподалеку миньонами брата. Принарядить, добавить манер, уверенности, горделивости, манерности и тот вполне будет на уровне. Красивый, статный, высокий, с богатой толстой рыжей косой, порочно пухлыми губами, режущей голубизной глаз. Сырой материал, но годный. Главное, голодный и продающий себя с потрохами. Церемонимейстер объявил следующего вошедшего. Рокк, наклонившись, добавил немного данных о входящем, и тут Морель, решившись, негромко, коротко дополнил еще парой скабрезных и неприличных слухов. Ооо, это стало его звездным часом. Он встретил самого благодарного слушателя. Казалось, шевалье знал про всех какую-нибудь порочную гадость. А принц благосклонно поощрял его в злословии, все более дозволяя не стесняться. Рокк поднял глаза к потолку. Они нашли друг друга. Уж он-то знал, как Говард не равнодушен к сплетням, и чем хуже и мерзотнее, тем тому интереснее. А Морель оказался поистине кладезем. Уже увереннее приблизившись к принцу и нашептывая, вторя серьезностям Рокка про входящих всякие «интересности». *** - Ооо, Ваша светлость, вы сегодня ослепительны! - воскликнул редактор правительственной газеты, заметив герцога Арментье, почти в одиночестве остановившегося у зеркала перед входом в бальную залу. Большинство придворных уже прошли внутрь, торопясь представиться принцу, так что сейчас в приемном покое было малолюдно. Месье Рогро внимательно и остро окинул взглядом наряд герцога, чтобы подробно потом рассказать о нем в редакторской колонке. Читательский интерес к его светлости не затухал никогда. Слухи о нем, новости, выбор костюмов, украшения, многозначительные и таинственные обрывки его фраз и мнений. Что-то новенькое, что тут же принимались копировать придворные, а купцы наводнять рынки столицы. Сегодня герцог был в белом. Обтягивающий тело камзол с небрежно, не до конца затянутой шнуровкой на груди, и высоким воротником стойкой. Узкие штаны, заправленные в сапоги выше колен. И нити жемчуга. Много. На шее, запястьях, в волосах, отделке обшлагов, ворота, голенищ. Как же это все эффектно играло на нем, подчеркивая серебро локонов, забранных в высокий хвост, и колдовскую зелень глаз. - Чувствую, завтра придворные скупят весь жемчуг в лавках, - улыбнулся Рогро. - Ах, нет, - герцог благосклонно кивнул ему, протянул руку для пожатия или поцелуя, тут уж каждый мог решить, каким путем манер сегодня идет, - я так сожалею и так грустно, но здесь я останусь без последователей. Редактор не отказал себе в удовольствии прижать его руку к груди и после поцеловать длинные, ухоженные, унизанные перстнями пальцы. Легкий флирт с самым недоступным соблазнителем двора. - Почему же, ваша светлость? – поинтересовался, уже понимая, что это неспроста и сейчас он получит намек о закрытой информации. - Вы же знаете, что поставщик жемчуга у нас Южные колонии, - легкомысленно, будто небрежно протянул герцог, укрощая капризный локон, не желающий ложиться в идеальный порядок прически. - А им теперь долго будет не до торговли, - вздохнул, сожалея. - Ужас и разорение. Эмиссар новый разбирается. - А его высочество только что оттуда… - Рогро ловил мысль на лету. В отражении зеркала встретившись со ставшим на мгновение острым и холодным взглядом герцога из-под длинных ресниц. Несколько секунд, и его светлость опять вернулся к образу легкомысленного красавчика, озабоченного прихотливой ровностью жемчужных ожерелий. - Позволите сопроводить вас в зал, Ваша светлость? – пряча задумчивость под светскость спросил редактор. - Не откажусь, - герцог величественно кивнул и проследовал с ним в зал. - Редактор правительственной газеты, - откомментировал Рокк нового появившегося в дверях. Принц внимательно вгляделся во входящего и вдруг криво усмехнулся: - Чувствую аромат шлюх, - замечая следом за ним знакомого с ночи красавца. Рокк сжал губы, пряча усмешку, а Морель зримо спал с лица, делая шажок за спинку кресла его высочества. - Его светлость герцог Анри Арментье! - возвестил распорядитель. Рокк наблюдал за хозяином, моментально окаменевшим в королевском величии. Будто и не он только что был так беспечен словом. - Ты знал? – одними губами поинтересовался у него Говард, наблюдая, как придворные расступаются, пропуская белоснежную фигуру к Правительственным креслам. - Нет, Ваше высочество, - почти не соврал граф, ведь тот не уточнил «когда». Гордый Драк, любовник его брата - принц так же, как и Рокк накануне, заметался мыслями в раскрывшейся бездне вариантов интриги. Каперство, война в колониях, лживость губернатора или распутство Герхардского миньона, угроза или ошибка, что за игра? Кто ведет партию и какова цель? Брат оживился, отвлекаясь ото всех разговоров и приветливо наблюдая за подходящим любовником. Слишком неотрывно и тепло, чтобы не поверить во все слухи. Герцог видел все. Упиваясь происходящим. Смятение, растерянность, замершее каменное изваяние принца. Он мог догадаться, что тот бросил в короткий момент, пока его не представили. Может, и не до слова точно, может, и крепче в выражениях. Но сопоставимо с гримасой, промелькнувшей на лице Говарда. Раскланиваясь, целуя руки дамам, но целенаправленно и без излишних задержек, Анри пересек залу, оказываясь у возвышения. - Ваше величество, - поклонился Правителю, сосредоточившему на нем все свое внимание при его появлении. Что конечно же свяжут, как всегда, с постельными желаниями, а не с дружеским расположением. - Ваше высочество, - следом поклонился и принцу. Со стороны, казалось, почтительно и уважительно. Но совершенно иронично для тех, помнивших все его слова с ночи. - Я счастлив приветствовать доблестных защитников порядка и процветания наших колоний, - высокопарно произнес, пряча ото всех, кроме принца и Рокка, насмешку. - Это бесценно. Скользнул на мгновение пальцами по жемчугам. Намекающе и многозначительно. Сразу продемонстрировав свое место на игровом поле. И повинуясь повелительному жесту Правителя, поднялся меж потеснившихся миньонов к его креслу, становясь рядом и наклоняясь к его плечу, погружаясь в беседу только для них двоих. Деловую, но зная, что со стороны это выглядит, как любовное воркование. Еще бы, при его изящно склоненном стане, пальцах, пробежавших и потянувших шнуровку камзола, ослабляя, скользнувших на плечо Правителя жемчужинах подвески. И конечно же он не преминул бросить короткий, будто горделивый и дерзкий взгляд на внимательно провожавшего его глазами принца. Невыносимо соблазнительный мерзавец, безжалостный провокатор. Рокк не уподоблялся своему господину и не впивался внимательным взором в передвижения герцога. Он следил и за залом, и за Говардом, отвлекал его новыми сведениями о подходящих засвидетельствовать почтение. Но эти вдруг томно-воркующие: «О нееет, Ваше величество». Тоном, от которого густеет воздух и намеками заволакивает разум. «О дааа, Ваше величество, я буду, как прием закончится. У вас.» Они не могли пройти мимо ничьего слуха. И Рокк отчетливо понимал, для кого эта демонстрация. Эта показательная бравада. Этот неприкрытый, жирный намек – ночная кукушка дневную перекукует. Он чувствовал, как напрягается принц, злится, раздражается. Он знал его лучше всех. Он ощущал разливающиеся в воздухе почти звенящие недовольство и ярость. Принц не пропустил ничего и все отметил. Резавшие глаза жемчуга, оскорбительно намекающие на его поражение в колониях. Изящно и невинно, не придерешься, тот унижал его. Внимание брата, прикипевшее теперь только к одному. Бесстыже и ласково проскользившие по сапогу герцога, пока тот поднимался к Правителю, ладони одного из миньонов того. И место – не в ногах Герхарда, а у плеча, на одном уровне, на ступени выше его. Не второй уже, а третий? - Черный вдовец, - все так же прячась за спинкой его кресла, прошипел Морель. Страх, зависть, возбуждение, оскорбление – все в одной интонации. Насыщенно. - Что? – переспросил принц заинтересованно. - О, вы не знаете? – зашептал шевалье. - Его светлость уже дважды был женат. За северными конунгами. Оба наслаждались его прелестями не более нескольких месяцев. Первого супруга убил тот, кто стал вторым. Но вскоре сам умер от какой-то болезни. Арментье получил земли и рудники с серебром и драгоценными камнями, - чуть не поперхнулся негодованием. - Говорят, он - ведьмак. Его величество мудр, второй год уже пользуется им, но не связывает себя обязательствами. А этот ведет себя, будто уже венец супружеский надел. Все его ненавидят и боятся. Как же хотелось наговорить побольше гадостей про того, кто так привлек внимание принца. Отвратить от него. Вот тут допуская нежданную ошибку, провоцируя интерес еще сильнее. Ладонь Рокка, слышавшего все, сжала плечо шевалье, пытаясь остановить, дать задуматься. Замолчать. Герцог же тем временем спустился в зал, тут же погребенный пучиной закружившихся вокруг него дам и кавалеров. Поклонников, просителей, алчущих внимания и благоволения. Ненавидят и боятся? Пальцы принца уже бы разодрали всю обивку, не будь она нова и крепка, с таким раздражением он вжимался в нее. А Морель только подливал масла в огонь. Наверняка это были и зависть к вниманию, и негодование при виде подобной дерзости и бесстыдства. Живые реакции, которые так умело раздувал его светлость, будто досконально знал, с кем играл. Но его высочество не мог увидеть это отстраненно и взвешенно, как видел Рокк. Он велся, реагировал, делал то, чего, по-видимому, и добивался коварный вельможа. И вмешаться ни во что граф уже не мог, поздно. - Пойдем, - принц поднялся, зовя Рокка с собой. - А ты останься тут, - бросил Морелю, сходя в зал, совсем не такой приветливый и игривый к нему, как к герцогу. Говарду церемонно кланялись, держась на расстоянии, только прикидывая, на что он способен и какой от него может быть прок. Прагматично, и от этого чертовски обидно. А ведь этикет не нарушался. Но ощущение, будто они тут изгои или какие-то провинциальные новички на первом своем балу, опять навалилось на принца. И понятно, почему он все резче печатал шаг, ускоряясь, прорезая этот холод, следуя к белому силуэту, беседующему сейчас с посланником северян. Одним из их Домов, с кем так трудны и неровны отношения, где в любой момент может начаться междоусобица. Северянин, заметив их, тут же растворился в толпе. - Вот как, - шипяще протянул принц, - вы не опасаетесь, милейший герцог, что такое близкое общение может привести к измене? Что он имел в виду? Преступление против страны, караемое заточением или казнью, или против чести его брата, наказываемое, как ему казалось, не менее жестоко? Рокк молчал, веско и давяще возвышаясь за его спиной. Его бы воля, они бы не подходили и не заговаривали. С тем, кто любое слово может перевернуть, обесценить или, наоборот, придать ему совсем не желаемый вес. Он бы вел эту партию по-другому. Игнорируя. Выжидая. Дожидаясь роковой ошибки. И вот тогда бы уже использовал ее во всю силу. Но его советы не нужны сейчас принцу, впрочем, как не были нужны никогда. Он должен защищать его, а не мешать набивать синяки и шишки. Так что оставалось только равнодушно и невозмутимо посматривать на герцога, отмечая каждое его движение, интонацию, фразу, пока не станет совсем опасно. Этот шипящий голос за спиной, так напомнил Анри тембром ненавистный голос прежнего Правителя, отца принца. От которого мурашки коротко пробегали по загривку. От которого хотелось убить. Но он повернулся со сладкой, томной улыбкой. - Даже не знаю, Ваше высочество, что может быть ближе к измене стране – невинный флирт с красивым мужчиной или опустошение некогда богатой провинции, - наслаждаясь, герцог смаковал повисшее молчание, удар откровенностью фраз. Выпад, безопасный для всех. Вокруг никого. Этот закуток зала достаточно уединен. Не зря был выбран для беседы с северянином - серьезной, сложной, и совсем не о любви. Несколько мгновений сейчас здесь можно побыть откровенным. - Но, впрочем, я признаю, что ничего не понимаю в политике, - еще обольстительнее улыбнулся принцу, и заодно монолиту брони Рокка за его спиной. - Это так скучно. Приемы и балы – вот что прелестно. Ради вас так роскошно все утроили. Почему вы недовольны? Так напряжены? Танцы, возможность флиртовать, веселиться, дорогие вина и легкие закуски. Все ради вас. Вы хотите снискать славу неблагодарного? Он чуть повышает голос, замечая, что к ним уже прислушиваются. Короткий миг уединенности прошел. На публику. Изящно. Соблюдая все приличия. Возвращаясь к игре. - Пригласите меня на танец, ваше высочество, - завлекательно протягивает, шагнув ближе к принцу. Окутав его запахом горькой полыни и сладких восточных трав. И тот вспоминает, наконец, где чувствовал этот аромат. На брате, когда тот обнял его вчера. Вот что стерло привычную холодную свежесть их матери. - Слишком много чести, - шипит Говард надменно. Уверенный, что его удар и оскорбителен, и неотразим. Пусть эта вельможная шлюха знает свое место. - Оу, какая жалость, - иронично вздыхает герцог. - Тогда пойду, приглашу редактора газеты. Минувшей ночью случилось столько всего интересного, и про многое еще никто не знает. Поддевает многозначительно и намекающе. Шутливый шантаж. Вывернуть происшествие в ночном заведении можно, как угодно. И свидетели, пока новость обрастает слухами, найдутся. А со стороны все выглядело совсем не так, как знают они трое. Событие может оказаться и смешным, и анекдотическим. Нужна ли вновь прибывшим сразу такая слава? Да, угроза. Но не грязнее, чем эта принцева попытка оскорбить его пренебрежением. Ядовитая штучка. Знает, как показать острые зубки. Рокк не верит, что герцог вот прямо все расскажет кому-то про эту ночь. Для его престижа это тоже может стать уроном, слухи ведь штука обоюдоострая и не надежная. Слишком не верная. Никогда не можешь предугадать окончательный результат, даже будь ты интриганом высочайшего ранга. - Позвольте мне вас пригласить на танец, ваша светлость, - граф выступает из-за спины принца, чуть склоняется в строгом полупоклоне. Ему есть, о чем переговорить с ним во время этого раута. Пусть только тот согласится. А если нет… Он слишком хорошо знает принца и его самую вероятную реакцию. Болотная, топкая зелень глаз обегает его снизу-вверх, сверху-вниз, все более пренебрежительно. Его это не способно задеть. Он всего лишь сделал ход и прекрасно понимал свои риски. - Я не знаю, с чего у вас сложилось мнение, граф, что мой вкус настолько дурен, - надменное, ядовитое высокомерие с полным набором поджатых губ и вздернутого подбородка. Вонзенный каблук в некое неподобающе-неприятное насекомое. И таким ты можешь быть, герцог-Драк-мара. Убийственно оскорбительным. - Пойдемте, - принц едва слышно фыркает, такие сцены радуют его. Унижение, и не важно кто-кого, главное красиво и остро. Зло сжимает запястье Арментье и дергает его за собой, вводя в круг танцующих. Рокк невозмутим, но улыбается про себя. Угроза снята. Все же принца порой так легко направить в нужном направлении. Хотя, спасая от одной, он погрузил его совсем в другую. Патовая ситуация. Скрестив руки на груди, граф принялся наблюдать за продолжением игры. Танец был переплетением ряда фигур, переходов, поддержек. Возможностью прикоснуться, обнять, прижать, что-то шепнуть. И то, что происходило между принцем и герцогом, невинным назвать было никак нельзя. Да, Рокк знал, что намека на страсть там нет и в помине, только злость, оскорбление и гнев его хозяина. Но со стороны все выглядело совсем по-другому. Слишком резкие и грубые захваты, жгуче страстные, чересчур тесное соприкосновение тел, напряженный, не слышный никому кроме двоих, и от этого кажущийся совсем неприличным, шепот. Рокк нахмурился. Чего добивался его светлость? Чтобы вот сейчас разразился скандал, и Правитель вышвырнул их в очередную ссылку? Что ж, он был близок к успеху. Все казалось попыткой принца, по обычаю всех младших братьев, отобрать у старшего его игрушку. И если в детстве это получалось, и старший отдавал свое, то теперь это становилось сомнительным. Не то время, не та игрушка. Граф посмотрел на Герхарда, но тот был занят разговором с несколькими умудренными летами сановниками. Вроде равнодушен. Но было ясно, что эти же самые серьезные старички не преминут указать ему на происходящее, привлечь внимание. Банка скорпионов. - О, не так страстно, ваше высочество, - поморщился в конце концов герцог, опять болезненно сжатый в жестких тисках рук принца. Тот прекрасно танцевал, но мстил ему каждым касанием. Или демонстрировал свои желания? Анри умел читать души и видел все, чем бурлит нутро его высочества. Все неосознаваемые противоречия, сила и слабость, каприз и жажда. Ничего оригинального, от того и раздражающе противно. - Вы чересчур самоуверенны, герцог. Я не мой брат и не покупаюсь на смазливое личико, - прошипел Говард, веря и не веря сам себе. Этот человек будил слишком много эмоций. Раздражающих, в чем-то даже болезненных. - Ну да, ну да, вспомним вчера, - горлово хмыкнул Анри, вырываясь из хватки рук и переходя к другому партнеру, на несколько па, затем возвращаясь обратно. Передохнув в нежных и деликатных объятиях. - Я хотел тело шлюхи, вы от нее не отличались, за сколько продаете себя в том вертепе? Герхард в курсе? От северных рудников доходы упали? – не заметив даже, с кем провел эти мгновения перехода, прижал герцога опять к себе. Роняя оскорбление за оскорблением, пьянея от тепла и аромата напряженного тела в руках. - А вначале вы мне показались даже милы, - невозмутимо произнес Анри, - не волнуйтесь так, ваше высочество, шлюх вокруг много, кто-нибудь вас утешит, если найдут, что с вас взять. Принц полыхнул, услышав в словах намек на его денежные потери, резко сжал загривок партнера с хвостом волос, пользуясь свободой танца, оттягивая назад голову, в бешенстве выдыхая в приоткрытые, карминовые губы: - Вы странное существо, вызываете желание или выебать вас, или убить. - На то и другое ответ - нет, - зелень глаз герцога режуще полыхнула в расширенные зрачки Говарда, а пальцы с острыми, полированными ногтями впились в руку, прочерчивая три глубокие царапины. Зачем же принц так ведется, негодовал Рокк. Почему не осторожен и не способен сдержаться? Герцог выигрывал, вчистую. Красиво, картинно, финальным аккордом вырвав руку из пальцев его высочества и, гордо вскинув голову, бросил его в центре круга, при неоконченном танце. А тот еще и сжал свою ладонь второй, будто желая сохранить тепло касания. Что теперь раздуют сплетники? Какова будет реакция Правителя? Мара взял свой реванш за колонии. Граф нагнал принца в тихой зале зимнего сада. Тот сидел на скамье, продолжая баюкать руку. Не сожаление по теплу было это. Рокк взял ее в свои ладони. Глубокие царапины, еще кровоточащие. Мара оставил свой ядовитый след. Плеснув на платок из бокала, стоявшего на недалеком столике, вина, Рокк промокнул раны. - Он красивее меня? – поинтересовался принц. Сполна вкусив пьянящее колдовство герцога, осознавая, как попал его брат и не понимая пока, как переиграть этого ведьмака. - Нет, ваше высочество, - совершенно честно ответил граф. Мара брал совсем другим. Рокк сочувствовал своему господину, но желал оказаться на его месте. Быть в этом танце. Пить этот яд. - Вы - самый прекрасный, мой господин, - Морель, незримо следивший за принцем, подслушивавший, решающийся, наконец собрался с духом и стремительно вывернув с соседней аллеи сада, бросился на колени перед Говардом, обнимая его ноги и влюбленно глядя снизу-вверх. - Готов это доказать? – сощурился принц, болезненно сжав его подбородок. - Да. Всегда, - решительно выдохнул шевалье. Ответив стоном удовольствия и на то, как его высочество поднял его, болезненно накрутив на ладонь толстую косу, дернул за собой, таща в свои покои. Готовый выдержать все, понравиться так, что принц не откажется от него долго-долго. Выслужить себе привилегию стать его миньоном. Стереть образ всяких белобрысых блядей. *** Главного казначея Говард принял на следующий день. Старый сановник сразу отозвался на приглашение, не позволив себе оскорбить принца промедлением. А его высочество знал уже все о слабостях и предпочтениях того, встречая графином с великолепным, выдержанным вином. Поклоны, вежливые отнекивания от угощения, веские уговоры и, наконец, оба сидят за кофейным столиком, с бокалами, приступая к беседе, как настоящие друзья. Рокк скучающе устроился у окна, внимательно слушая, но демонстрируя полное отсутствие интереса к обсуждаемому. - Господин Фран, мне так нужен ваш совет, - обаятельнейшим соловьем разливался принц, после выпитых казначеем нескольких бокалов, под абсолютно дежурную беседу. - Моим покоям необходим ремонт, - скорбно вздохнул, обведя рукой старую отделку. - Но дела мои сейчас, скажем так, в некоем временном непорядке. Как думаете, если я обращусь к его величеству, он дозволит мне выделить некую сумму из казны? Или сейчас не лучшее время для подобных трат? При отце, помню, ресурсов было очень мало. Но я посмотрел тут, в остальных частях дворца все так шикарно стало. Под вашим чутким руководством порядок наступил? Казначей шумно вздохнул. Похвала принца была очень приятна. А ностальгия вернула во времена прежнего Правителя, когда было намного спокойнее. Меньше контроля. Меньше требований. И никаких пришлых выскочек, диктующих свои правила и влезающих во все. Принцу Фран симпатизировал куда больше, чем его брату, понимая, что при власти того, все бы стало как раньше. От того и готов был искренне делиться своей болью и недовольством. Аккуратно, конечно. Но почти без утаек. - Ваше высочество, благодарю за столь высокую оценку моих скромных способностей, - наслаждаясь чудесным букетом вина, ответил казначей. - Но, к сожалению, все это не моя заслуга. Да, казна полна. Да, проведен ремонт. Воплощено еще несколько важных проектов – дороги, мосты, все как хотел ваш отец. Только это благодаря щедрым займам. Мы в долгах, ваше высочество, перед одной персоной. И просьба помочь с ремонтом к вашему брату равносильна обращению к этой персоне. А нужно ли это вам, ваше высочество? - И кто же у нас столь благородно жертвенный? – поинтересовался принц, желая услышать имя мецената короны. Кого нашел брат, чем заинтересовал? Из гильдии купцов кто-то? Или из соседних государств? С халифатами сделки затеял? - Наш кредитор, - казначей вздохнул, - герцогство Арментье. Принц безудержно расхохотался, - Ого, да брат хорошо устроился, ебет эту шлюху, а тот ему еще и приплачивает за это. Герхард – молодец! - Тише, прошу вас, ваше высочество, - Фран нервно оглянулся. Хотя было видно, что шутка находит отклик в его сердце. Неприятно, когда тебя держит за задницу белобрысая сучка, совсем недавно коленями протиравшая полы и приковываемая к колоннам зала на потеху придворным. Ох, и много мог рассказать казначей принцу, пожелай тот только слушать, и сними еще кувшин вина все запреты с языка. - Да, да, простите, Фран, - будто бы озаботился его беспокойством принц, замолкая. - Ну, ничего, потерпите немного, мой брат непостоянен. Ему скоро надоест, и он найдет повод избавиться и от долга, и от этой докуки. Вы же знаете, как он часто меняет миньонов. Хитрил Говард, чувствовал, что казначея так и распирает рассказать много чего, поощрял его, вплетал в сеть доверительности. Вот это он умел, когда было нужно. - Ах, ваше высочество, - скорбно произнес Фран, - ничего-то вы не знаете. Берегли вас от этого. Долгая история у нынешнего Арментье с вашим родом. И видя, с каким неподдельным вниманием принц впился в него взглядом, наливаясь щедро подливаемым вином, разоткровенничался. Видно, давно хотелось, да не перед кем было, наболело. Разъедало некоей пикантностью и негодованием. А вернее, сопричастностью к грязной истории. Слушать никто бы не стал эту грязь, а его высочество вот как заинтересовался. Ну, и ободрял себя доводом, что тот должен знать все. Пусть и неприглядное, но касающееся его семьи. - Если позволите, милорд. Отец ваш был дружен с отцом нынешнего герцога. С детства. Всю юность, молодость, зрелость. Горячие оба, красивые, сильные, простите, ваше высочество, шаловливые. Сколько дам соблазнили, сколько проказ устраивали. Ни в чем удержу не знали. Потом солидные стали, остепенились, но угодниками женскими так и остались, - улыбнулся понимающе и тут же посерьезнел. - Когда с герцогом Фьорном трагедия произошла - разбойники напали и убили, - Правителя как подменили. Тяжело переживал потерю друга, еще раз простите, ваше высочество, пил ужасно, беспробудно. Но долг свой помнил. Мальчишку, нынешнего герцога, приказал привести во дворец, в воспитанники взял. Заботиться, опекать, такая милость огромная. Благородство. И малец казался чистым ангелом. Все придворные ахали и умилялись, сочувствовали горю. Белоснежный такой, тонкий, как тростиночка, глаза огромные, невинные. Только гнилой, оказался, ядовитый, ледяной. Злой и коварный звереныш. Отец мало времени, видно, ему уделял, все в столице, за делами, а тот рос, как дикий репей. Не знаю уж, кто его воспитывал. А Правитель это все чувствовал, пытался теплом его переменить, ни на мгновение от себя не отпускал. Но тот только наказания воспринимал. Тут Фран сладко прикрыл глаза вспоминая, как это было. Каким нестерпимо соблазнительным выглядел подросток. - На цепь его сажал, у ног своих на колени ставил на приемах, в бальной зале у колонны подвешивал закованного, но не бил, голодом не морил. Жалел. Все время при себе держал, и днем, и ночью. Многозначительно посмотрел на принца, но тот сделал вид, что намеков не понимает. Хотя род наказаний как-то не вязался с воспитанием юного вельможи. И привыкшему к грязи разуму уже все стало ясно, но пусть казначей проясняет сам эти крайне пикантные события. - Виноват во всем мальчишка сам был. Ведьмаком тогда его и прозвали. Глядел так, что замораживал, языки отнимались, гвардейцев охраны до ран мог забить всего лишь на фехтовальных занятиях. Его величество околдовал и от дам отвратил, - совсем тихо и веско произнес, глядя в глаза принца. - Я понял, понял, - успокаивающе махнул рукой тот. Его, предпочитающий женские ласки, отец вкусил мальчишеского тела и увлекся. Вот так это звучало. А зная теперь Арментье, Говарда это совсем не удивило. Шлюхой, значит, с детства был. - А потом из посольства заграничного вернулся ваш брат… Говард приподнял бровь, вот как, история еще не кончилась, становилось все занимательнее. - …И заметил мальчишку как раз прикованным. Самовольно приказал освободить, жестко с отцом говорил. А маленькая дрянь уже в него клещом вцепилась. Взгляды такие, будто мороза-то поубавилось. Рассорил Герхарда с Правителем, вас тогда отец хотел наследником объявить, лишить старшего сына короны. Возненавидел родную кровь из-за белобрысого стервеца, - горестно вздохнул Фран. Ого, какие страсти. Вот кто чуть не стал для Говарда проводником на трон. Любвеобильная белокурая бестия. Принц тоже вздохнул, сорвалось тогда что-то. А казначей, приняв это за сочувствие, продолжил: - Но пить Правитель так и не бросил, ведьмак этот провоцировал. Каждый вечер в покоях закрывались. Вот и не выдержало сердце отца вашего, в ночь одну скончался. Не успел непоправимого сотворить, наследника обидеть, Герхард взошел на престол. А мальчишку в монастырь или академию какую-то далекую отправил. Забылась история. Не ожидал никто больше возврата. Но вот больше чем полтора года назад, был Герхард с визитом в Нинеи, и... вышел утром из спальни с его светлостью Арментье. Как тот туда попал, охрана сказать не может. Но теперь у брата вашего он, почти все время рядом, и днем, и ночью. Ведьмак, - выдохнул, как обреченно припечатал обвинением. - Какая интересная история, - задумчиво протянул принц, разлив остатки вина по бокалам и принимаясь выпытывать у казначея, а не готов ли тот лично предоставить ему займ. Рокк же замер у окна, смерзшись нутром. Для этих сластолюбивых дураков все было просто и грязно порочно. Но он-то догадывался о другом. Откровенно видел в рассказанной истории ужасающую правду. Есть мары обычные, по воле Ордена лишающие жизни вельмож, родовитых аристократов, богатейших купцов. Но есть легендарные единицы – Королевские мары, те, кто вкусил голубой крови, убийцы первых – правителей, конунгов, халифов, императоров. И этим болтунам, смакующим развратные подробности, не догадаться, что обсуждают они преступление, циничное убийство. За что юный герцог возненавидел Правителя, можно только догадываться, но это была первая жертва королевского мары. Орден принял его, одарил защитой. Сколько еще крови на этих смертоносно-нежных руках? И единственная ли та была, голубая? Не под ударом ли сейчас светлейший Герхард, так близко подпустивший мару к себе? Только в эти мгновения осознаешь, как глубоко запустил свои щупальца Орден в мирскую власть. Как мощен, что ему нет преград и нет от него защиты и спасения. И как самонадеянно глуп был он, Рокк, посчитав, что быть охраной принца выше и почетнее, чем орденского вельможи. Вот где настоящая власть и сила. В полуха граф слушал, как принц и казначей сговариваются о личном займе, уже зная, что как только тот передаст деньги, тут же сгинет на дне столичной реки, как не осознающий, что выбалтывает слишком опасную тайну.