atrium mortis: клинок метатрона

Чан почувствовал себя спокойнее, оказавшись в квартире в тишине. А все потому, что Джисон поспешил убежать по своим делам — какими бы они у него ни были. Чан уже не боялся за него, ведь вампир пришел в норму. Провалы в памяти мало-помалу заполнились чем-то (нельзя утверждать, что достоверной информацией), так что он мог самостоятельно осуществлять любую деятельность с полным осознанием всех последствий. И Чан уверен, что в этот раз подросток ничего не учудит. Ну ладно, он по крайней мере надеялся. Один вампир сейчас не самая большая головная боль для сумеречного охотника. Хоть Боа и утверждала, что для мага — норма быть без сознания несколько дней подряд, пока он набирается сил, Чан все равно чувствовал тревогу. В груди словно выстроилась прочная клетка, которая сковывала дыхание, сжимала сердце. Чан мог бы поклясться, что ощущал неподъемную тяжесть, которая тянула его вниз. Это ощущение такое новое, но отнюдь не приятное. Он просто хотел еще раз услышать смех, огни в озорных глазах. Пусть бы даже Минхо ругался — все лучше, чем просто смотреть на бессознательное тело. Истинный облик чародея уже пропал, от демонского вида не осталось ничего. Минхо лежал скромно на кушетке в своей привычной, но знатно порванной одежде, потому что Чан побоялся ее снимать. «Наверное, Минхо очень разозлиться, когда поймет, что его атласная черная рубашка испортилась» — подумал Чан, глядя на местами поклоцанную ткань. Охотник поднялся с дивана, когда прозвучал таймер на его телефоне. Это означало, что нужно перевернуть Минхо, чтобы на его теле не осталось пролежней. Чан делал это с определенной периодичностью каждый день. Или, если он спал, этим занимался Джисон. Хотя, как казалось, без особой радости. Чан подошел к кушетке, мягко просунул руку под голову магу, слегка приподнимая. Под пальцами ощущались короткие засаленные волосы, которые Чан почему-то отчаянно сжал. «Он расстроится, когда поймет, сколько дней подряд он не мыл свою голову…» — успело мелькнуть в голове, когда Чан ощутил, как внутри все болит. Клетка безжалостно стискивала вяло бьющееся сердце, заставляя охотника сжимать челюсти от злости за свое бессилие. Невыносимо было видеть Минхо таким. Сам не успел осознать это, как слеза, горячая и скупая, скатилась по щеке. Чан склонился вниз, пряча свою слабость в фиолетовых волосах. Пахло, как назло персиками. Как это возможно? Спустя столько дней… Все еще этот до противного сладкий, ароматный запах. Можно ли его возненавидеть? Чан был близок к этому. Лицо намокало стремительно, а горло обжигало огнем. Когда челюсти коснулось что-то мягкое, охотник не сразу обратил внимание. И все же его что-то щекотало, так что Чан поднял голову. Длинные ресницы медленно двигались в такт приподнимающимся векам. Черные, как ночь, как смерть, глаза смотрели прямо на Чана. Любимый цвет. Цвет бездны и конца. Цвет любви и начала. — Минхо?.. — тихо позвал Чан, не веря до конца в то, что видит. Но Минхо только вяло пошевелился, сонно моргая, и хрипло спросил, передвигая сухими губами: — Чан?.. Слезы все еще бежали, в груди все еще присутствовала боль. Но сейчас Чан чувствовал себя самым счастливым человеком во всем мире. Губа, кажется, треснула, когда Чан улыбнулся. Кто бы мог подумать, что один голос мага введет его в состояние эйфории. — Ты что, плачешь? — нахмурился Минхо, когда ему удалось сфокусировать взгляд. Он заметил, как сильно покраснели глаза Чана, как сильно осунулось его мужественное лицо, и ужаснулся. Теперь и в нем разрасталась тревога, оплетая колючими ветвями шиповника. Минхо понадобилось время, чтобы расшевелиться. Мышцы как будто успели забыть, каково это, функционировать. — Нет. Я просто рад… Слышать тебя. — сказал Чан, улыбаясь. Ему было так хорошо. И так страшно. Он вдруг представил, что было бы, если бы Минхо не открыл глаза больше никогда. Больше никогда бы не произнес его имя… — А я рад видеть тебя. — отвечает чародей. Словно слайд-шоу в его голове мелькают остатки его сна, которые сейчас ощущаются словно бред. Единственное, что он сейчас знает наверняка — ему не хочется потерять Чана. Глупость, но так очевидно. Руки с тяжестью поднимается вверх. Чан все еще нависает, рассматривает жадно лицо мага, будто видит его впервые. На Минхо капает соленая слеза, он прижимает к себе Чана, ближе, к самому лицу. Холод, который успел поселиться в его теле, отступает — горячая кровь охотника прогоняет его. Обнимать Чана очень приятно. Осознавать, что это единственный близкий для него человек — больно. И Минхо хочется просто остаться в этом мгновении навсегда. Без войны, неприязни, смертей. Просто быть с Чаном. Обнимать его, смотреть на него. Держать за руку, делиться мыслями. В спокойствии! Что плохого он сделал, чтобы все это было ему недоступно? — Я люблю тебя. — почти беззвучно говорит Минхо. Ему не нужно кричать об этом, его сердце говорит за себя. Чан всем телом ощущает, что ему не врут. Его действительно любят. Три простых слова, которые способны превратить его в пыль, в безвольного раба. Лишь бы слышать это вечно. — А я люблю тебя. Слова имеют вес. Они — не пустой звук. Оба знают, что стоят на краю бездны. Может быть завтра мир исчезнет, утонет в крови. Но пока есть маленький шанс остаться вдвоем, разделить момент — они не упустят его. Их сердца связаны, разве могут они пойти им наперекор? В любом случае, им бы пришлось возвращаться в реальность. Это каждый из них понимал. — Все плохо, да? — спросил невесело Минхо, выпуская из своих объятий Чана. Тот неохотно отстранился. И не нужно было пояснять, о чем спрашивал Минхо. Конечно о ситуации с Кан Джеюном. — А как иначе. Мы создали альянс. В него вступили оборотни, пара ведьм и охотники. У фейри произошел переворот, нынешний король не захотел сотрудничать. — Что ж… Даже факт того, что удалось заручиться поддержкой оборотней, говорит о многом. Нефилимы готовы к переменам. Это всегда радует. Чан поцеловал светлый лоб, резко поднимая на руки Минхо. Тот казался легким перышком в его сильных руках. Чародей только успел испуганно ойкнуть, пока его вдруг понесли в сторону ванной. Минхо ухватился за широкие плечи, удивленно глядя на своего парня. — Давай пока не о работе. Посмотри-ка на себя, грязнуля. Столько дней не мылся, а все о делах. Как же мода, как же стиль! Минхо рассмеялся от того, как серьезно произнес последнюю фразу Чан. Ему улыбнулись в ответ. Вся усталость, накопленная за все эти дни, вмиг улетучилась, Чан ощущал себя сильным. Или это была иллюзия, но, в любом случае, хотелось отвлечь Минхо от плохого. Хотя бы на время. — Сам-то… — Не правда, я принимал душ сегодня. — возразил Чан, останавливаясь у двери в ванную комнату, которую пришлось открывать одной рукой. Он перехватил Минхо удобнее, и прошел с ним же внутрь. Эта ванная комната, конечно же, нарушала законы физики. Она казалась маленькой снаружи, но изнутри напоминала спа-салон. Здесь была и обычная душевая, которая отделялась стеклянной ширмой, и широкая ванная, напоминающая бассейн. Зеркальная стена была как раз у бассейна. В ней отражалась раковина из серого мрамора и дверь в прачечную. На борт этой огромной ванны и усадили Минхо. — Ты ведь врешь. Одежда не выглядит свежей. — скептично заверил маг, все еще не желая признавать правоту охотника. Чан быстро сходил за всеми нужными мыльными средствами до полки у душевой и вернулся, с ухмылкой спрашивая: — Снять? Конечности покалывало, кровь все еще плохо циркулировала по ним, но ее хватило, чтобы щеки окрасились в смущенный алый цвет. Минхо отвел глаза, отвечая: — Разве не придется? Или ты хотел оставить меня здесь одного? Хотел, если быть честным. Чан предполагал, что Минхо захочет остаться один, чтобы привести себя в порядок, как физически, так и эмоционально. И сам он не был уверен в том, что сможет вести себя адекватно рядом с обнаженным парнем. Его, между прочим, парнем. Об этом невозможно устать повторять. И все же, обдумав все еще раз, Чан пришел к выводу, что оставлять ослабленное тело было слишком опасно. Он поставил шампунь и мыло на край бортика ванной, на котором сидел и Минхо. — Оставить тебя? Никогда. Минхо было горячо, и он не знал, что с этим делать. Пылая от смущения, он старался не показывать это, наблюдая за тем, как Чан регулирует воду, чтобы набрать ванну. Чародей прикусил потрескавшуюся губу, глядя на свою одежду. Его руки уже двигались увереннее, но все же можно было притвориться, что нет. Ощущать слабость перед Чаном не казалось унизительным. Это вызывало противоположные чувства. — Разденешь меня тоже? Мне тяжело. Чан обеспокоенно отвлекся от своего занятия, нахмурившись. Охотник оставил воду набираться, и присел перед Минхо. Трогая его руки, ноги, он тщательно их массировал, чтобы разогнать кровь. Это почему-то рассмешило мага, он фыркнул и отвел свой взгляд, потому что боялся, что сердце может разодрать грудную клетку и убежать восвояси. — Все еще тяжело? — серьезно спросил Чан, а Минхо, с нежностью глядя на него, ответил: — Я лишь хотел, чтобы ты потрогал меня. Не нужно так волноваться. — Но я итак трогаю тебя… — непонимающе произнес Чан, все еще оглаживая икры ног своего парня. Минхо запрокинул голову к потолку и выдохнул беззлобно: — Как будто ты не знаешь, как бы я хотел, чтобы ты меня трогал. Смутился и Чан. От неожиданности он даже не смог ответить сразу. Гуляя взглядом по утомленному телу Минхо, охотник пытался оценить риски. На фоне журчала вода. — Могу себе представить, чего бы ты хотел… Но подходящее ли время сейчас? — осторожно начал Чан, а Минхо только закатил глаза, перебивая: — Его никогда не будет. Любая минута может стать подходящим временем, если мы оба этого захотим. Поведение Минхо напоминало глубокий шок, при котором люди ведут себя нелогично, но сейчас наравне с счастьем от близости с возлюбленным, он ощущал панику. Тот сон, который он видел, те чувства, когда ему сказали, что он забудет Чана. Это говорило его подсознание? Или внутренние демоны? Неважно. Минхо только знал, что ни за что не позволит этому случиться. Оборвет свою жизнь, кинется в любое пекло следом, но будет рядом. Так болезненно он не ощущал ни одну привязанность. Только ли дело в том, что больше не осталось родных ему людей? Чан раздел его, а потом разделся и сам. К тому времени достаточное количество теплой воды успело наполнить ванную. Сначала Чан убедился, что Минхо комфортно расположился в ней, а потом залез следом. Их окутал ласковый пар, который оседал на сухих волосах влагой. Усевшись рядом с магом, Чан устало выдохнул, чувствуя, как в воде начинают расслабляться натруженные мышцы. Минхо перехватил широкую ладонь, глядя на символ на ней. Очерчивая звезду своим пальцем, он спросил: — Это?.. — Метка для своих. Из альянса. — коротко поясняет Чан. Ему не хотелось говорить о работе. Божественно красивый парень совсем рядом, полностью обнаженный, так что думать о лишнем не хотелось. Это ощущалось почти что кощунством. Чан наклоняется ниже и прерывает какой-то вопрос своими губами. Им понадобилась слюна, чтобы поцелуй не казался жестким из-за засохшей кожи Минхо. Но это не стало препятствием, Чан любил этими выразительные губы просто так. Касаться Минхо приятно. Чан словно раз за разом постигал какое-то божественное провидение. Руки едва ли не тряслись от жажды потрогать все разом, прижать к себе до боли в ребрах, слиться в единое целое с этим хрупким на вид человеком, который спас разом столько людей, едва ли не жертвуя собой. Минхо ласкает чужие губы, мягко прикусывает их своими зубами, а потом чувствует, как язык Чана небрежно сталкивается с его собственным. Это бросает в дрожь, дыхание в раз перехватывает, отчего перед глазами мир мутнеет. И единственным четким объектом был и является Чан. Минхо жадно глотает воздух, чувствуя жар, спускающийся к низу живота, что поднимает его член, заставляя затвердеть. Чародей скользит взглядом по крепкой шее, сильным плечам, выраженным мышцам рук и очерченному прессу. Так много шрамов, которые стали будто родными даже ему, Минхо. Все их он любит. Всех, кто нанес их, он ненавидит. Приходится приложить немало усилий, чтобы получилось перекинуть свое бедро через ноги Чана, усаживаясь сверху. Теперь Минхо выше. Это забавляет, но горячий член Чана, который касается внутренней стороны бедер, охлаждает веселье. Пальцы сами по себе впиваются в широкие плечи, а влажные губы шепчут: — Люди не могут никому принадлежать… На этот бессвязный бред Чан ничего не отвечает, только прикрывает глаза и касается губами острых ключиц, мягко прикусывая выпирающие косточки. Руки опускаются к гибкой пояснице, оглаживают ее, сжимают упругие ягодицы. — Но это странно, если я хочу принадлежать тебе? Минхо смотрит на него поплывшим возбужденным взглядом, Чан, словно завороженный, отвечает: — Нет. Минхо беззвучно стонет, выдыхая с широко раскрытым ртом. Он запрокидывает голову назад, а Чан впивается в белую шею, чтобы неистово целовать ее, чувствовать пульс, дикое биение сердца. Бедра двигаются сами по себе в попытке получить больше трения. — Хочу быть твоим, смотреть только на тебя… — шепчет горячо Минхо. В уголках его глаз накапливаются слезы, пока он с отчаянием заглядывает в лицо своего возлюбленного. — И ты… смотри только на меня. Страшно просить о взаимности. Но страшнее не сделать этого. Он не может заставить любить только себя. Но так сильно хотел этого, так страстно желал. — Уже… Я уже твой, так что позаботься обо мне. Чан не подразумевал ничего пошлого, но Минхо после этой фразы приподнялся, заводя руку назад. Он слепо нащупал горячий член, который незамедлительно взял в руку. Чан зашипел от яркого удовольствия, но вот уже Минхо с неплохим опытом в этом деле насадил себя на охотника. Стоило влажной головке оказаться зажатой между тугими мышцами, как Минхо охнул от напряжения. Будто в свой первый раз, он не мог расслабиться в достаточной мере, чтобы не испытывать боли. Руки Чана обхватили Минхо, спасая его от падения. Удерживая на себе парня, Чан заботливо прошептал в чужое раскрасневшееся ухо: — Не торопись. Я держу. Минхо протяжно выдохнул, склоняясь вниз. Он обвил свои руки вокруг чужой шеи, прижимаясь близко, ребра к ребрам. Каждый новый сантиметр в себе заставлял терять голову. Словно пустота, которую он успел ощутить за время их разлуки, вновь заполнилась Чаном, только им. Вода ходила ходуном, когда Минхо начал двигаться размеренно и плавно на чужом члене, почти как в первый раз, вкушая эту греховно сладкую поездку. В глубине горла рождались непотребные стоны, которые отражались от стен, попадали прямо в сердце Чана, а потом устремлялись к его естеству, зажатому между разработанных мышц. Во время секса Минхо часто кусал губы. Они лопались, кровоточили, опухали. Чан целовал их, чтобы Минхо случайно себе не навредил во время своего беспамятства. И таким же красным, как эти зацелованные губы, было сейчас вечернее небо. Алое зарево опасно разверзлось над Сеулом, грозно опускаясь вниз. Телефон Чана, оставленный в гостиной, издал тревожный звон. *** Феликс в Сеульском Институте. Как-то завелось здесь, что это место становиться домом для всех охотников, кто потерял свою семью. Парень не знал, ненавидел ли он это место или от всей души благодарил. В сердце будто воткнуто тысяча игл, которые своими ржавыми кончиками отравляли все его тело. Раньше он мучился от тревоги, боялся не оправдать надежд. Сейчас он мучился от ненависти к себе и чувства вины. Он сидит в заброшенном зале для тренировок, где впервые его тренировали Чан и Чанбин. Они отнеслись к нему с теплом, с пониманием. Они стали друзьями, лучом света в непроглядной тьме. Но тогда все было иначе. Феликсу было необходимо доказать родителям, что он на что-то способен, что он настоящий нефилим. Какая глупость. Сейчас он ничто никому не должен. И чувствует ли он облегчение? «Чувствую… желание исчезнуть» — отвечает сам себе парень, прикрывая глаза. Ему холодно, потому что он сидит на полу, где гуляет сквозняк из-за дыр в рамах окон, но это сейчас самая незначительная вещь во всем мире. Через витражные стекла едва ли видно внешний мир. Оно и к лучшему. Феликс никого и не хотел видеть. На этаже глухо слышаться шаги, и сердце вдруг замирает. Феликса будто готово разорвать изнутри между двумя противоречивыми желаниями: остаться одному или увидеть его. Без пояснений понятно, кого он подразумевает под «ним». На языке начинает горчить, когда шаги приближаются к тренировочному залу. Феликс вздыхает, чувствуя, как болит грудная клетка. Вероятно, даже кислород отравляет его. Он стер слезы как раз к моменту, когда Чанбин заглянул внутрь зала. — Ты здесь? — негромко спрашивает Чанбин. Феликс шумно шуршит ботинками по полу, выдыхая. Здесь достаточно темно. Почти как если бы им выкололи глаза. Все потому, что большинство окон было закрыты шторами, кроме одного, перед которым Феликс и сидит. — Я принес еду. Феликс не чувствует голод, только боль в желудке и характерную тошноту. Одна мысль о съестном заставляет скривиться. Но Чанбина не волнует ответ, он проходит внутрь с корзинкой для пикника, прикрывает дверь и шагает ближе. Этот парень собран, как всегда, готов ко всему. Феликс очень ему завидует. — Я сделал сэндвичи, взял воду. Но в столовой есть и получше еда. Девочки что-то готовили сегодня днем, так что если хочешь… — Не хочу. — обрывает Феликс. Чанбин хмыкает: — Так я и думал. Они садятся на пол, корзинка ставится между ними. До носа Феликса доносится аромат ветчины, и желудок сводит от спазма. Он подтягивает к себе ноги, искоса безучастно наблюдая то, как Чанбин деловито раскрывает корзинку и достает из нее аккуратные сэндвичи. Когда ему в руку суют один, Феликс не сопротивляется, хотя и особой благодарности не высказывает. Пальцы вяло держат хлеб с куском ветчины и сыра. Он спрашивает хрипло: — Я слабый, да? Он хочет спросить: «Ты ухаживаешь за мной из жалости, так ведь? Ты ведь не захотел отвечать на мои чувства, так почему возишься со мной, как с ребенком?». Но не спрашивает, потому что чувствует, будто этими вопросами выставит себя еще более слабым. Куда уж дальше. — Никогда бы не применил к тебе это слово. Они вкусные, поешь со мной. «Поешь со мной»… Сердце сжимается, будто от удара ножом. Гладкое лезвие легко входит, разрывая мышечную ткань, проникает глубже, в самую середину. Феликс бездумно кусает хлеб, не чувствуя вкуса. Чанбин спрашивает его: — Ну как? Он только пожимает плечами, медленно прожёвывая: — Нормально. И наступает молчание. Они едят в тишине, только иногда шуршит тихо их одежда, когда оба меняют свое положение, чтобы не затекали конечности на твердом полу. Если бы не Чанбин, Феликс бы никогда не заметил, как ему одиноко. Но рядом с Бином… Было чуть лучше, не так страшно, не так больно. Живот перестал болеть, аппетит стал расти. Пряно соленый вкус сменил горечь в его рту — Феликс признал, что да, сэндвичи вкусные. — Ты… Скучаешь по семье? Он кое-что слышал о ситуации Чанбина, но они никогда не обсуждали это. Бин затихает на какое-то время, но спустя несколько минут хмыкает: — Конечно. И также чувствую себя предателем. Их лишили меток охотников, когда я был подростком… Я сначала не понимал, почему меня и Чана направили сюда, в Сеул, вдали от родителей, от родины… А потом, буквально спустя две недели, прошел суд над моей семьей. Мама и папа с того дня обычные люди. И мне запрещено с ними видеться по законам Конклава. Феликс ощущал напряжение почти что кончиками пальцев. Но этот разговор давал ясное понимание того, что они оба утопают в боли. Семья — их слабое место. Для Феликса это чувство с годами притупится, а для Чанбина? — И ты никогда не хотел нарушить этот запрет? Вновь увидеться с ними? Чанбин улыбается, но Феликс этого не видит. Парень вздыхает, закрывает пустую корзинку и отставляет ее в сторону. Теперь между мужчинами нет преграды. — Хотел. И тогда меня бы лишили меток, как и их. Быть нефилимом — мой смысл жизни. Он оказался дороже, чем люди, подарившие мне жизнь. — как-то беззаботно произносит Чанбин, но Феликс отчетливо слышит горечь в его словах, вину и стыд. Ему хочется избавить Чанбина от этих чувств, помочь, согреть. Разделить их надвое. Он придвигается ближе, касаясь мягко чужой руки, Чанбин не отстраняется. — Ты очень сильный. — с различимым восхищением шепчет Феликс, а в ответ ему смеются: — Я просто трус. Он наклоняется к плечу, кладет на нее свою голову. Чувствует, как Чанбин мило задерживает дыхание. Эта замеченная деталь заставляет Феликса почувствовал, как голова кружится от нежности. Она появляется так некстати, но ласково заживляет израненное сердце. — Это не так… Я бы хотел быть, как ты. Сильным, уверенным… Наивная мечта, слепое восхищение — Феликс баловался этим с самого детства. Чанбин улыбнулся, обнимая Феликса за плечи с предельной осторожностью. Этот парень в его руках очень хрупкий, но стремиться стать сильным. И это вызывает только уважение. — Лучше будь собой. У тебя огромное количество сильных сторон. Ты просто не хочешь их видеть. Тепло. Оно окутывает не только тело, но и внутренности. Сердце билось так неровно, а дыхание то и дело сбивалось, но уходить из объятий Чанбина совсем не хотелось. Было бы хорошо, если бы он касался его вечно. Потому что он единственный, кому Феликс может доверять. Он единственный, в ком Феликс уверен. Это чувство — не любовь, изящный замок, но фундамент для него. — Ты не оставишь меня? Чанбин прижимает сильнее, чтобы Феликс мог почувствовать вес его слов: — Пока ты сам этого не попросишь. «Сам? Но я хочу оставить тебя только себе, как я могу попросить об обратном?..» — мелькает в голове Феликса. И в это же время оба видят через витражное стекло, как изменяется небо Сеула. Красное зарево разверзлось над городом, погружая его в хаос. *** Когда Юнги возвращается в свой кабинет, то видит на своем кресле незваного гостя. Тот мирно спит, склонив голову к плечу. Одна лампа, что стоит на рабочем столе, освещает комнату, Юнги не нарушает сей порядок, чтобы не потревожить сон своего парабатая. В Совете неспокойно, люди шепчутся о смещении Консула. Слухи об этом гуляют в каждом уголке страны, Юнги злит это. Ему ненавистны люди, которые думают о собственной выгоде перед куда более серьезными проблемами. Ему ненавистно пренебрежение Чимином, это несправедливо. Он, будучи Консулом, отдает всего себя своему народу, работает сутками напролет. И что получает в итоге? Тайные заговоры. Юнги уже решил, что будет отстаивать честь своего парабатая. Пусть он пожертвует своей должностью, пусть они оба будут изгнаны, но никто не посмеет более оскорблять Чимина. Хватит. Юнги привык защищать всех вокруг себя, так что здесь это проблемой не станет. Он сел на диван перед рабочим столом, устало вытягивая ноги. Было бы лучше увести Чимина в пустующую комнату, уложить в удобную кровать. Но если разбудить его сейчас, уснет ли он потом? Они оба страдают бессонницей. Счастье, что хотя бы Чимину удалось отправиться в царство Морфея. Глядя на то, как мерно поднимается и опускается грудь парня перед ним, как тихо он сопит, Юнги чувствовал себя негодяем. Как он мог любить своего парабатая? Так грязно и пошло желать быть ближе. Их отношения должны быть чистыми и невинными, они братья, чей союз заключен ангелами. Но каждый раз при виде Чимина Юнги разрывает от боли, от страстного желания любить и быть любимым. Эгоист. Вот кто он. Он думал о том, что можно было бы сделать в этой ситуации. Первое, и самое банальное, разрушить их метки парабатаев. Но это могло означать также отказ от дружбы, которую эта метка всегда незримо поддерживала. Если Чимину противны романтические отношения с ним, то все кончено и никакой разрыв руны не поможет. Они станут чужими людьми друг для друга навсегда. Это даже звучит, как самый страшный сон. Также, существовал еще и второй вариант. Уйти вместе. От нефилимов. Стать простецами, жить среди людей. Найти работу, завести собаку… Это звучало, как утопия. Но не каждый способен согласиться на отказ от прежней привычной жизни в угоду любви. И даже если представить, что его чувства взаимны… Нет, он бы не смог предложить такой вариант Чимину. Юнги усмехнулся, потирая глаза. Голова гудела из-за мигрени. «Насколько нужно быть бесстыдным, чтобы думать о таком…» — посмеялся над собой Юнги. Но уставший мозг ни о чем боле не хотел размышлять. Только о приятных мечтах, где главным героем фигурирует, конечно, его парабатай. Так легко бы было исчезнуть… Но что тогда станет с его детьми? С теми, кого он воспитал. Так многих он потерял и не может позволить себе потерять еще больше. Что станет с Чимином? Будет ли он… грустить? Нет, пусть Чимин улыбается. Пусть он не чувствует неподъемной тяжести реальности их жизни. Пусть будет сильным и стойким. Отчего-то Юнги охватила всепоглощающая грусть. Тихая и размеренная атмосфера словно намекала на что-то. Словно это последний раз, когда он мог видеть Чимина таким нежным и расслабленным. Ведомый неизвестным чувством, он встал на ноги, следуя к спящему Чимину. Сердце замерло. Рука сама потянулась к пухлой белой, словно лист бумаги, щеке, чтобы потрогать, убедиться, что может. Даже такое действие ощущалось чем-то неправильным. Но не менее желанным. Он не успел. Кроваво-красная вспышка пронеслась над Сеулом, вмиг окрашивая вечернее небо. Вдали прозвучал то ли взрыв, то ли раскат грома. Словно ад воцарился на земле, поднялся ветер необычайной силы. Сверху начали падать первые капли кровавого дождя.