atrium mortis: клинок метатрона

Брат Мелькиаль спокойно раскладывал с помощью телекинеза необходимые предметы: скальпели самых разных размеров, пилы, зажимы и колбы для анализа. Чан впервые в своей жизни увидел вскрытие, поэтому даже обычные действия вызывали у него огромный интерес. Минхо стоял прямо рядом с трупом, чтобы видеть воочию все, что удастся обнаружить в теле погибшего от неизвестной болезни оборотня. Брат Аркон аккуратно прикрыл лицо молодой девушки в целях этики небольшим платком, и Чан тяжело вздохнул. Минхо немедля обернулся на него, чтобы посмотреть все ли в порядке. Охотник скривил губы: — Как думаешь, смогли бы мы спасти Камиллу, если бы сразу бросились на поиски? У девушки-оборотня, что вяло лежала на металлическом столе, были черные, как ночь, волосы, темные густые брови и нос с легкой горбинкой. Только увидев это тело, что достали из реки Хан прошлой ночью, Чан и Минхо поняли, кто это. Они никогда не были знакомы, но черты лица погибшей девушки безошибочно напоминали об Анхеле Ким-Ромерезе, главаре клана оборотней, к которому не так давно парни ходили, чтобы расследовать убийства нижнемирцев. — Не думай об этом. Мы действовали исходя из ситуации. Если бы мы искали все это время Камиллу, умер бы кто-то другой. Так… Так бывает. — С едва скрываемой печалью ответил Минхо. Чародей смотрел на то, как чувство ответственности гложет Чана изнутри, как изнурен его возлюбленный всеми этими событиями. Это расстраивало и его тоже. — Мы лишь должны убедиться, что их смерти не были напрасными… «Фиксируем повреждение кожных покровов: общее посинение, трупные пятна в области спины и задней части поверхности ног, царапины на лице и руках…» — начал Мелькиаль, будто его совсем не волновали никакие заботы, кроме работы. Аркон записывал в толстый фолиант, который потом присоединится к миллионам таким же в архиве. Чан подошел ближе к телу, что вздулось от долгого воздействия воды. На запястьях и пальцах были заметны мелкие царапины, которые, скорее всего, выглядели намного больше до воздействия воды и разложения. По задней части тела особенно часто встречались трупные пятна, будто девушка долгое время после своей кончины пролежала именно в такой позе — лицом к небу. Вот только нашли то ее в воде… Чан для себя сделал пометку в голове. «Язык вывален. Он покрыт черной гнилью. Вздут, видны красные прожилки» — Мелькиаль достал зажим и приподнял язык трупа. Ему хватило пары секунд, чтобы в чем-то убедиться и отложить инструмент обратно на поднос на столе. — «Есть вероятность проклятья. Это не записываем». На последней фразе Минхо вздрогнул и коротко взглянул с подозрением на Безмолвного брата. Те занимались свой работой, особо не отвлекаясь на мешающие факторы в виде живых людей, и все же Минхо иногда умел отключать всякий стыд. В особенности в те моменты, когда на кону стояли множество жизней. — Почему вы так уверены в том, что это проклятье? Я обыскал множество своих и ваших источников, но ничего не нашел про подобные болезни. Если бы я знал, что это проклятье, то смог бы помочь многим и предотвратить смерти. — произнес Минхо помимо воли с заметным упреком. Как по команде оба брата подняли на него свои безглазые головы. Чан придвинулся ближе к чародею, чтобы мягко обхватить его за плечо. Чан правда мог понять негодование своего парня. Они все так много потеряли, чувствуя себя абсолютно беспомощными, что даже намек на то, что всего можно было избежать — приносит боль. Аркон ответил: «Ты не нашел, потому что это не болезнь и не распространенное проклятье. Это чума. Она не описана нигде, кроме священных писаний. Только верховные эфимерные существа могут сотворить такое. Но это лишь наши подозрения. Будет лучше, если они окажутся неправдой». Минхо едва не задохнулся от раздражения, накатившего волной, а Чан рядом с ним обхватил его ладонь, мягко разминая. Охотник старался успокоить возлюбленного, пока сам пытался припомнить все, что он знал из священных писаний. — Значит те слухи из Нижнего мира оказались правдой… Кто бы мог подумать. «Мы этого не говорили. Это лишь наши подозрения. Чума приходила лишь однажды. Тогда ее сразили Разиель и Джонатан, первый сумеречный охотник» — вставил Мелькиаль. Хоть голос этого брата казался совершенно холодным и безэмоциональным, но Чану почудилось на мгновение, что в нем проскочило раздражение. Мелькиал взял скальпель, чтобы провести вскрытие. Он надавил на горло, вонзая лезвие в трахею. Сталь прошла легко, обнажая затвердевшую плоть черного цвета, покрытую красными вкраплениями внутренностей. Лишняя вода, которая набралась в труп из реки, полилась на каменный пол, пока Мелькиаль резал дальше. Вздутая кожа перестала легко поддаваться, а скальпель то и дело упирался в твердую, пораженную неизвестной болезнью, плоть. Мелькиаль отложил инструмент, чтобы на ее место взять пилу. Она легко зажжужала, а зрители отошли подальше, чтобы кусочки мертвой плоти не попали им в лицо. Хоть снаружи девушка, казалось, пострадала лишь физически, то вскрытие дало понять, что магическое воздействие, вероятно всего, и стало причиной ее кончины. Ее внутренние органы просто превратились в камень, похожий на угольки. Брат Мелькиаль продолжал резать, пока Аркон что-то записывал. Видимо Безмолвные братья решили не включать в свою беседу Минхо и Чана. Это выходило за рамки правил, потому что парни здесь были как раз для того, чтобы разобраться в природе болезни. Они здесь явно не для того, чтобы поглазеть на мертвое тело. — Как насчет некромантии?.. — невесело предложил Минхо, внимательно глядя на Камиллу. Он был почти уверен, что перед смертью она видела что-то особенное, раз над ее исчезновением так постарались, а тело долгое время прятали, прежде чем избавились. Чан едва заметно нахмурился, но спорить не стал. «Попробуй, чародей». — Ответил Аркон, не отрываясь от фолианта. Минхо даже удивился, что ему не препятствуют. Но в целом до моральных ценностей сейчас вообще нет дела. Так что Минхо потянул подальше от стола Чана. Тот совсем не сопротивлялся. Напоследок маг взял прядь черных волос Камиллы в руки, внимательно глядя на Безмолвных братьев. Аркон кивнул, позволяя Минхо отрезать клочок волос уже знакомым скальпелем. В быстром темпе оба парня покинули комнату для вскрытия, и по памяти оказались в библиотеке, минуя целый подземный лабиринт из множества тоннелей и одинаковых дверей. Минхо тут же начал чертить пентаграмму для вызова духа кусочком мела, который носил в кармане. — Расставь пока свечи. — скомандовал маг, выводя на каменном полу только ему известные символы. Чан сначала растерялся, но потом понял, что ему просто нужно достать свечи из безразмерных карманов пиджака от Дольче и Габбана, который Минхо зачаровал специально для себя. Немного пошарив в кармане пиджака, облапав привлекательную талию и наткнувшись на какой-то кактус рукой, Чан достал все найденные свечи и расставил их по периметру пентаграммы Минхо. Клочок волос лежал рядом. Когда маг сел посередине выведенного им круга, Чан отошел. Он внимательно следил за тем, чтобы все прошло хорошо, в то время как сам Минхо погружался в транс. Сеанс давался с трудом, душа не хотел разговаривать. Так бывало, когда человек умирал не своей смертью. Но Минхо был настойчив, он погружался все глубже и глубже, пока не увидел фонарь. Это ночь или раннее утро. Небо еще совсем темное. Горят фонари, вокруг деревья и скамейки. Может это парк. За спиной чувствуется присутствие. Не страшно, потому что есть острые когти и смертоносные зубы. Появляется ощущение преследования. Чем быстрее идешь, тем больше оно усиливается. Накатывает паника, нужно успеть домой, иначе папа будет ругаться. — Не бойся, обернись. — шепчет Минхо. Чан неподалеку испуганно дергается от того, как сильно меняется голос его любимого. Он теперь низкий и шипящий. Останавливаешься. Не хочется поворачиваться. Шагов не слышно, но точно знаешь, что позади кто-то есть. Это не просто человек или оборотень. Энергетика бешенная, кажется, что это просто огромный поток, который готов снести с ног. — Я с тобой, не переживай. Оборачивайся. Медленно получается оглянуться. Темно. Глаз касается мокрая рука, покрытая язвами. В нос забивается запах кисло-сладкий, словно разлагающегося тела. Лба касаются дурно пахнущими губами, которые царапают кожу. Голову начинает жечь, по телу разгорается невыносимая боль. Чан видит, как Минхо начинает кривиться от боли, хвататься руками за лицо, будто хочет что-то стереть. — Минхо?.. — шепчет охотник, подходя ближе к пентаграмме. Маг стонет и начинает задыхаться, погруженный в предсмертные воспоминания Камиллы. Он не может понять закономерность этих отрывков памяти, они рандомно вырваны, искажены и, кажется, совсем не имеют смысла. — Минхо! — кричит Чан, и Минхо раскрывает глаза. Они демонически желтые, с вертикальным зрачком, который сузился до такой степени, что едва ли был заметен. С трудом выдавливая слова из спазмированного горла, маг выплевывает: — Задувай свечи! Чану дважды повторять не надо. Он смахнул их, а те, падая на мокрый пол, тухли сами. Глядя на трясущегося Минхо, охотник мигом подбежал, чтобы заключить в свои объятия. Оказавшись в теплом и желанном плене сильных рук, чародей смог перевести дух: — Это и правда не обычное проклятье. Оно разрушает и душу, вместе с телом. Если чума… Нам нужно узнать, что было в тех самых священных писаниях. *** «…и спустились на грешную землю Ангелы да увидели, что с тварями божьими сделали изгнанные с небес. Ужаснулись приближенные к Богу, да стали очищать силой от духа дьявольского людей. Волей Божею и покровительством его Ангелы сразили Люцифера, изгнанного Богом, да раскололи его душу на четыре части. Своими руками Метатрон из кости своего бедра сотворил орудие, которым пронзил грудь не брата, а врага ныне — Люцифера. Не ведали они, что навлекли беду, да покинули землю, оставив людям послание Божье да заповеди. Осколки черной души Люцифера воплотились в четыре великих бедствия, которые люди прозвали Мором, Чумой, Войной, да Смертию. И несли те разрушения на землю, ведомые яростью Люцифера, что таилась в них. Они возглавили армии демонов да чертей — детей Сатаны. Бог узрел, к чему привели действия его воинов, и покарал их. На этот раз послал на землю он своего любимого воина — Разиеля. Чистое сияние того внушало надежду людям да веру божию. Даровал тогда Разиель людям три Орудия смерти: зеркало, чашу да Серую Книгу. В чаше Разиель смешал кровь свою, святую, и людскую, грешную, да породил новых воинов — детей ангела. И встали они на бой с бедствиями, ведомые высшей верой да Разиелем…» Минхо прокручивал этот отрывок еще очень долго в своей голове. Честно говоря, он был рад, что Безмолвные братья поделились с ним, совсем не нефилимом, такой важной информацией. Мало бы кто еще согласился распространять священные писания своего народа. Ситуация, конечно, требует исключить секреты, чтобы получить преимущество против единого врага и все же… Наступил рассвет, Чан и Минхо получили достаточно информации, чтобы обсудить ее с Юнги и Чимином. Сейчас им был необходим отдых. Конечно, они спали ранее несколько часов по очереди, чтобы не бросать работу на полпути, но как будто этого было маловато. Они возвращаются в квартиру мага даже не через двери, а с помощью портала, потому что ни у одного из них нет терпения подниматься на лифте, или, упаси ангел, ехать на такси до апартаментов. Обстановка здесь привычная, от усталости Минхо не замечает ничего странного. Дверь на месте, с виду, цветы благоухают, по гостиной и, соответственно, кухне гуляет легкий сквозняк из-за открытого окна. Чан закрывает его, недовольный холодом, пока Минхо, нахмурившись, подходит к столу на кухне. Чародей берет в руки недокуренную самокрутку и кривится от отвращения: — Я думал, что приютил вампира, а оказалось, наркомана. Ты посмотри… Чан идет к нему ближе, принюхиваясь: — О, знакомые ароматы смерти. — Ага, твой любимый лириум. Как романтично, однако. Он ведь стал причиной нашего знакомства. — игриво припоминает Минхо. Его раздражение улетучивается, стоит только вспомнить, как забавен был Чан, когда очнулся впервые в его квартире. Такой большой накаченный амбал, а струсил перед полураздетым магом, да умотал. Только ноги ведь сверкали! — Не курил я тогда ничего, сколько еще повторять… — вздохнул Чан, подходя ближе к Минхо. Охотник обнял мягко талию своего парня, губами упираясь в фиолетовые волосы, которые все еще пахли чем-то вкусным. Минхо, на его взгляд, как десерт. С какой стороны ни взгляни — всегда сладко! Но проклятый лириум… Слегка подпортил их первую встречу и выставил Чана не в лучшем свете… Минхо в теплых объятиях расплылся в блаженной улыбке, нежась. Он закидывает руки на крепкие плечи, зарываясь пальцами в засаленные кудри. Не чисто, скажете вы, но Минхо уверенно ответит: зато его. Усталость отступает, в груди разгорается мягкое пламя. Оно не жжет, не разрушает, а невинно целует сердце, заставляя биться чаще. — Бесишься? — тихо спрашивает Минхо. Он едва шевелит губами, потому что в таком тесном пространстве между ними, кажется, слова не нужны. Их души могут общаться беззвучно. Это такое сопливо романтичное сравнение, но в глубине души чародей считал именно его самым смущающим. Как будто бы Чан — его соулмейт. Чан хмыкает, колебаниями воздуха заставляя фиолетовые волосы двигаться. Охотник начинает двигаться в сторону спальни, медленно переступая с ноги на ногу, чтобы не выпустить ненароком из объятий любимого. — Хочешь этого? Неужели осмелился дразниться? — низким шепотом спрашивает Чан, наклоняясь к тут же покрасневшему аккуратному ушку. Минхо вздрагивает, когда чужие пальцы надавливают ему на поясницу, не причиняя боли, но очень явно намекая на некоторые сексуальные намерения. Как бы странно не звучал со стороны сейчас нефилим, Минхо ни разу не испугался. Он знал, что Чан может быть самым милым и понимающим бойфрендом, но также и весьма игривым сексуально активным плейбоем. Наверняка, у него набралось опыта за его годы в соблазнении. Минхо тянется чуть наверх и касается чуть подсохших от недосыпа губ. Как ни странно, не смотря на не самые лучшие тактильные ощущения, в голове взрываются тысячи фейерверков, отдавая волнами удовольствия по всему телу. Глаза сами прикрываются, а ресницы безвольно дрожат. Чан отвечает на медленный и соблазнительный поцелуй. Влажный звук раздается от союза их умелых и любящих губ — он звучит в коридоре, заставляя возлюбленных возбудиться. Дверь в спальню открывается с трудом, потому что Чан был к ней спиной, а у Минхо — закрыты глаза. И все же оказавшись в знакомой комнате, мужчины отрываются друг от друга. Минхо не может насмотреться на разнеженный от поцелуя взгляд его парня. В целом, если бы его работа включала только поцелуи с Чаном на круглосуточной основе, то Минхо согласился бы без возражений. — Я осмелюсь даже немного подерзить, потому что тебе нужен душ, милый. — с намеком проводит по чужим волосам чародей, слегка улыбаясь. В голове какая-то приятная пустота, словно совсем недавно они вдвоем не смотрели на труп. Глядя на Чана, Минхо не мог думать о чем-то другом. В особенности сейчас, когда его губ касались так нежно и сладко. Чан смеется, его глаза светятся, потому что вид у Минхо наимилейший, повесить бы эту картинку в рамку и любоваться до конца жизни. Он не противиться, осторожно выбирается из объятий, но просит напоследок: — Еще раз назови меня так. Минхо на миг кажется, что он задохнется. — Милый. Милый Чан. Любимый. Мой парень Чан, тебе нужен душ. Как и мне. Чан не может удержаться и касается губами лба, потом мягких щек, носа, прикрытых смущенно век, уголка губ — а потом наконец устремляется в ванную, оставляя Минхо сидеть на кровати и глупо улыбаться. В конце концов, они оба приняли душ. Чану даже разрешение не понадобилось, чтобы воспользоваться гелем с запахом персика — это само собой разумеющееся. Минхо в это время успел написать Джисону, чтобы узнать, куда это тот уматал, да еще и лириум просто так на столе оставил. В итоге, чародей пообещал, что вампира ждет по возвращении серьезный разговор, и отправил сообщение с красным злым эмодзи в конце. Когда Минхо вернулся из душа, полностью готовый к продолжению их недавних нежностей, то увидел, как Чан лежит на огромной кровати и грустно глядит в потолок. Ну как, потолок… Это скорее проекция неба той погоды, какая соответствует реальной в Сеуле в данный момент. Было солнечно, Минхо чуть выкрутил свет на своей магической проекции, и аккуратно прилег рядом с Чаном. Кровать приятно прогнулась, затягивая в свои метафоричные объятия. На нем халат, как и на Чане. Оба принадлежат Минхо. Чародей перекидывает руку через чужие плечи, чтобы погладить мокрые кудри. — О чем думаешь? — едва слышно спрашивает Минхо. Его тонкий и изящный палец прослеживает путь по заметным скулам, выпуклому лбу, крупному носу, выразительным губам. Чана просто приятно касаться. Любыми частями тела. Он разворачивается, чтобы ответить: — О нас. Мне жаль, что у нас не получается правильно. Как у нормальных парочек. Свидания, знакомства с родителями и… другие вещи. — Тебе не нужно жалеть об этом. Мы не в том положении, чтобы создавать порядок в хаосе, что творится вокруг. Пусть мы будем неправильной парочкой. Да и я уверен, что ты бы не захотел знакомиться с моей семьей… Чан с любопытством смотрит на чародея, повернув голову вбок и улыбается: — Как будто для меня будет сюрпризом, что один из твоих родителей — демон. Ох, неужели ты маг? Почему ты не рассказывал раньше? Минхо закатывает глаза и с улыбкой шлепает слегка по губам Чана, ворча: — Ну, не ерничай. Я имел в виду другое. Моя мать мертва уже несколько сотен лет, а отец в Аду, так что увидеться с ним было бы проблематично. Есть еще сестра, да вот только она заперта в Аду с папашей. С кем тебя знакомить — даже не знаю. — Прости, я не знал. — шепчет Чан искренне, целуя руку, которой его били. Минхо томно прикрывает глаза от этого действия и отвечает: — М, поэтому я и говорю. Не переживай, если у нас все неправильно. Разве мы уже не убедились, что мы с тобой и сами отличаемся от других? К чему нам правила? Нахуй их. Да, в этом была доля здравого смысла. Их знакомство произошло в клубе, где один из них был под жесткими приходами от наркотиков фейри. Их первый сексуальный опыт друг с другом произошел в какой-то заброшке под действиями не менее опасных галлюциногенных веществ. Ничего страшного, если первое свидание случится через пару лет после начала отношений. Видимо такова их судьба. Главная цель сейчас — остаться в живых. — Ты мило ругаешься. Почему-то это забавляет меня. — говорит Чан, перекатываясь на кровати, таким образом, что нависает над Минхо. Чародей усмехается и предупреждает намеренно строго: — Да, пока я не ругаю тебя. Не думаю, что такое тебе будет приносить удовольствие. — Я же очаровательный, как можно ругать меня? — фыркает охотник, наклоняясь вниз. Его губы с напором целуют другие, более нежные и ухоженные. Чан чувствует своим языком гладкое небо чужого рта, холодные зубы и горячее дыхание, которое вырывается вместе с тихим стоном. Минхо ерзает под сильным телом, что накрыло его от хмурого неба. Пальцы с какой-то остервенелой зависимостью вновь зарываются в кудрявые волосы, чтобы слегка сжать пряди. Минхо нравилось, что Чан не сопротивляется, когда он так делает. Наверняка ощущать, как дергают за твои волосы, не очень приятно. Но Минхо не мог удержаться. Чан медленно раскрывает халат на своем возлюбленном, словно открывает свой рождественский подарок, избавляясь от слоев ткани, что скрывает бархатную кожу. Их губы не отрываются друг от друга, пока одежда покидает тела мужчин. Минхо покрывается мурашками от легкого холода, который все еще присутствует из-за того, что долгое время было открыто окно. Чан медленно ведет путь своей теплой ладонью по груди партнера, его плечам и ребрам, которые от глубокого дыхания Минхо ходят ходуном. Липкий, но не противный звук сопровождает их разомкнувшиеся губы. Минхо, словно околдованный, глядит своими черными глазами человека, которого за последние несколько месяцев успел полюбить так сильно. Когда такое происходило в последний раз? Честно, он встречался со многими людьми, но действительно влюблялся в прошлом лишь однажды. Это была неразделенная любовь, и она быстро закончилась смертью. Минхо не мог позволить себе долгое время после этого открывать сердце кому-либо еще. Но глядя сейчас снизу вверх на Чана, почему-то казалось, что он всю жизнь жил, чтобы встретить одного несносного сумеречного охотника. В груди все сжималось от невыносимой грусти, дыхание сбивалось. Распухшие от поцелуев губы едва слышно шепчут: — Глядя на тебя, думая о тебе, мне иногда кажется, что я готов задохнуться. Чан замирает и наклоняется ближе. Нет, не для очередного поцелуя. Он трется своим кончиком носа о чужой и со смешком отвечает: — Сделать искусственное дыхание? — Нет, я не умру, не бойся. — отвечает чародей и крепко сжимает чужие бицепсы, в после ведет свои руки ниже, к чужому твердому прессу. Ноги широко расходятся в стороны, чтобы обхватить за спину Чана и привлечь к себе еще ближе. — Тебе сейчас предстоит другая работа. У Чана скрипят зубы, когда его твердеющий член оказывается прижат к чужому. Его глаза темнеют, он с явным удовольствием оглаживает объемные бедра, в плену которых оказался. Он сжимает их и растирает, словно они — его личный антистресс. И Чан соврет, если не мечтает делать так каждую секунду, когда видит Минхо. Губа заинтересованно прикушена, когда маг обнимает возлюбленного, царапая спину. Пальцы на ногах поджимаются, потому что Чан впервые сегодня касается его члена. Шея выгибается, и Минхо видит небо. Облака медленно проплывают мимо, пока низ живота обдает жаром возбуждения. Он скулит, а может это был подавленный стон, но, в любом случае, Чана это заводит. Чан с игривой ухмылкой наклоняется к покрасневшему уху, своей рукой продолжая ласкать член, пока как другая рука все еще собственнически сжимала бедро, на котором так вкусно проявлялись розовые следы от его пальцев. — Если я войду сейчас, ты готов? — У меня не человеческое тело, почему ты спрашиваешь? — слегка удивляется Минхо, смотрит на Чана и совсем не может сфокусировать свой взгляд. В прошлом все сексуальные практики проходили с людьми, которые знали его природу, потому никогда не интересовались перед непосредственным проникновением. Минхо знал, что он — дитя порока, греха и иных синоним, которыми окрестили всех магов. Он знал, что другой и не просил другого отношения к себе. В конце концов, от правды не убежать. — Это вежливость. Уважение. — поясняет терпеливо Чан, хотя сам готов уже ебать до потери сознания. Но Минхо под ним такой расслабленно доверчивый, что у парня просто рука не повернется сделать это так. У Минхо кружится голова. Он хочет ударить Чана, чтобы тот больше себя так не вел, иначе у него реально остановится сердце. А Чан тем временем приподнял бедра, чтобы проверить, правдивы ли слова Минхо. Между ягодиц у того мокро, Чан не может удержаться, чтобы не проникнуть пальцем внутрь, где тепло обволакивает со всех сторон. Член уже болит от напряжения, а Минхо становится все более нетерпеливым. Ощущая давление внутри себя, он за шею приближает к себе крепкое тело, чтобы зубами прикусить кожу. Чан рвано выдыхает. В этот раз они оба в сознании и могут контролировать свои действия. И это сводит с ума, когда они понимают, как сильно они хотят друг друга даже на трезвую голову. Член Минхо истекает, пачкает и его живот и Чана, пока последний до упора входит внутрь. В голове бьется только одно желание: ближе, ближе, ближе. Минхо, словно утопающий, хватается за партнера и ногами и руками, будто боится отпустить. — Я люблю тебя. Такое клише признаваться в любви во время секса. Чан еще ни разу этого не говорил, Минхо готов расплакаться. «Люблю» отличается от «нравишься». Тебе может нравиться спать, коты и какой-то человек, вероятно. Это чувство ни на что не претендует, оно неуверенное, осторожное. Когда ты произносишь «люблю», то даешь знать человеку, что он занимает не последнее место в твоем сердце. Здесь не будет пути назад. Они пройдут все трудности вместе. — Я люблю тебя. — отвечает Минхо, а на его глазах выступают непрошенные слезы. Такие сильные чувства к смертному наверняка уничтожат его, разрушат без остатка. Но Минхо играет ва-банк, отдает свое сердце тому, кому не суждено жить долго и счастливо. Чан зацеловывает непролитые слезы, начиная размеренно двигаться. Теряясь в своих стонах, Минхо думает, почему он полюбил так сильно того, кого переживет еще раз двести. *** — Бля, ну и что вы мне притащили? Сынмин и Хенджин, будто по команде, смотрят на Джисона, лежащего на кровати оборотня. Фейри отчего-то чувствует себя виновато еще сильнее. Он протягивает запыленную бутылку «Sanguis» вперед, будто в качестве примирения. Рюсыль выхватывает ее быстрым жестом. Девушка сегодня выглядит особенно нервно, хотя повода для этого нет. Нэиль спустя долгое время оставила ее одну, предпочитая заниматься своими делами. Но это и пугало. Без таинственной женщины в красном самочувствие самой Рюсыль резко ухудшалось. Она боялась даже думать, почему. — Я же просила украсть бутылку, а не вампира. — Он был в той квартире, не могли же мы убить его, как свидетеля. Об этом не было никакого разговора. Просто стереть ему память и отпустить. — произнес Хенджин, а Сынмин закатил глаза, смотря на то, как его друг еще и оправдывается. Если уж идешь на преступление, то с полной уверенностью в том, что делаешь. — Тц, ладно. Не возникло проблем с печатью? — поинтересовалась Рюсыль. Единственное, что могло помешать Хенджину взять вино, смешанное с кровью мага — это печать. Чародеи же не совсем глупые, они ставят специальные замки на свои личные вещи. Рюсыль был дан маленький непрозрачный пузырек, который необходимо было открыть только рядом с бутылкой вина. Девушка таинственно сказала, что он сам поймет, что делать. Хенджин и понял. Печать разрушить могла кровь мага. Или кровь его близкого родственника, например, Рюсыль. В момент кражи вина Хенджин осознал, к кому ворвался. И внезапно понял, какую глупость совершил. — Не возникло. Не могу понять только, зачем тебе понадобилось подставлять своего брата. Хенджин произнес фразу, стреляя наугад. Рюсыль могла направить их и в квартиру своего ребенка или внезапно воскресшего родителя. Но глаза девушки испуганно расширились, она вздохнула расстроенно. Теперь, казалось, она чувствует вину. — Не собираюсь делать ничего страшного. Мне лишь нужно, чтобы очень влиятельный человек в Аду поговорил со мной. Но теперь он будет думать, что его вызывает Минхо. Хенджин знал только одних влиятельных людей в подземном королевстве. — Что, ты не в почете у Князей? Сынмин хмыкнул на эту фразу фейри, но Рюсыль даже не обиделась. Она пожала плечами: — Даже если и так, я не собираюсь мириться с этим. Чародейка вскинула руку, на ее пальцах засверкали искры фиолетового пламени. Глаза изменили свой цвет, становясь желтыми. Их вертикальный зрачок смотрел прямо на вампира. Рюсыль беззвучно вытягивала из парнишки воспоминания о последних сутках. Ей не привыкать к такой процедуре. Иногда люди приходят по своей воле, желая избавиться от каких-то моментов жизни из своей памяти. Рюсыль аккуратно очищает чужой разум, режет длинную линию памяти, чувствуя кончиками пальцев жар чужой энергетики. Руку простреливает знакомой болью, а в глазах темнеет. Рюсыль успевает ахнуть, прежде чем магия на ее пальцах полностью потухает. В голове разрастается всепоглощающая боль, которая заставляет глаза слезиться. Рюсыль опирается рукой на стену, крепко держа вино в руке. Было бы глупо сейчас его разбить. — Я закончила. — говорит она, хотя не уверена в этом. Сеанс прервался так стремительно, что вероятно, она что-то напакостила в голове маленького вампира, но это не самое страшное, что она сотворила за последние месяцы. — Надеюсь, ты помнишь про наш уговор. — напоминает Хенджин твердо. Рюсыль напоследок смотрит на него и отвечает: — Тебе не мне нужно говорить это… Глупый фейри. Передай ему, когда он придет, а я уверена — он сделает это, что я люблю его. Рюсыль исчезла также быстро, как и появилась в этой небольшой душной комнате молодого оборотня. Сынмин подождал ради приличия, искоса глядя на задумавшегося Хенджина, и предложил бодро: — Слушай, а пошли по пицце возьмем? Я так есть хочу, просто как зверь. — Ты и есть… — упавшим голосом ответил Хенджин. Он, словно марионетка, тупо следует за рукой, которая его тянет из комнаты. Сынмин оглядывается на свою кровать, прежде чем закрыть дверь и бормочет: — Надо этому дурачку тоже что-нибудь захватить…