BLACK WIDOW

— лето, 2021-й год.

Поздний вечер, предвещавший явный ливень, судя по прохладе, стоящей в квартире, а ещё своеобразному внутреннему предчувствию. Парень двадцати восьми лет стоит около большого, во всю стену окна, наблюдает за блеском мегаполиса: то, как крыши небоскрёбов с вертолётной площадкой сияют кровавым красным; как, несмотря на позднее время суток, продолжают гореть окна многоэтажных прозрачных зданий; как носящиеся по дороге автомобили оставляют после себя огненные следы. Тринадцатый этаж, но даже так слышны шум снизу, звуки мотора и отдалённые голоса. В квартире тихо, но неяркий свет лампы и мягкий ковёр под ногами придают особый уют. Пока тишина не была нарушена разбивающимися каплями дождя о плотное стекло. Всё-таки пошёл дождь, и мужчина с чёрными волосами печально улыбается собственному отражению, поправляет очки с толстой оправой и отправляется прочь из гостиной в собственную комнату. Интересно, а идёт ли дождь сейчас в Корее? И сколько там часов на данный момент? Час дня? Он не знает, уже и позабыв то время, когда был в своей родной стране, променяв родной и любимый Сеул на престижный и богатый Вашингтон. Выбора другого просто не было. Да и просто — красиво. Была здесь своя атмосфера, кардинально отличавшееся от родной страны — мода другая, идеология, люди. Люди, кажется, особенно. «Много думаю. Надо взяться за работу». Он включает настольную лампу, открывает крышку ноутбука и немного разминает пальцы. На экране высвечивается «семейное фото», — очередной отголосок прошлого, после работает мышкой, и вместо компании мужчин появляется чистое белое поле. Пальцы слегка немеют, покалывают на концах, а ещё дрожат, будто при приступе. Снова снимает очки, устало трёт пальцами глаза, давит на них в попытке прийти в себя. Не получается. Хочется стукнуть по столу от собственного жалкого состояния, но понимает — не поможет даже это, ни разу за последние несколько лет не помогло. Попытка повторяется. Снова надевает очки, теребит щёки, обращает своё внимание на экран. Пытается не смотреть на заставку экрана, в голове пролетает быстрая мысль, что её не помешало бы давно сменить — раздражает взгляд, не даёт думать трезво. Заходит в браузер, открывает нужную вкладку, почти погружается в работу. Запотевшие очки и сухие губы выдают его. «Соберись. Работа. Её надо сделать». Однако мысли не клеятся между собой, работа, несмотря на мотивацию, не кажется столь важной. Несколько раз моргает, жмурится, ещё несколько раз отводит взгляд от экрана и возвращает его обратно, уменьшает яркость, чтобы не раздражать глаза. Работа не идёт, мысли далеки от логических размышлений, и потому он прекращает попытки взять себя в руки. Когда-нибудь он перестанет думать об этом. Когда-нибудь.

***

— июнь, 2017-й год.

— Жара, — вымученный уставший голос путается, теряется среди весело болтающих или таких же изнемождённых студентов. Самый несчастный из них, — так он думает, — вытирает пот со лба, вызванный, опять же, не столько усталостью, сколько отвратительной погодой на улице. Лето — пора прекрасная, но совсем не романтичная. — Сколько градусов? — спрашивает он сам себя, мысленно веря, что неравнодушный проходящий мимо незнакомый человек ответит на такой вопрос. Приходится доставать сотовый телефон, информация по аномальным катаклизмам находится на первой странице телефона. — Тридцать, — и ещё раз устало выдыхает. — Обещали девятнадцать. Может, снизится к вечеру? Сейчас три часа, самое пекло, — безуспешно пытается себя успокоить. — А-ах, чё-о-орт. Два часа не только до предполагаемой и желательной вечерней прохлады, но и до конца рабочего дня, ожидание которого томится и тянется не только погодными капризами, но и принципиальной неприятностью — работа всем даётся тяжело. И ведь не за прогулы и незнания он работает на территории университета, непосредственно участником которого тоже является — просто деньги всем нужны, а стричь деревья, поливать растущие душистые цветы да таскать коробки из одного места в другое кажется не таким уж и сложным. Да и место знакомое, люди тоже, платят вполне неплохо, закрепляет этот список снисходительность от преподавателей — идеальное место. Кроме жары и грёбаных насекомых. — Сколько ещё? — Ещё пять. Коробки тяжёлые, устал? — Нет, сонбэ, — студент отвечает с улыбкой, и от чужой искренности даже перестаёт чувствоваться усталость. Должным образом это, конечно, не работает, и все романтические книги врут — порыв этот мгновенный, и даже самая радостная улыбка не обеспечивает бодрость хотя бы в добрую первую половину дня. — Голова раскалывается, печёт. — Ты студент, голова должна болеть от знаний, а не от работы, — местный рабочий, ну или Мин Сынхо, если официально, забирает из рук коробку с инструментами, кладёт на лестницу около двери запасного выхода и оттягивает мягкую и слегка влажную щёку. Взрослый мужчина, а так приятно. — Отдыхай, я сам дальше. — Тут немного осталось. — Вот потому, что осталось немного, я тебя отпускаю. Не напрягайся, учись, — в словах — ни злости, ни раздражения, ни типичной тяжёлой усталости. Ничего больше, кроме простого лёгкого понимания. — Ты бы за руль не садился сразу, устал поди после лекций своих. — Там ничего сложного, — трогательная улыбка в ответ. — Остынь, посиди немного в теньке и езжай. Поклон. — Благодарю Вас за заботу. — Иди уже, студент. Решает не перечить, следует вышесказанным советам — покупает в автомате бутылку холодной воды и идёт в сторону деревьев, без зазрения излишков совести садится под густую зелень и откидывает голову, прикрывает глаза и морщится от пульсаций в висках. Боль не прекращает терроризировать голову, но небольшая прохлада от холодной бутылки и тени немного остужает, становится легче. Вытирает чёрной майкой пот со лба, кожа раздражается, начинает чесаться. К физическим недугам прибавляется и покрасневшие от пекла плечи, лёгкое прикосновение к чувствительной коже провоцирует боль. «Плечи сгорели. Надо было футболку надеть». Это, пожалуй, не самая главная проблема из нынешних, но метко и точно добивающая и без того упавший к концу дня настрой. Оно, в принципе, и в начале дня не упиралось в потолок, — трудно быть в трезвом здравом сознании на лекциях, которые он вынужден слушать, — а привычку совмещать учёбу с работой, к сожалению, даже спустя время он выработать не успел. Сделать это ещё труднее, когда вся эта клоака из проблем и задач находится в одном и том же месте. «Ли-сонсэнним сказал, что скинет материал на электронную почту. Значит, будет спрашивать. Через три дня, получается». Ещё один тяжёлый вздох срывается с пухлых губ. Как таковых проблем с учёбой, в общем-то, и нет, наоборот — своей успеваемостью он как никто другой мог похвастаться, преподаватели им гордятся, иностранные профессора брали его на мушку из-за заинтересованности. Чужое признание, правда, его интересует ровно также, как и погода в Китае — никак. Скрывать не будет — слушать приятности от высокопоставленных лиц лестно, это сейчас у него такое состояние, когда дела нет не до признаний, не до этих самых лиц, и вместо золота в кармане да зачётов в книжке он бы предпочёл немного прохладного ветерка и пару грозовых туч. Это кажется более простой задачей, чем до ожидание лояльности от преподавателей, нет? Но найти аналог в данный момент не является возможным. Потому ему только и остаётся, что в свои короткие минуты отдыха скрываться в свежей листве и тени от палящего солнца и самобичевать о том, какой он несчастный. Звуки сзади прерывают гнусные мысли — неизвестный аккуратно садится по ту сторону дерева и произносит лёгкое и наивное: — Тепло. Как дома. Его голос красив, слегка хрипловат — очевидно, он не был бы прочь составить каждому драматургу компанию покурить. А то, насколько он взрослый, только подтверждают его мысли — конечно же! Но голос противоречит словам, что звучат так тоскливо и в то же время по-детски наивно. Тепло, как дома, как же. Кто печки в разгар лета топит? Только сумасшедшие, ну или хронически больные люди. — С ума сошли? — и ведь спрашивает — открыто и честно. Студент поворачивается в сторону анонима и на несколько чудных мгновений выпадает из мира. Лицо… Такое знакомое, но совсем, совсем не родное. — Мистер? — неловко улыбается, ангел его души отыгрывал невинность отлично. Неловкая ситуация. — Гибсон, — и усмехается, и он вспомнил эту самую усмешку — точно такая же, как и пару месяцев назад, когда вышеназванный Мистер Гибсон посещал мой университет с лекцией. Да, точно! Звучали в их стенах слова из его уст. На английском, если ему помнится — сейчас профессор говорит на ломанном корейском. Но голос, эта мания к нему… — В прошлый раз Вы говорили на английском. — Смущение — отвратительно чувство, согласитесь? Он был не корейского происхождения, блистал своей западной красотой — коренной американец, будучи похожим на европейца одним глазом, немца какого-нибудь. Он был высок, немного худоват, — издержки профессии, — и самоуверен, что не должно вызывать какие-либо сомнения на этот счёт. Его золотистые русые волосы всегда были отлично уложены, аккуратные скулы придавали лицу мягкости, и именно зелёные яркие глаза привлекали больше всего на его лице. Он выглядел под стать звёздам, но являлся самым настоящим профессором и просто умным человеком. Не казавшийся таковым на вид — он им и являлся. Раньше — именно таким он ему запомнился. Ровно тогда, когда он был наивным первокурсником, а вышеназванный профессор Гибсон только начинал свой путь в высоких стенах, что прятали в себе знания. Он приезжал три года назад, и с того времени о нём не было ничего слышно, личного интереса как такового не было, и только хорошая память по-прежнему хранит в себе не только ранний образ, но и слова, сказанные тогда вслух. Сейчас мужчина не столь здоров, внешние черты имеют более болезненный вид, а взгляд, ранее полный энтузиазма, мог только хвастаться непонятный ему тоской. «Усталость. Профессия обязывает». На всеобщее их удивление, после мнимой короткой паузы он заговорил первый — студенту кажется, такому порыву был поражён не только он. Но он ни на чём не настаивает, он же, в какой-то степени, должен радоваться тому, что встретил объект своего бывшего обожания? Короткого и столь глупого. — Слышать подобную лесть от коренного носителя языка особенно приятно. Простите, не вспомню Ваше имя сразу. — И не вспомните, Мистер Гибсон, Вы даже не слышали его. Ведь я простой и обычный студент, не ищущий определённых целей. Пока что, естественно, — младший не мог сдержать улыбки при разговоре с ним, отчего-то ему было приятно вести диалог, пусть мужчина не был ему знаком — выслушивание пригодного нельзя принимать за связь. Но он по непонятным причинам успокаивает, расслабляет, снимает напряжение после долгого многоголосия в стенах университета и работы внутри этих же стен. Ах, голову напекло… — Очень самокритично, но давайте не будем о грустном? Вы должны были понять сразу, я фактически спросил Ваше имя. По Вам не скажешь, что Вы не знаете манер. — Я просто растерялся, прошу меня простить, — и слегка кланяется, опустив голову. — Пак Чимин, Мистер Гибсон. Они так и продолжают сидеть по обе стороны дерева с густой зелёной листвой, иногда поворачиваясь и поглядывая друг на друга, улыбаются ответными улыбками и снова отводили взгляд. Очередной раз убеждая себя, насколько красивы и глубоки его светлые глаза, которые отражали весь ум и знания своего хозяина, Чимин понимает — его начинает заводить эта игра между ними, и он уверен, что не только его одного. Иначе не получал бы ничего взаимно, и никто из них не чувствовал себя как-то смущённо. — Запад Вас уже не манит к себе обратно? Там также тепло, как и здесь. — Переехал полгода назад. Скитался по миру, решил остановиться здесь, спокойствия больше. Почему Вы так уверены? — Просто знаю, — и улыбается — улыбается так, чтобы не было обидно, не было скромно. — Наша встреча случайна, но от этого так интересна. Вы были здесь так давно, говорили о капитализме в Соединённых Штатах и жадности Европы. И Вы снова здесь, но я слышу в Ваших словах тоску, — понимает — не те слова должны были быть произнесены, а потому складывает покорно руки, показывает смирение. — Не в моей компетенции лезть в Ваши проблемы, прошу прощения. — Мне нравится Ваша вежливость, — в словах чувствуется лёгкая улыбка. — «Вежливость есть знак благосклонности и готовности к услугам, особенно по отношению к тем, с кем мы ещё не состоим в близких отношениях». — Георг Гегель? — Точно. Грёбаная социология. — Если Ваше имя хоть раз прозвучало вслух в моём присутствии, то удивительно, что я его не запомнил. Знаете, сейчас я работаю в школе, и даже там редко удаётся выделить тех, кто обладает хорошей памятью и умеет ею пользоваться. — Сменили маршрут? — Утомительно. В школе проще, давать новые знания приятно. Словно открываешь двери в неизвестное. В университетах все умные, всё знают. — Пропал интерес? — Энтузиазм. Чимин, отнюдь, понимает чужие слова, пусть никогда не сталкивался с эдаким выгоранием раньше. Он, в принципе, мало с чем сталкивался в своей жизни и пытался идти по течению стабильно, без зазоров и изменений. Проще контролировать свои и чужие решения, а ещё не так печален будет их итог. — Вы с какой-то целью пришли сюда? — Вспомнить. — Не думаю, что это место того достойно. — Что Вы такое говорите? — но в голосе нет упрёка, глупых нелогичных обвинений. Просто играются, такая забава. — Сдаётся мне, у Вас остались неприятные воспоминания ещё со школьной скамьи. — Совсем нет, — улыбается. — Мне просто нечего вспоминать, поэтому просто предполагаю. — Вы заставляете меня печалиться. — Я брал во внимание знания, которые мне дают, вряд ли я был тогда способен на большее. У меня были прекрасные преподаватели и хорошие отношения с одноклассниками, но это не стало чем-то личным, чтобы уделять им своё время. — Тогда чего стоит наш разговор сейчас? Отметка «личного» уже позади, Пак Чимин. И это заставляет прижечь язык, задуматься над чужими словами о собственной беспечности. Приходит к выводу, что, в самом деле, всё не так уж и плохо, и замечание со стороны поможет найти свой ответ, при том из его собственных уст. — Точно, Вы уже произнесли это. Не личное, да? — Точно, — улыбается. На душе становится легче. И снова ненадолго замолкают. Со стороны преподавателя продолжает исходить шум, он что-то тихо напевает себе под нос, сглаживает углы их диалога, что бросается из крайности в крайность, ненадолго прерывает себя, чтобы достать пачку сигарет. Чимину кажется, что так ему станет легче, что это — простой способ раскрепоститься. Ведь не зря об этом упоминали многие психологи, писали великие читатели, проверяли могущественные учёные. Он сам является приверженцем наивной философии и тоже не прочь пригубить несколько косяков, но боится, что никотин излишне негативно скажется на его голове, продолжающую донимать жаркая боль от палящего солнца. — Вы не против? — очевидно намекает на сигарету. — Нет, что Вы, — легко отмахивается Пак. — Я бы присоединился к Вам, но, боюсь, добью себя окончательно. — Курение тоже является частью саморазрушения, знаете. Сделаете ли Вы себе плохо, когда хуже уже не будет? — Вы точно преподаватель? — усмехается, но делает это беззлобно, без агрессии. Ситуация, как и весь их разговор сейчас, кажется донельзя забавным и странным. Но это, тем не менее, не отталкивает, наоборот — притягивает к мягкой тёплой земле, приковывает к плотному мудрому дереву, чтобы остаться немного подольше. От травы, где только что была ладонь мужчины, словно исходит непонятная притягивающая нить силы, потому он прикладывает руку на помятую под весом зелень, поглаживает, впитывает в себя энергию. Прикрывает от удовольствия глаза. Кажется, что он и впрямь наполняется неизведанной человечеством силой, но она была такой знакомой и родной именно ему, от чего дрожь заставляла волноваться. — А-ах, — стон разочарования невольно срывается с губ. — Я совсем отчаялся. — Давно не говорили с людьми? По-человечески. — Давно, — не отрицает. — Дедушка всегда был моим лучшим другом, но он сейчас в Италии, пьёт дорогое вино и танцует с молодыми девушками по вечерам. — Риск стоил того, чтобы дать окружающим людям своё «личное». Понимаете, да? Мы до сего момента не знали имён друг друга, а десятая минута нашего разговора продолжается тем, что я уже знаю вашего деда, которому нравятся итальянские дамы. — Я настолько одинок, что готов открыть душу первому встречному? Вы умный человек, ответьте мне. — Я преподаватель, а не философ, — и с улыбкой протягивает половину попиросы. — Но могу сказать, что у нас это взаимно. «Две одинокие души, встретившие друг друга, больше таковым не являются». — Кто это сказал? — Я. Чимина отчего-то пробирает дрожь. Томный вздох слетает с губ невольно, случайно, как бы невзначай, но он, определённо, должен был быть озвучен — реакция на слова, столь искренняя и открытая, что скрывать последующее за ними восхищение было бы сродне предательству. Но он понимает — сдерживать себя не нужно, и потому забывает про усталость и весенний жаркий зной, на который так хочется свалить свою беспечность. Жаль, что взаимный обмен любезностями с солнцем отзываются только головной болью и мерзкой на теле влажностью, но никак не оправдывает из ниоткуда появившееся простодушие. Да чтобы сказать другому человеку больше пары формальных фраз — ни за что в жизни. Та, в свою очередь, нашла и для него, проблематично и одарённого, свои исключения. Он не врал, когда говорил, что не страдал от раннего одиночества. Это, признаться честно, и после проблемой как таковой не было — до сего момента. Как эта проблема резко появилась, подобно заразной противной болезни, он тоже не знает — мысль пуста, предполагать нечего. У него с одноклассниками были приятные компаньонские отношения, не все из них набивались ему в друзья — у каждого были свои компании из определённых личностей, ему было там не место. А тем, кто там ещё не был, не мог им её составить. Не хотел — больше. Постоянно валил на учёбу, однако, отнюдь, типичным из сериалов зубрилой не был; говорил, что помогал своим родителям, которые и в помине в его помощи не нуждались, как, собственно, и в нём самом. Сейчас к учёбе симбиозом присоединилась работа, оправдания идут легче. И работали до этого момента. — Я живу в частном доме, — тихо говорит Чимин, чтобы не нарушить выстроенную вокруг них идиллию. — С дедушкой, это его дом. Но он… — Распивает с молодыми особами дорогие красные вина. — Даже завидно, — улыбается. — У нас есть сосед, ненамного старше меня, живёт со своей невестой. Мы иногда перекидываемся парой фраз, сигареты просим друг у друга. — Это Вы так пытаетесь сгладить своё очевидное одиночество? — Вроде того. — А Ваш этот сосед знает, что Ваш уважаемый дед покоряет римские холмы и ночные пабы? — Не думаю. — Мы только что об этом говорили, — и улыбается тоже. — А я знаю. Но я не Ваш друг и сосед. Понимаете? — Никогда не замечал за собой желания с кем-то вот так поговорить. — Но оно есть. Желание. Иначе мы бы с Вами сразу расстались. Логично, хочется сказать. Но он не говорит, молча принимает поражение в их мнимой схватке. Схватке ли? Признанный проигрыш, как правило, должен поощряться. И Энтони отвечает на поднятый белый флаг своим собственным — взаимной откровенностью. — Я пришёл сюда в целях встречи с преподавателем по корейскому языку. — Значит, не только вспомнить, я Вас понял, — усмехается. — С Чхве Джином-сонсеннимом? — Ах, «сонсенним», точно. По привычке называю его «профессор». — От родных корней трудно избавиться. — В точку. Мы познакомились немного ранее моего приезда сюда три года назад. Прибыл с такой же целью, с какой приходил сюда. Было совещание, мы разговорились. Поддерживали контакт, встретились снова спустя год. Полтора года назад я решил обосноваться здесь окончательно, и мною уважаемый Чхве Джин помогал мне в изучении языка. — У Вас есть свои причины променять Запад на Восток. — Это вопрос или утверждение? — Факт. Где Корея, а где Америка? Разница на лицо, и перевес будет явно не в нашу с Вами сторону. — Вы бывали там? — Однажды. Дедушка любит путешествовать, после окончания школы улетали на лето. Не уверен, хватило ли первых впечатлений для общей картины, но месяц в этой стране оставил приятное послевкусие. — Не посчитайте мои слова замечанием, но чтобы понять устройство нового места — надо его прожить, пропустить через себя. Вы правы в своей неуверенности после первого впечатления. Потому что я бы с Вами поспорил на эту тему, но, боюсь, ничего не выйдет. «Неправильное знание хуже, чем незнание». — Ваши слова? — Нет, Адольфа Дистервега, — улыбается. — Сомневаюсь, что он говорил о том, о чём мы болтаем сейчас, но не в этом суть. Возможно, и хорошо, что Вы живёте первыми впечатлениями. Чимин понимает, к чему эти слова — просто невзначай их не говорят. И понимание этой простой истины заставляет его злобно усмехнуться. — Мы поменялись местами, Мистер Гибсон. Минутами ранее мы говорили мне тоже самое, — их игра между собой забавляет, отчего-то появляется желание жить дальше, и понимание, что сегодняшний день, в принципе, не так уж и плох. — Сдаётся мне, что у Вас тоже остались неприятные воспоминания. — Остались, — и почему-то именно это простое лёгкое слово было сказано с такой тоской и грустью, что победный настрой тут же пропадает. Схватка друг с другом резко теряет смысл. — И это не то, что я готов Вам рассказать. — Простите. — Сейчас. Ничто нам не мешает встретиться снова. Мы хорошо поговорили, согласитесь? Этих разговоров впереди ещё много. Вы, признаться, первый за последние несколько лет, с кем я наконец-то хорошо поговорил. Ничего личного, никаких сплетен, и всё равно приятно. Таким откровенным я бываю только со своей сестрой. Ах, Валери, прекрасная женщина. — Значит, Вы не так уж и одиноки. — Бросьте, это совсем другое. Если наши диалоги буду продолжать строиться, Вы успеете познакомиться друг с другом. Она старше и мудрее, нам этого с Вами не хватает. — Тогда надо двигаться дальше, — тихо пролепетав, Чимин вскинул на него свои огромные глаза, стоило мужчине встать и размять немного ноги. Он уже собирался уходить, и Пак не держал его, хотя желание схватить его за крепкую руку и не отпускать было настолько неимоверным, что я почти осуществил его в реальность. — Мы ещё увидимся? — Очень скоро. Моргнул одним глазом, улыбнулся голливудской улыбкой и удалился. Невольно сжав в руке тонкую листву, студент решает идти следом, но уже своей дорогой, встаёт с места, голова кружится, но его это не волнует — точно не сейчас. Просто неудачная погода. Никакого беспокойства, кроме заветного «очень скоро». Будто бабочки, миллионы столетий покоясь в вечном коконе, наконец выбрались и взмахнули крыльями, покидая некогда родной дом. Родной дом, — его тюрьма, — личное самобичевание и неуверенность в завтрашнем дне. Но сейчас он ощущает себя настолько величественно и хорошо, насколько это было вообще возможно. — Очень скоро. Их спонтанное невинное знакомство вышло до абсурда странным и одновременно таким в моменте нужным — под деревом «судьбы», которое часто становилось жертвой для подобных исповедников, как эти двое. Один — обычный ученик института, пытающийся заработать себе на жизнь, другой — именитый бывший профессор, нынешний преподаватель отнюдь не скромных школьников. Один — со скромной для других внешностью, одним проколотым ухом и серыми линзами, другой — сын самого Аполлона, высоким ростом и естественной красотой. Чувственная натура с критическим реализмом против романтизма с суровой действительностью. Немного да, немного нет, — чем-то они действительно были похожи, и поняли это только сейчас, до этого будучи в контакте только взглядом, редкими переговорами на той давней лекции и слухами, но это, скорее всего, относится к первому. Потому что Энтони Гибсона знают многие, Чимина — никто. Но они всё равно нашли общий язык, на удивление, даже завели разговор, и хоть прошло каких-то жалких двадцать минут — Чимину этого достаточно. Чувства дали своё. Будучи под впечатлением от столь странного, но приятного до дрожи знакомства он ждёт их встречу снова — нетерпеливо, как маленький ребёнок, трепетно, как влюблённый в короткую школьную юбку мальчуган. Он закрывает на всё глаза и даже не замечает вокруг себя неподдельную ложь, которая окружает его повсюду. Даже в такой, казалось, трепетный момент. Идут дни, недели — кажется, прошла целая вечность, но на деле всего двадцать семь дней. Именно столько прошло с их последней встречи с объектом его обожания, но время продолжает идти, а та встреча так и оставаётся их единственной. Первые три дня он фантазировал больше, чем современное правительство, разгораясь интересом и желанием. Спустя неделю огонь внутри начинал потухать, а надежды превращаться угли, серый лёгкий пепел, который смахивало одним дуновением ветра. Прошёл почти месяц, и он сам, вместе со своим пламенем, осел глубоко в земле, втаптывая самого себя в это самое дно, как и надежды на что-то большее. Чимин ни о чём не просил и большего, откровенно говоря, уже не ждал, и неприятный осадок, который набирал массу на его сердце, перестал как-либо беспокоить. Первый и последний раз — обидно, но ожидаемо. Это чистого рода самовнушение, которым он тешил себя, и от этого становилось легче, пускай и самую малость. Просто не было выбора, и его решение всё забыть даже не являлось его собственным, но я поступил так, как посчитал необходимым. Ему это не было нужно, но это всё, что было в его силах — с такими-то взглядами и видами на окружающую среду он просто не был способен на что-то большее. Обычный день, не отличавшийся от всех прошедших, кроме звания «самого ужасного» — понедельник. Честно, не понимает, откуда великие писатели брали этот утренний звон и пение птиц, — вероятно, они своё утро начинали с бокала шампанского, а под алкоголь любое время суток прекрасно. Идя на встречу данной философии, он по длинной аллейной дороге до учебного заведения Распивает напиток в жестяной банке— не алкогольный, но не менее противный на вкус. Впереди предстоит шесть часов и жалких пару минут в перерыв, но бежать некуда. Работа начинается сразу же после окончания учёбы, так что, возможно, так даже удобнее… Ни в чём-то уверен, — потому что эта недолгая жизнь научила его быть во всём настороженным. Всё вокруг — неплотная материя, и уж лишний раз стоит не трогать её, чем рвать на лоскуты и идти напролом. Учёба под конец года, определённо, вещь отвратная и трудновыносимая — ожидание, когда пары наконец закончатся, контрастное этому желание долгожданной свободы. Многие бьют под дых дисциплине, общаются между собой на парах, большая часть просто их пропускает. Чимин не на что отвлекаться, — окружающие его вещи и люди кажутся не достойными его внимания — а прогулы в привычку не входили, поэтому ничего, кроме как слушать профессора, ему не остаётся. Информация усваивается плохо, а плечи, излишне зацелованные солнцем, не дают расслабиться даже немного. «Утром было солнечно, однако днём обещали дождь. Надо было взять что-нибудь с собой, замёрзну». Пытается найти хоть что-то, за что может зацепиться мысль — думать о чём-то надо, учёба в этом слабо помогает. Отвлекается на раздумья о сегодняшней предстоящей работе. «Последняя неделя, про учёбу и работу на два месяца можно будет забыть. Получу деньги, заживу. Думаю, на один месяц этого хватит. Надеюсь, дедуля мне немного подсобит, я разве хуже итальянских дам?». Впервые за долгое время он искренне смеётся. У него нет проблем безденежья — пожилой Пак Мину был мужчиной состоятельным, всё самое ценное и дорогое хранится прямо под носом, в их собственном доме, а для единственного внука ничего не жалко. Но работа и собственные заработанные деньги дают чувства свободы и самостоятельности, чем так ранее любили пренебрегать его родители. «Работа начинается в три часа, пары закончатся раньше. Есть время, чтобы доехать до дома, кофту надеть, зонт взять. Я должен управиться минут за сорок». Подобные размышления немного отвлекают, день проходит чуть быстрее. На улице — ровно час дня, атмосфера — влажная, воздух — морозит. Совсем недавно он так страстно желал небольшую прохлады, и вот — Бог его услышал, не забудьте расписаться. Действительно, со своими желаниями стоит быть немного осторожнее. — Работать в дождь — мерзость. — Разве что только Вам. Тёплый ласковый голос, за раз ставшее привычным резкое появление, надо же. — Снова Вы. — Ох, не говорите так, будто не рады меня видеть, — Энтони выходит из-за спины, встаёт перед Чимином с закрытым зонтом в руках, между зубами была зажата сигарета. — Рад, почему нет? — усмехается. — Покорно и верно ждал Вас. Вам тоже не помешает сдерживать свои обещания. — Я слышу в Ваших словах обиду. И эта обида действительно есть, пусть, как сам Чимин считает, совсем глупая, беспочвенная, детская и абсурдная. Как ребёнок, который в момент получил новую игрушку, но ребёнок необычный — те всегда бросают их, когда надоедают, когда яркость и контраст цветов не кажутся столь вычурными, интерес теряется, заменяется чем-то более ярким. А Чимин свою отдавать не хочет, потому и злиться — почти ускользнула из его рук. — Я говорил, что мы скоро встретимся. — Месяц — это, по-вашему, «скоро»? — неосознанно он начинает переходить на личность, совсем позабыв, кто передо ним стоит. Это было странно и так не свойственно ему, он же никогда не злился на людей, считая их поступки элементарно глупыми, просто не по его душу. Сначала придумываешь причину обидеться. Потом неловко нарушаешь молчание. И вскоре забываешь родной язык, на котором вы друг друга понимали, — поэтому он не решается на это неловкое молчание, просто набирает влажным воздухом грудь и говорит. — Простите меня, Мистер Гибсон. Я не должен был… Вы ничего не обещали мне, как я мог позабыть наш разговор. — Мне приятно, что Вы ждали меня, раз спустя время, что полно ожиданий, даже затаили на меня обиду. В таком случае извиняться должен я — не хотел давать повод, — и в его словах чувствуется лёгкое ненавязчивое сожаление. Чимин чувствует себя полным идиотом. Общению, как оказывается, тоже надо учиться. — Как сказала одна прекрасная и, по-моему мнению, мудрая мадам: «Сдерживать себя, когда обидно, и не устраивать сцен, когда больно — вот что такое идеальная женщина». — Прекрасная и идеальная Коко Шанель. — Эти слова точно про Вас, Чимин. Чимин затихает, сознание на мгновение размывается бобром, а глаза, до этого смотревшие куда-то под ноги или в бесконечные дали, сейчас смотрят точно в светлые зелёные глаза мужчины. Резко становится всё равно на дневную прохладу и противный дождь. — Вы, конечно, не женщина… Чужой непринуждённый смех разбавляет атмосферу, расслабляет тело, успокаивает душу. — Вам говорили, что Вы кретин? — О-о-о, Вы не представляете, как часто. — Так и знайте — не с проста, — он оглядывается, смотрит на обстановку вокруг. С усмешкой кивает на зажатый в ладони зонт. — Пустите? Я Вас покатаю. — Как настоящий джентльмен, — он достаёт из карманах кардигана пачку сигарет, вытягивает одну и протягивает Паку, — ещё и угощу. — Предложение руки и сердца? — Чимин смеётся, берёт сигарету и заходит под раскрытый только что зонт. Сразу же обнимает себя — влажность и отсутствие солнца морозят. — Пойдёмте. И погода, пожалуй, не главная проблема сейчас, пусть и продолжает ею являться. Общаются, как старые добрые друзья. Когда их уровень отношений успел дойти до финального босса? Чимин пытается развить мысль, пока они идут до припаркованного автомобиля. Редко посматривает на идущего рядом преподавателя, отмечает про себя лёгкую улыбку, расслабленное лицо, покрытое тонкой плёнкой усталости, и взгляд, до того ясный и чистый — кажется, и нет никакой непогоды, и вокруг всё цветёт, а солнце светит ярче обычного. Полная безмятежность, непонятное понимание в глазах. «Он говорит, что одинок. Столько лет проработать в окружении людей…». Усмехается. «Сам не лучше. Ещё и кидаюсь с обвинениями». Это кажется таким странным, оттого непонятным, но до безумия волнующим, интересным. Как шаг в неизвестное, роковое пресечение черты — бежать поздно, честно, и нужды в этом нет, всё только начинается, всё самое таинственное ещё впереди. А очарование, коим Энтони Гибсон был грешен, заставляет поддаваться, соблазняет, и откровенные слова, что он произносил, взаимно одариваются не меньшими откровениями. По приказу чувств, которые он испытывает, по приказу, что хранится за семью печатями множеств тайн на дне очей чужих. Пытается скрывать свои пылающие чувства где-то глубоко, как бы делая совершенно невозмутимый вид, безразличное выражение лица спасает его — быть искушённым так быстро кажется ему невежливым и пугающим, логическое мышление так ему подсказывает. — Но огонь не потушить, если не пытаться, — и не сразу понимает, что говорит вслух. Только охает, рефлекторно прикрывает рот ладонью. — Вы правы, — единственный ответ. — Слишком глубоко погрузились в свои мысли. О чём Вы думаете? — О наших с Вами отношениях, — решает не врать, говорит честно, даже не сглаживает углы. Искренность, вроде как, ценится нынче, нет? — Признаться, Вы вызываете у меня непонятный восторг. — Даже так. — Поражает, согласитесь? Так непривычно и… — Приятно, да? Как я Вам и говорил — открывать двери и не знать, что по ту сторону. Всё тайное манит. — Как и разводит на эмоции, — он склоняет голову. — Простите, правда. Сказал и не подумал… — Не стоит. Эмоциям мы не подвластны, и такое случается. — Я не хочу, чтобы Вы думали обо мне плохо. Не считаю себя эталоном для других, но к Вам я хочу относиться… Хорошо. — Ах, Вы само очарование, Чимин. Мы точно друг с другом подружимся. — Я, признаться честно, не люблю загадывать… — Это касается только денег. Фундамент человеческих отношений прочнее. Как по мне, на второй день нашего общения, эта основа достаточно прочна, чтобы не упасть. Мы не говорим с Вами о подвигах и клятвах на крови, — вздыхает. — Я сам поступаю эгоистично, потому что мне хочется за Вас схватиться. И я хвастаюсь, как могу. У меня была не очень завидная жизнь, преподавательство немного это скрасило, но даже эта пора прошла. Человека на одном месте может удержать только другой человек и ничего больше. Последний год в Америке на мне не очень сказался, и меня там правда больше ничего не держало. Понимаете, да? Не было людей, ради которых можно было бы остаться, перетерпеть. Здесь нашлись только Вы. Чужие слова вынуждают замедлиться, обострить собственный слух. Приятно до трепета в сердце — когда разделяют одни и те же эмоции, чувства. — Поэтому я Вас прекрасно понимаю. Вы так реагируете, потому что нервничаете, как во время эксперимента, который существовал в теории, но никогда не был проведён на практике. А я готов искать встреч с Вами, потому что мне хочется иметь человека под боком. Не кого попало. — Значит, получается, мы оба с Вами эгоисты, — усмехается. — Обязательная черта, без этого никак. «Даже самые хорошие люди иногда бывают не свободны от эгоистических мыслей». — Это точно говорил какой-нибудь писатель или известный психолог. — Виктор Гюго. Они доходят до машины, Чимин щëлкает ключами и вежливо открывает пассажиру дверь. По телу дрожью проходит тепло, сохранившееся со вчерашнего жаркого вечера. — И куда мы держим дорогу, соизволю спросить? — Раз мы встретились так удачно, то было бы неплохо довести Вас до дома. Как в этих мелодрамах дам провожают под дождь? Вы, конечно, не дама… — Справедливо, — улыбается. — Потом курс на дом и снова сюда. Работа, — немного тяжко вздыхает. О, Боже, услышь его! Можешь сместить грозовые облака немного правее? Возиться с коробками и железными инструментами под проливным дождëм — настоящее испытание. Только такие работяги, как он, эту истину знают. — Вы же только с пар, нет? И работа. Погода, я ошибся, и правда не очень. Не пробовали давать себе выходной? — Привык работать на износ. — Молодость уходит, неправильно делаете. — На что тогда жить? Цены высокие, экономика шаткая. — На деньги, это же очевидно! Заработанные, а не наработанные через силу. Ваша улыбка очаровательно, думаю, Вам дадут отдохнуть. Чимин вздыхает, отворачивает голову и устремляет свой взгляд в окно, смотря точно на здание университета. Дождь не прекращает лить, картина троилась и была мутной из-за стекающей по стеклу воды. Жëлтые стены заведения наводят тоску и тошноту. Хочется сейчас дать на газ и уехать далеко-далеко и, желательно, не возвращаться до начала нового семестра. Человека рядом хочется послушать, и дело было далеко не в усталости и нежелании продолжать в этих стенах свой короткий день — в них и закончить. Резкое желание бросить всë на самотёк открывает в нëм неизведанное ранее второе дыхание. Дать себе немного времени кажется чем-то простым и лëгким, да и в осуществлении не так уж постыдно, но это, в самом деле, дарит смысл проживать свою жизнь не зря, и день, до того желанный быть завершëнным, обретает своë исконное значение — быть в памяти запечатлëнным. — Я сделаю звонок, — решает Пак и достаëт сотовый телефон. — Если Вы подарите мне день, то я, с честным одолжением, прощу Вам подстрекательство на прогул рабочего дня. Вам, я так понимаю, не привыкать — Ваша улыбка также очаровательна. Не с проста. — Извольте! Они оба тихо хихикают, и Чимин набирает номер старшего. Звонок много времени не забирает — жалостливое понимание и добрая душа не сделали просьбу столь наглой. Нужду в отдыхе от этих стен и порой самого себя понимают, кажется, все, кроме него. — Не разочаруйте меня, Энтони. — Ваша фамильярность мне уже нравится. Чëрная вдова. Непримечательный по первому взору, красив лаконичностью цвета и крохотного размера. Совершенно безобидные на вид. Пока не начинают пускать яд, плести красивые паутины. — Это такая аллегория? — Не вздумайте обижаться, отнюдь. Но у Вас, Чимин, есть определëнные умения, о которых Вы сами не имеете понятия. У Вас хорошо подвешен язык, и меня неприятно удивляет, что Вы этим не пользуетесь. Даже грубите Вы красиво, на это талант нужен. Так красив снаружи… — И так страшен внутри. Я Вас понял, — Чимин по-доброму улыбается. — Моя аллегория не совсем точна, если это Вас беспокоит. Простите, правда. — В тактичности Вам не занимать. — Это точно, — усмехается. — Как же мне довести до Вас идею… Сделали бы Вы, так скажем, в эфемерном понимании зло, если за это хорошо заплатят? — Только при условиях, — отвечает он, особо долго не думая. Ответ находится в голове почему-то сразу. То не было мыслью, над которой он хоть раз задумывался, но на которую, точно, было просто ответить. — Если человек мне неизвестен, сделанное зло не подвергается суду закона, а цена должна хоть немного покрывать моральные переживания. — Логично, не спорю. Хладнокровно. — Я могу обосновать своë решение? Имеет ли это место быть после сказанного? — Конечно, каждое мнение имеет право на существование. — Сами понимаете, как звучит Ваш вопрос. Очень легко размышлять, когда этот вопрос встаëт проблемой только голлвной, и пусть он дальше таковым и остаëтся. На словах все смелые гордые рыцари, но всë это пустое, когда мысли становятся материальными. Я так сказал просто потому, что потери снижаются к минимальным, и все от этого имеют выгоду. Я — деньги и свободу, народ — отсутствие налогов за содержание преступника, страна — хорошая репутация. В мыслях хорошо звучит, сюрреалистично. Логично, как Вы сказали. Да, логично, точно. Логика — единственная вещь, которой я руководствовался. — Убедительно. — Как бы Вы сами ответили? — Ответ мне давно известен. И могу сказать Вам точно, Чимин — никакие деньги, какими бы ценными и редкими они сейчас не были, не покроют чувство вины. — Я не буду Вас спрашивать об этом. — Спасибо. И это прозвучало так трогательно и нежно, что сердце невольно отдаëт глухими ударами. «Прошлое. У него явно что-то произошло. Как и у всех, наверное? Каждому есть, что скрывать». И он решает не продолжать данную мысль. В голове она откладывается против его воли — Но кое-что меня интересует, — Чимин натягиваеь улыбку, — так ли Вы хороши в развлечениях, как в задавании неловких вопросов. У меня есть дома бутылочка красного вина. — Ах, алкоголь, неизлечимая дрянная болезнь… — Из Испании, ещë запечатанное. — Чëрт с Вами. — Чëрт со мной! — смеëтся и наконец трогается с парковочного места, направляясь в сторону собственного дома. Начало нового дня, можно сказать, удачно положено, и мысли об университете остались где-то позади. Дорога занимает относительно немного времени — дороги пусты, а частный сектор был относительно недалеко. Поездка расслабляет умиротворяющей тишиной и звуками бьющихся о прозрачное стекло кафель, — пожалуй, только в мелодии и есть суть всего прекрасного погодного явления, — а нахождение за рулëм автомобиля успокаивало мысли, расслабляло тело. Чимин, в прочем, человек не любопытный, а от того не имел никогда страсти к автомобилям, приобрёл навык благодаря удобству. И именно в этом нашëл свою отдушину. Подобно художнику, зависимому от кисти в ладони, он привык держать руки на руле. Ответственность за себя и за других позволяет сохранять самоконтроль. Не в том, конечно, секрет его извечного спокойствия, но, определëнно, на него повлиявшее. «Держать себя в руках и не поддаваться обстоятельствам. Секрет спокойной жизни». Но Энтони Гибсон разрушил тот самый принцип жизни, называющий себя спокойствием. В попытках, должно быть, взаимно нарушить собственное. Отсутствие запечатлëнных моментов ярких эмоций делает их знакомство настолько же приятным, насколько оно абсурдно. Они видятся второй раз, общение — лучшие друзья, прогресс — посещение его личной обители, маленького кокона. Должно быть, чисто логически предполагая, что отношения между людьми строятся более скромно, он продолжает думать, правдивы и правильны ли испытуемые на данный момент эмоции. Наверное, этим стоило заняться раньше — он пропустил мимо себя слишком много. — Ваше лицо спокойно и всë также прекрасно, но Вы о чëм-то активно думаете. — Так яро? — Вены на лбу вздулись. — Тогда смысла увиливать нет. Мне есть, о чëи с Вами поговорить, но я хочу сделать это дома, не здесь. Почти подъехали, кстати. — Ваш пожилой родитель достоин уважения. — Он никогда не бедствовал и нисколько на себя не жалеет, на меня тоже. Говорит, что день без попытки обворовать государство уже считается испорченным. — Очень красиво, но столь грубо. Так ли плохо ему здесь? — Он не патриот и не националист, если Вы об этом. Экстремизм и прочая гадость, это не про него. Он любит только себя. — Это прекрасно. — Согласен. Началу их увлекательному дню, лично Чимину, — подобно дню нового рождения, послужившее желанному недоступному отдыху, — послужило красное, новое, ещë запечатанное вино. Прекрасное «Vega Sicilia Unico», подарившее до боли в груди его родной и самый близкий ему человек, — дедушка, где-то, кажется, год назад вернувшийся из своей любимой Испании. Европа по-прежнему продолжает манить старого чëрта загорелыми телами и терпким алкоголем. Звал он его к себе, в гости якобы, в Сарагосу свою наилюбимейшую, а Пак и отказался, — а что ему делать в этой Сарагосе? — но вино он всë-таки привёз, дорогое, красное, сладкое и терпкое, они и выпили по бокальчику в этот же день. Первая бутылка осталась давно позади. «Чай? — Кофе? — Вино!». Чимину отчего-то искренне захохотал, вспомнив их общую старую-любимую шутку. — Ваша эмоциональная составляющая продолжает меня удивлять. — Говорите, как самый настоящий сноб из дешëвых комедий. — Я о том и говорю — поразительно. Где можно помыть руки? — Пройдите на кухню. Чимин поставил на кофейный столик прозрачные стеклянные бокалы с бутылкой, полной роз и горькой земляники, стряхнул с дивана невидимую пыль. «Переодеться, нет? Мы не в ресторане». Быстро осматривает себя в висящее на стене зеркало, зачёсывает пятернёй волосы, выглаживает ладонями складки на чёрной футболке. «Нормально, сойдёт. Если я отлучусь, начнутся вопросы, меня могут неправильно понять. Я сам себя неправильно понимаю. Это с непривычки? Он не кто-то для меня важный, чтобы так стараться». Попытки мысленно оттолкнуть от сердца мужчину вынуждает выть. «Он уже знает больше, чем кто-либо другой». Нахождение в заблуждении не позволяют мыслить рационально. «Надо просто быть честным, тогда мы поймём, что к чему». Но всё же хватает с полки флакон мужских духов и делает на шею и голову несколько брызг. «Для настроения». И встречает преподавателя своей излюбленной очаровательной улыбкой. Он знает — красота губительна, и сам пользуется этим, периодически меняя дьявольские рога на ангельский нимб, сменяя усталость на беспричинные счастье и восторг. — К вину есть шоколад и сыр. — Как и подобается. Вино, я так понимаю, тоже инициатива Вашего деда. — Привёз из Испании, не очень давно. Потом снова уехал, Европу покоряет, — он улыбается от разговоров о своём любимом родном человеке, когда запах горьких ягод бьёт в ноздри от только что открытой бутылки. — Присаживайтесь, я налью сам. — Вы, признаться честно, не создаёте впечатления гостеприимного человека. — Вы правы. Энтони со смехом присаживается на мягкий диван, а Чимин, аккурат положив руку на грудь и обхватив бутылку, наливает красное в прозрачное ложе. Ставит её рядом и тоже садится рядом с мужчиной, тут же берёт бокал за ножку и вдыхает знакомый запах. — Оно прекрасно, — начинает Пак, блаженно прикрыв глаза. — Не крепкое, в крови растекается медленно, нет вяжет. — Хотя бы иногда дорогие вещи должны оправдывать свою цену. «Хорошее вино — как хороший фильм: быстро заканчивается, оставляя великолепное послевкусие; с каждым глотком в нем открывается что-то новое, и как это часто бывает с фильмами — оно рождается и возрождается в каждом новом ценителе». Фредерико Феллини. — То и дело он создатель шедевров, — усмехается. — Нам нужен повод, чтобы начать пить? Или, как это называется, тост? — Думаю, Ваш дед того достоин. Могу я узнать его имя? — Пак Ирсен. — Значит, выпьем, — он поднимает бокал, кидает краткую улыбку, — за Вашего благородного родственника, Пак Ирсена. — Хорошо сказано. Края бокалов бьются друг о друга, и каждый делает ровно глоток алкогольного напитка. Правильно говорят — надо совсем немного, чтобы голова перестала болеть, а душа измываться под давлением грузных мыслей. Не сказать, что Чимина беспокоят дела повседневные и стандартные тревоги жизни, — они есть, от них никуда не денешься, — но выработанное с короткими годами жизни безразличие ко многим неинтересным вещам и простое принятие их сгладило данную неприятность. Единственное беспокойство сейчас — человек перед его лицом. Не имея в себе какие-то отличительные коммуникабельные качества, должно быть, он ошибается на его счёт, и испанский стыд настигнет его раньше разливающегося по сосудам алкоголя. Излишнее внимание со стороны и очевидные попытки стать ближе откровенно настораживают. Ему не составит труда обратиться к слугам закона и собственной физической силе, — ранние занятия спортом и физический труд на работе не дают телу забыть истоки мужества, — но это не ответит на волнующие воздух между ними вопросы. «Он говорил, что цепляется за меня из-за недостатка общения. Я также поступаю с ним, домой приглашаю, вон, вином пою. Кто-то должен быть инициатором, он им и является. Только это меня тревожит — первый сделанный шаг?». Он делает второй глоток, следом — третий. Бокал тут же оказывается пуст. — Что-то Вас беспокоит. Вы же хотели о чём-то поговорить? — О Вас. О Вашей настойчивости и откровенности по отношению ко мне. Решает не врать, говорит прямо. Увиливание от главного породит новые корни проблем и недосказанностей. Ну, и простая черта бестактности. Энтони тоже допивает свой бокал, смотрит точно в глаза напротив. Зелёные малахиты были полны тоски и какого-то странного понимания. «Я понимаю, почему ты спрашиваешь, и не в обиде за это», — именно это они и говорили. За заданный вопрос тут же становится стыдно. — Поверьте, Чимин, я с Вами совсем не откровенен, — он улыбается — меланхолично и жалостливо. Нижняя губа отчего-то начинает дрожать — у него. — Есть много вещей, которых Вы не знаете, и ещё больше, которые я сам хочу забыть. От того и следует моя настойчивость. Я не хочу вдаваться в подробности, но Вы поймёте все без них, — он самостоятельно наливает себе новую порцию алкоголя, делает два глотка и продолжает свой рассказ, — отрывок из моего прошлого немного прояснит ситуацию. У меня была семья, как и подобается: отец, мать, старшая сестра. Она была рождена от первого брака моего родителя, Господина Вульфа Гибсона, но её матерь, прекрасная Зузанна Новак, трагически погибла в авиакатастрофе. Полёт за океан закончился печально. — Интересное имя. — Она была родом из Германии, под стать коренным арийцам — светлые волосы, голубые глаза, бледная кожа. Женщина удивительной красоты, я видел её фотографии. Желание посетить семью за рубежом обернулось для нас всех трагедией. Я не был свидетелем гибели прошлой жены своей крови, но мне искренне было жаль столь красивую и, со слов отца, умную женщину, которая многими была любима. Но отец решил не погружаться в отчаяние и вскоре нашёл новую любовь, Элизабет Мироу, мою любимую матушку. Считаете ли Вы его решение поспешным, Чимин? — Не вижу смысла цепляться за прошлое, особенно когда у тебя есть, ради чего жить, Ваша сестра была по-прежнему с ним и совсем мала. — Моя сестра говорила также, когда я раз спросил её о подобном. Каждая девушка нуждается в любви матери, простая статистика и психология, — он добивает ещё двумя глотками содержимое и наливает ещё. Истина в вине, так ведь говорят? — Всё было хорошо, повседневные хлопоты были для меня радостью. Но моему отцу, судя по всему, судьбой предначертано быть единым с самим собой, и вторая его любовь покинула его. Она не погибла, нет, и не увяла из-за страшной болезни. Такому недугу подвергся только мой отец. Две тысячи третий год, война в Ираке, вторжение Американских войск. — Ветеран, значит. — Значит, ветеран. Ранее он пошёл на службу по контракту, а инициатива, как говорится, наказуема. Через два года он вернулся — без одной нижней конечности, изуродованным осколками лицом, истлевшим сердцем и серыми глазами. Меня и Валери радовало, что он вернулся живым, он даже не потерял рассудок и был в своём уме, но физическое здоровье он давно оставил на поле боя. Мою голубку это сломило, как это обычно и происходит — уход за больными отнимает все моральные силы и взаимно делает больным. И я её понимаю, отнюдь, и не хочу злиться на неё. Она продолжала писать письма, изредка приходила, присылала денежные средства, которых ни на что не хватало. Понимание отсутствия в ближайшее десятилетие будущего и карьерного роста, не буду скрывать, немного меня удручало. Но Валери, наоборот, это словно дало новые силы для свершений, — улыбка тут же прорезается и начинает сиять, когда главным героем рассказа становится сводная сестра. — Она работала, много работала, постоянно пропадала дома и давала знать о себе лишь ради нашего спокойствия. Её труды были многими оценены, но, к сожалению, не оправдали ожиданий — наш отчий прожил недолго. Чимин слушает — слушает внимательно, впитывает каждое сказанное с тоской слово, изредка кивает и смотрит непонятным жалостливым взглядом. Ноты чужой истории звучат в его собственной, но, в отличие от человека напротив, это не является поводом для вечных дум и переживаний. Меньшее количество потрясений и воспитание под боком пожилого мужчины сделали его уязвимым к жизненным неожиданностям. — Но мы, несмотря на потерю двух близких людей, смогли это пережить. Я стал педагогом, разъезжал по миру, и моя сестра — главная причина моего успеха. Я всегда учу, что только мы сами можем проложить себе путь в дальнейшие начинания, но даже моё критичное мышление не позволяет забыть её заслуг. Она была мне лучшим другом и матерью, воспитанницей и музой, и я много встречал людей на своём пути, но никто, даже близко, не стал мне дороже сестры. То не было причиной родственных чувств, это совершенно другое. Восхищение, любовь, зависимость, называйте как угодно. — У Вас глаза блестят, Вы действительно дорожите ей. — До безумия в глазах. Мы всегда держались вместе, но спустя несколько… Мм, неприятных, так сказать, моментов, — истеричный короткий смех невольно срывается с губ, — были вынуждены покинуть страну свободы. Я, повторюсь, не буду ударяться в подробности, пусть, согласен с Вами, мои слова звучат подозрительно. Выбор пал сюда — тихо, спокойно, и хоть на долю меньше безрассудства и беззаконья. Мы здесь уже несколько лет, но так и не нашли луч света уже для нас обоих. Я назначал много встреч, Вы не первый. Но после первой встречи не было последующих, представляете, я впал в настоящее отчаяние, одиночество побуждало тосковать по ненавистному месту. Почему выбор пал на Вас, Пак Чимин? — и он снова улыбается — искренне и честно, почти влюблённо. — Простая случайность. А ещё Вы очень красивы, а я ценитель высокого искусства. Никакого подвоха. Моя очередная спонтанная встреча, которая, в отличие от остальных, имеет будущее. И, спешу заметить, моя настойчивость взаимна. Факт, против которого не было аргументов. Будь активна одна сторона — они бы сейчас не сидели у студента дома, не распивали бы дорогое вино и не делились друг с другом прошлым. Одиночество — тяжкий груз, тоска, которой нет конца, болезнь, не подвластная лечению, но способная вершить великие дела. Чимин никогда не видел нужды в общении с другими, делиться своими переживаниями, высказываться — его научили прятать проблемы в потайном кармане и не давать никому от ящика пандоры ключи. Никогда не говорить о слабостях, не делиться гроздьями мыслей — этим могут воспользоваться, обернуть против тебя самого. Разговоры заходили не дальше общений между одноклассниками, однокурсниками и ограничивались вопросами о домашнем задании и расписании; он может посмеяться над сказанной шуткой, посочувствовать чужой трагедии, радоваться за чужую удачу, но ни за что не ответил бы на это взаимными эмоциями. Его не учили, он сам не хочет это делать. Понимание правильных человеческих отношений кажется ему тяжёлым и трудным. «Но это правда — строить отношения с людьми трудно. Никто не любит трудности, все хотят получать лавры просто так. Даже ради привилегий надо сначала постараться. Чего я ною тогда, если ни разу так не делал?». И решает сделать ответ на когда-то ступивший со стороны первый шаг. Это ведь правильное решение? — Моя мама родила меня рано, — он тоже делает глоток вина, допивает и снова наливает целые бокалы, — лет в семнадцать, если посчитать. От богатого хмыря, который увидел в ней что-то особенное. Ну, мой отец, получается. Он был старше неё лет на десять, работал уже, был довольно состоятельным. Растили меня лет до шести, потом им надоело, захотели увидеть лучшую жизнь, путешествовать там, по ресторанам хорошим ходить, не знаю, и укатили куда-то. И с тех пор меня растит дедушка, он отец моей мамы. Конец истории. — Вы говорите это спокойно. Детские обиды остались позади? — Их и не было. Я не чувствовал какой-то особой любви от них, так что мне было всё равно, куда они там поехали, зачем, надолго ли. Помню только постоянную ругань между ними и дедушкой, ему не нравилось подобное халтурное воспитание и отсутствие какого-либо у них желания иметь со мной что-то общее. Я не создавал ему проблемы, так что воспитание он взял в свои руки. Хорошо учился, занимался футболом, работу какую-то нашёл, образование получаю. Он всю жизнь мне твердил: «Все люди заслуживают второй шанс, кроме депутатов и твоих родителей». И учил меня всегда полагаться на себя, и чтобы я не надеялся на него в случае чего. — Это правильно. Мы сами решаем свою судьбу. И самый лучший подарок, который дарит нам судьба — это люди, — Энтони снова поднимает свой бокал, намекая на тост. — За это и выпьем. Спасибо, что поделились со мной своей историей, для меня тоже некоторые аспекты на Ваш счёт прояснились. — Надеюсь, я не пожалею об этом. И снова стук стекла, алкоголь продолжает активно вливаться в глотки. В какой-то момент бутылка заканчивается, а рот вяжет от приторного шоколада — на сегодня развлечений достаточно. Опьянение не настигает его страшным недугом — вместо него в очередь встревает усталость после учёбы, и Чимин со вздохом откидывается на спинку дивана, прикрывает ненадолго глаза. Понимание того, что сегодня он сказал постороннему человеку больше трёх слов, поражает сознание. Он обращает свой взгляд на преподавателя, который с интересом рассматривает состав вина на обратной стороне стеклянной бутылки, бормочет там себе что-то под нос. Улыбка украшает пухлые губы. Человек напротив внушает странное незнакомое чувство доверия, и сказанный кусочек из его жизни почему-то не вызывает в нём чувства сожаления, сторонних сомнений. Личная жизнь на то и является личной — пароль другим неизвестен, вход запрещён, и высказывание о себе самом и собственном прошлом является вещью, которую ты предоставляешь на свой страх и риск. Осуждения, сплетни, сочувствие, гнев — любые эмоции на выбор. Чимин не готов к любой из реакций — страшно и непонятно. Но в глазах мужчины не было ничего такого, кроме простого обыденного понимания. Так, как смотрят друг на друга родственные души. Одинокие, когда-то брошенные и оставленные на произвол чужим господствам. «Не думаю, что я неправ в том, что надо верить кому попало, бред это всё». Но всегда должен быть человек, которому можешь доверить всё. А дедушка, который являлся таким первым и единственным, не сможет сопровождать его весь жизненный путь. Как, собственно, и Мистер Гибсон. Но хотя бы сейчас, в это мгновение… «Приятно пить с кем-то в компании. Эти разговоры о прошлом…». Ему по душе. — У Вас очень насыщенная история, Энтони. Мне очень жаль Ваших родителей. — Это тяжело, но наши переживания того не стоят, надо принять эту данность и двигаться дальше. У меня есть сестра, моя любимая Валери, которая не дала печали стать главным аспектом моей жизни. — Стоит отдать ей должное. Она намного старше Вас? — На шесть лет. Но она удивительна мудра для своих тридцати пяти. Конечно, ум и знание жизни не зависит от возраста — всё дело в способностях адаптироваться в различных ситуациях, уметь использовать свой опыт в жизни, иметь этот самый опыт. «Самое лучшее из всех доказательств есть опыт». — То есть истина. — Слова Фрэнсиса Бэкона. Повторюсь, Вам надо познакомиться с ней, и Вы поймёте всё намного больше, чем знаете сейчас. Но я не буду Вас заставлять, отнюдь. Просто посчитайте это предлогом для нашей последующей встречи, — смеётся. — Валери… Она многое значит для меня, ровно также, как для Вас является важным Ваш пожилой родитель. Были расставания и новые встречи, печальные концы, неудачные начала, но она никогда меня не бросала. — Вы проживаете вместе? — После переезда в незнакомую страну с неизвестным нам языком лучше держаться за руки. Считайте это знаком моего доверия. Она — моя душа, моё сердце, и я покорно готов поделиться с Вами этим. — Если у Вас дома есть красное полусладкое, то можете больше меня не уговаривать. Энтони пробирает на смех — Чимин отвечает взаимностью. Но каждый чувствует, что пришло время расстаться, и они оба одновременно встают, чтобы друг с другом проститься. Пак провожает его до порога, ждёт, пока тот наденет свои туфли. Глаза невольно обращают внимание на стрелки часов и удивляются. «Прошло два часа, удивительно. По ощущением словно десять минут». Приятные вещи, как правило, мимолётны. — Ну, — начинает Энтони, когда заканчивает с обувью и обращает внимание Пака на себя, — я пойду. Спасибо Ваш за приятную компанию и хороший алкоголь. — И Вам спасибо. С Вами куда приятнее проводить время, чем на работе, — немного неловкий смех. — Так… Когда мы встретимся? — Очень скоро. Улыбка, брошенная в прощание, ставит точку в их разговоре, и бывший профессор покидает чужой дом, выравнивает собственную походку на тротуаре и направляется в сторону ближайшей остановки. Слова, сказанные так просто и не имевшие за собой цели, не оскорбляют. Ровно также, как и в первый раз — обогащают фантазию и даёт веру, что их совместное будущее имеет цену искреннего ожидания. И оно, он уверен, оправдает свою цену, сколько бы мгновений не пролетело мимо и как долго не пришлось бы ждать. — Очень скоро.