BLACK WIDOW

С их последней встречи проходит две недели. Ну, примерно — Чимин не считал. И все эти две недели Чимин с парой родственников не пересекался. У них даже не было контактов друг друга, чтобы кто-то мог написать сообщение или позвонить, но даже так он сомневается во взаимном общении. Он, как минимум, точно ничего не стал бы писать — Валери достаточно объяснила их отношения. Их отсутствие, если быть точнее. Он переживал первые две ночи после встречи с однокурсниками и их последнего свидания, потом будничные дела как-то отодвинули скрипящую на душе тревогу. К сожалению, его память слишком хороша, чтобы вот так просто забыть новое знакомство, и он думал об этом периодически, несмотря на ложные провальные попытки забыть. Первые несколько дней у него были порывы наведаться нежданным гостем и развести обоих на ещё один разговор, но планы так и остались в мыслях. Подобные выходки кажутся дикими и несуразными. Ему сказали уйти — он ушёл. На этом стоит закончить. Благо, скудное настроение и жизненную скуку (резкую) разбавляет прибивший из Испании дед, которого Чимин едет забирать из аэропорта. Он паркует машину на стоянке и послушно ждёт неугомонного родственника, проводя скромный досуг ожидания за сигаретой и прослушиванием музыки по радио. Ждать, к счастью, приходится недолго — минут через десять он видит знакомую фигуру, идущую в ярких красных одеяниях и чемоданам в руках. Сдержать улыбку не получается. С дедушкой ментальная связь слишком сильная, да и дома в его присутствии настигает атмосфера комфорта и уюта, поэтому он не пытается скрыть свою радость с их встречи. — О, моё любимое чадо! Тра-та-та! — как, в прочем, и старик обходится без лукавства, подпевает и с крепкими объятьями обнимает внука. — Чимин-а-а-а, я даже соскучиться успел! Раздолбай ты, конечно, надо было тебе со мной лететь. — Я же говорил, что хочу немного подработать, — он обнимает дедушку в ответ. Тот, чёрт, обманувший эволюцию и старость, совсем не изменился в росте, и Чимину по-прежнему приходится приподниматься на носочках, чтобы быть с ним наравне. — Как долетел? — Ну раз я здесь, значит хорошо, — смеётся. — Ты не лукавь со своими подработками! Я ведь видел списания со своей карты. Прада и текила, значит? Когда это моё скромное дитя начало по таким местам расхаживать? Хитрый ты, Чимин! Сбагрил старика и ушёл в отрыв. — В Италию сбагрил, — младший Пак усмехается. — Давай дома поболтаем, я уже ужин сготовил. — И попробуем итальянские вина! — Я уже слышал лязг бутылок из чемодана. Садись, я уберу. Как только сумки оказываются в багаже, а пассажиры на своих законных местах, машина трогается с места. До дома Пак Ирсен не терпит, и разговорами сопровождается весь их путь до дома. На красном светофоре старик хвастается фотографиями, сделанными на телефон, и короткими видео с теми легендарными итальянскими дамами. Любовный угодник, никак иначе его не назовёшь. Приятный укол зависти трогает сердце. Шестидесятилетний человек живёт свою самую лучшую жизнь. Чимин только месяц назад начал ощущать глотки открытой жизни, не в пределах университета или собственного дома. И эту самую жизнь ему перевязали удавкой две недели назад. Должно быть, всё не так уж и плохо. По крайней мере, ему есть, с кем и чем поделиться. А пока, пусть старик заводит свою шарманку о Европе и радуется. Чимин в состоянии поддержать эмоции, глуша свои собственные. Дома они сразу садятся за накрытый Чимином стол и открывают дорогую бутылку «Descendientes de Jose Palacios». Про цену младший решает тактично промолчать, он и так знает, что дед на красные вина не жалеет денег столько, сколько он тратит на два своих автомобиля. Разговор сопровождается экспрессивными историями и активными жестами, который тот, видимо, у соседей-итальянцев подхватил. Младшему только и остаётся, что смеяться и поддакивать страстным россказням. — Ну вот, и когда мы с Ларой вернулись в номер, оказалось, нам принесли не «Brunello di Montalcino», а «Le Rime». Я ей говорю, мол, рыбка моя, важно ли, что поглощать перед любовными утехами? Поверь мне, внучок, разницы никакой, вино, неважно какое, любую кровь разгонит. — О, Господи… — А она как начала кричать! Говорит, с её слов, не в цене дело, друг мой азиатский, и даже в сорте! А я уже думаю, не уж-то Шардоне уже не в моде? Дожили! Тоскана ей не нравится, кричит она вот так мне. Ей там сердце разбили, оказывается. Кричала-кричала, дала такую смачную пощёчину, а потом раз — и давай меня целовать! Эх, итальянские девушки, такие непостоянные, но такие романтичные, — вздыхает Ирсен влюблённо. — Белое и красное, к слову, ушло за один вечер. — За один половой акт, ты хочешь сказать. — Уж извините, мне не двадцать лет, как тебе! — старик усмехается. — Кстати, а тебе, дружочек. — Хочешь узнать о моих, как ты выразился, любовных утехах? Их нет, даже не жди. — Ну ты не обманывай пенсию, я-то вижу по твоим глазам, что что-то случилось, — голос дедушки сразу становится серьёзным, без толики смеха от прошлого разговора. В конце концов, этот самый чёрт крутится в политике, обманывает он, а не его. — Поделись, полегче станет, а то красный весь сидишь. С ним он мог быть откровенным — только с ним и был до поры до времени. Стоит ли повторять, что именно этот человек воспитывает его с самого рождения? Он, не родные родители, помогал по учёбе в начальных классах, натаскивал по вступительным экзаменам, встречал из школы и каждый день проводил за плитой? Даже не ругал за позорное отчисление из футбольной секции из-за какой-то одной стыдливой выкуренной сигареты — они потом вдвоём гоняли мяч. И он работал, не покладая рук, чтобы дать единственному внуку лучшую жизнь. Чимин не удивится, что он — главная причина, почему старик так отчаянно старается быть моложе. Он знаёт о нём всё — буквально. — Я познакомился с двумя людьми, они брат и сестра. В универе пересекся случайно. — Знания отхватывать? — Нет, они уже не этого возраста, — Чимин усмехается. — Ну, им уже за тридцать. Обоим. — С ровесниками-то не общается тебе? — Ирсен вздыхает. — Ладно, допустим. — Ну, я начал с ними общаться, даже переночевал у них один раз. Потом меня однокурсник пригласил в клуб в честь окончания курса. — Судя по списаниям с карты, ты согласился. — Да. — Таки я дожил до такого возраста, когда ты выходишь в свет. Даму пригласил с собой? — Да, как раз её и позвал. Её Валери зовут, а брата — Энтони. Он раньше работал в Штатах, был профессором, сейчас они здесь обосновались. Окончательно. — Нашёл, с кем дружить, с американцами. — Это проблема? — Гнусный народ! — Она, как минимум, точно на американку уже не похожа, всё лицо себе переделала. Ну, мы пошли вдвоём, Джехён всё пытался меня растормошить, у него даже почти получилось. Танцы там, все дела. А потом я подрался. — Ты-то? Подрался? — старик даже давится красным пойлом. — Мы просто зашли в туалет, услышали шум, вот и… Получилось так. Он хотел сделать непотребство с девушкой, мы заступились. Всё закончилось нормально, ты не переживай. И я, вроде как, начал даже осознавать, что она мне не совсем безразлична, в романтическом плане или нет, не знаю. А она мне сказала проваливать. Не дословно, конечно. Просто сказала уходить и не появляться на глазах. Да и вообще, странные они… Оба. Не знаю, как объяснить. Какие-то нарочито таинственные, говорят загадками, точно что-то скрывают. И постоянно твердили, чтобы я не лез в их прошлую жизнь, хотя в мою нынешнюю только так облапали. Общем, как-то так, наша месячная дружба на этом закончилась. — Чимин, у людей есть причины что-то скрывать, раз они бежали из Америки сюда. Уж поверь, я знаю, США к себе людей только так заманивает, а вот выкурить самих американцев оттуда — шишь. Это тебе не наша соседка Северянка, откуда люди готовы бежать с голыми пятками, дай только возможность. Значит, причина действительно важная, а о таких вещах, как правило, не разглагольствуют. Ты думаешь примитивными примерами, дружок. Представь, что ты убил кого-то и отмотал за это срок, стал бы ты рассказывать об этом? Даже если тебя очень сильно попросят. — О таком точно нет. — Так, может, эти двое сделали что-то эдакое, за что в своё время огребли? Или огребают сейчас. И бегают по миру от последствий илипрошлого. О таком Чимин, честно, думал единожды, но решил не развивать эту мысль дальше. В голове не укладывается, что он, такой обычный и нелюдимый, может иметь дела с такими людьми — с людьми, у которых за спиной больше тайн, чем в Бермуде. — Похоже на правду. — Вот и не удивляйся такому отношению. Возможно, она знает, что ты не поймёшь, да и вмешивать молодого парня в такие вещи не стоит. — Мне трудно представить, что это правда, — он вздыхает. — А если и так, то… — Хочешь сказать, что тебе всё равно? Это ведь не правда. — Мне не всё равно, просто… Ну, даже если допустить, что они решили начать новую жизнь, разве прошлое имеет высокое значение? — А их жизнь в Америке точно осталась в прошлом? — Я не знаю. Но… Мне бы хотелось. — Знаешь, как с ней связаться? — У меня нет контактов, но я знаю, где они живут. — Тогда надо пойти и выяснить. — Зачем? Она мне ясно дала понять, что нам общаться не стоит. — Признаться честно, если они какие-то закоренелые преступники, то, действительно, не стоит, — усмехается. — Но это только наши предположения. О какой ясности ты говоришь? Оба выпившие, ты после драки, какие-то уличные разговоры, вообще ни о чём. Отдохни, подумай, сходи в ближайшее время. Даже если общению в дальнейшем не состоятся, твоей душе станет легче, если утолишь назойливое любопытство. А если она решит не раскрывать себя, то прекращай это занятие. С людьми, которые пытаются скрыть свою прошлую жизнь, не стоит иметь вообще каких-либо дел — они не способны наладить нынешнюю. Прошлого можно стыдиться, но не бояться. К мнению старика, пожалуй, стоит прислушаться. Нормального разговора между ними не состоялось, возможно, ему самому не стоит спрашивать вот так в лоб. Прямолинейность в таких деликатных темам ни к чему. Это тяжело. Всё время молчать и держать тайны при себе, без возможности рассказать, чтобы человека поняли и приняли. Но понимание отсутствия взаимного интереса лишает возможности раскрывать свой рот в попытках донести истину. Дед правильно говорит — не каждая правда приходится по вкусу. Он сам не знает, что ответит на эту самую правду, насколько страшной и мерзкой она окажется, и как далеко женщина ушла в попытке улучшить свою жизнь, чтобы после от неё убегать. Он должен это узнать из первых уст. Два варианта — их диалог повторяется подобно прошлому, или разговор пойдёт в правильное русло. Чимин ставит все деньги и кидает кости на второй вариант. День подходит к концу после просмотра ещё сотни фотографий и видео с дамами в красных платьях. Утром просыпается с полной решимостью бить до звона гонга — разговор решает не откладывать, действовать нужно сейчас, потом это потеряет всякий смысл. Собирается быстро, кидает в рот шоколадный батончик и вливает банку энергетика, выбегает из дома и садится в свой автомобиль. Деда тоже не было дома, если судить по отсутствующей рядом с домом машине. «В бассейн, наверное, поехал. Ну что за чудовище, выпил бутылку, а на утро хоть бы что». Чимин спасался об сонливости только за счёт нестабильного эмоционального настроения. Сердце не на месте. Переместилось эдак в голову и пульсирует с мозгом на пару, вызывая головную боль. Внутренний конфликт решается размышлениями. Ему не хочется унижаться, особенно после чёткой обозначенной границы — огромной возведённой из бетона стены, и хоть головой долбись, хоть всем телом, не проломить её. Но вчерашний разговор и трезвый взгляд со стороны позволяет посмотреть на ситуацию под другим углом, и только поэтому он заводит машину и направляется в сторону юродивых родственников. Дорога занимает больше времени, чем обычно в силу пробок, но это время, отведённое ему, он старается потратить с пользой — больше думает, спрашивает самого себя, как подступить к недоступности женщины, и что ему сказать на сказанную правду или отвергнутое любопытство. «Надо быть готовым ко всему. Да, Чимин, если она решит сказать, это может быть всё, что угодно — убийство невинных, воровство у бедных, терроризм…». Кожа невольно покрывается мурашками. «Нет, Господи, нет. Избавь меня от этого, пусть это не окажется правдой». Лёгкие испускают тяжёлый вздох. К такой правде он оказывается не готов. «Если это правда, то дальше ничего не имеет значения. Я не смогу… Почему вообще именно страшные статьи в голову лезут?». Потому что, если думать логически, только такие вещи и можно так тщательно таить. Ну, по крайне мере, так ему кажется. «Это может быть всё, что угодно. Даже предполагать не хочется. Это может быть даже не связано с нарушением законодательства. Может, с семьёй что-то не получилось, она же говорила, что потеряла любимых мужчин». Голова начинает болеть от бесконечного потока мыслей. Жара, стоящая на улице, ни капли не доставляет. «Надо просто готовиться к худшему». Мнимая моральная подготовка помогает не развернуться на половине пути. Пункт назначения остаётся позади, и он паркует чёрного японца на свободном парковочном месте около подъезда. Чимин быстро выкуривает сигарету, — нервы шалят, никотин успокаивает, — и заходит в дом, входная дверь в который не становится преградой благодаря вышедшему молодому парню. Он вызывает лифт и поднимается на верхние этажи. Пальцы рук начинают дрожать с каждым пройденным пролётом. «Успокойся. Мы просто поговорим». Лифт останавливается. Он выходит из тесной кабины и направляется в сторону двери, делает глубокий вздох и нажимает на кнопку звонка. «Как бы сейчас сказал Энтони… «Волнение не остановит меня на пути к успеху». Кто это сказал?». Он усмехается вслух. «Неважно». И это действительно становится неважным, когда по ту сторону слышится женский хриплый голос. — Кто? — Это я, Чимин. Здравствуй, Валери. Мы можем поговорить? Наступает тишина. Одна секунда, пять, десять… — Выслушай меня, пожалуйста. Я не хочу и не буду ни на чём настаивать, мне это не нужно. Но мы тогда не поговорили с тобой нормально, я хочу, чтобы между нами всё было разъяснено честно и точно. Если ты не хочешь разговаривать, дай мне знать, не молчи. Если готова к диалогу, то открой дверь, я не буду долго ждать. Слышится возня у замка, один щелчок, два поворота — и дверь открывается. Он снова видит её. В тугой чёрной майке, белых коротких шортах, заделанными в небрежный пучок волосами. Больше, конечно, обращает на себя внимание чёрная яркая татуировка на левом предплечье, которую он ранее не видел, и только начинающий заживать синяк под глазом. — Кто тебя ударил? — Энтони задел случайно, всё нормально. — Он дома? — Нет. Слишком много вопросов, проходи. Он проходит внутрь, снимает у порога обувь и располагается в гостиной на диване, когда-то принявшим его сладкий пьяный сон. — Пришёл к девушке без букета. Молодёжь совсем растеряла романтичный лад. — Я пришёл поговорить на серьёзную тему, а не звать тебя на свидание, — он сжимает ладони вместе, перебирает вспотевшие влажные пальцы. — Пожалуйста, не шути надо мной хотя бы сейчас. — Я тебя слушаю. Она садится точно напротив него, и теперь это, взаправду, похоже на самый настоящий вопрос. Только преступник, к его удивлению, не она, — учитывая, сколько статей он прописал её биографии, — а он. Руки начинают потеть сильнее, в комнате резко становится душно. На запястьях — невидимые железные оковы, до того крепкие и тяжёлые, что тело тянет к полу. К её ногам. Он не находит в себе уверенности отвечать взаимностью на чёткий ровный взгляд, направленный точно на него, и глаза бегают из стороны в сторону в попытке найти хоть какую-нибудь деталь в интерьере, чтобы было, за что зацепиться. Дизайн квартиры до тошноты серый и скудный, и взгляд продолжает делать кросс без финишной линии. — Я… Тогда был резок, возможно. Но я хотел быть с тобой честным, как и сейчас. Прошу, выслушай меня и дай мне знать, если хочешь что-то сказать или выгнать, — он делает глубокий вдох и пытается собрать в голове беспорядочные мысли по полкам, дабы сформировать слова. — Ты и Энтони точно что-то скрываете. И, как я понял из разговоров с ним и тобой, вашу прошлую жизнь. Он ничего мне не говорил, можешь не волноваться. Я не хочу вдаваться в подробности, это не моё дело, просто… Вы странно себя из-за этого ведёте. — Точно ли из-за этого? — Я уверен в этом. Я понимаю попытки взрослых наставить на жизненный путь меня, двадцатилетнего студента, но эти необоснованные загадочные фразы смущают. Ты говоришь ту информацию, которая не пригодна для повседневной обычной жизни, а именно такую жизнь я пытаюсь жить. Ты странно разговариваешь, твоя дерзость куда-то невпопад, и смотришь так… Что это был за взгляд? Тогда, когда я танцевал. Ты же видела, что я смотрел на тебя. Но вместо того, чтобы принять вызов и ответить дерзостью, ты просто отвернулась. И твоё поведение… Сначала целуешь, а потом просишь исчезнуть. Ты не просила — практически умоляла. С чем это связано? Тебе неприятно быть со мной, или тебя что-то беспокоит? Переживаешь за меня? А разве есть, за что? Раз это касается меня, мне бы тоже хотелось знать, стоит мне чего-то бояться или нет, — он снова вздыхает. Футболка неприятно прилипает к взмокшему от волнения телу. — Скажи, то, от чего вы так убегаете, связано с нарушением законодательства? Он решает начать с самых страшных опасений. От этого будет легче отталкиваться. И, в зависимости от её ответа, разговор может закончиться намного раньше. — Да. «Пиздец». Двойной. Тотальный. — Хорошо, — Чимин старается всеми фибрами души сохранить спокойствие. Но инстинкты, движимые интуицией и рефлексами, выдают его с головой — руки начинают дрожать сильнее, всё тело невольно вздрагивает. — Ты боишься, — спокойно констатирует Валери. — Ничего хорошего. — Я просто думал об этом ещё с первой нашей встречи, но почему-то решил не рассматривать этот вариант. Я… Боялся услышать положительный ответ. — Я говорю честно. — Я благодарен. Эм… Чёрт, прости, — он запускает пятерню в волосы. — Хорошо, допустим. Это преследует вас сейчас? То, что вы сделали. — Не «вы», а только я. Пожалуй, нет, не должно. Грудь успокаивает бешеные ритмы лёгким облегчением. — Почему ты относишь это ко мне? Я не знаю твоего прошлого. — Потому что не должны молодые парни иметь дело с такими женщинами, — настала её очередь тяжело вздыхать. — Хорошо, я расскажу, и ты сразу всё поймёшь, любопытная сволочь. Чимин пропускает мимо себя оскорбление, удивлённым взором уставившись на женщину перед собой. Он не ожидал ничего от этого разговора — ни узнать правду, ни понять общие мотивы, уже настроил себя на покидание чужой обители с нулём информации и потерянными миллионами нервных клеток. Но Валери, то ли устав скрывать истинное лицо, то ли наслушавшись парня, решается на такой отчаянный шаг. Главное — чтобы не пожелала. При ином раскладе разговор резко теряет смысл. Она встаёт со своего места, берёт из лежащей на столе пачки папиросу и закуривает прямо в комнате. Подходит к окну, открывает нараспашку и выдыхает дым на улицу. Да, повёрнута спиной, но это не кажется самым важным. Слова — надо слушать их, анализировать и воображать. — Я действительно нарушила закон, — смеётся. — И не один. В прочем, террористы, как показывает история, долго не живут, поэтому, нет, в число Шахидов я не вхожу. Но на моих руках есть кровь, о пролитии которой я не жалею. Я не про вчера, Чимин, я про то, что было достаточно давно, лет десять назад, — поза немного расслабляется, когда мозг предаётся воспоминаниям. — Я не хотела иметь с тобой ничего общего, потому что вижу, что нравлюсь тебе. Я не должна у тебя вызывать такие чувства, но знаю, что сердцу ничего не подвластно, ни скорбь, ни любовь. Ты молодой парень, у тебя вся жизнь впереди, тебе семью строить надо. Не со мной, — усмехается. — Как бывшая проститутка с опытом в десять лет, я могу только научить горячему сексу, и как уголовница в международном розыске помочь в подделывании документов. Не строить отношения. Время останавливается. Последняя фраза заставляет померкнуть всю ту речь про чувства и каких-то аналогий. Он буквально перестаёт дышать. Анализировать услышанное не получается. «Проститутка? Международный розыск?». Это, пожалуй, не самое худшее, что он предполагал. Не террористка — и слава Богу. Но в голову даже не пришла мысль, что, аналогично убийцам и ворам, она воровала и уничтожала невинность, и если что-то терроризировала, то, исключительно, половые органы мужчин. Почему именно она? Почему закрытое от всего мира сердце дало сбой именно на ней? На проститутке-уголовнице, чёрт возьми. Бред. Бред сумасшедшего. — Сказать нечего? То-то же, — горькая улыбка разрезает лицо. — Я шлюха, Чимин, самая настоящая. Энтони, должно быть, говорил, что я работала, не покладая рук? О, да, ведь мне приходилось постоянно трогать мужские пенисы. — Прекрати. — Ты хотел меня услышать, я и говорю, как есть. — Не говори это… Вот так. — А что, мерзко? Ты прав, Чимин, я, чёрт возьми, синоним этому слову, — она выбрасывает окурок в окно, разворачивается и медленно начинает подходить к парню, угрожающе и расстановкой. Его тело невольно начинает отодвигаться дальше от приближающейся фигуры. — Я пошла в попытках заработать быстрые крупные деньги. Папа был тяжело ранен после войны в Афганистане, ему нужен был уход. Кто, как ни старший ребёнок в семье, должен взять на себя ответственность? Я приняла эту ношу добровольно. Но никому, кроме борделя, студентка без опыта оказалась не нужна. И я спустилась в этот разврат с мыслями, что быстро заработаю. И знаешь, что? Эта грёбаная финансовая пирамида потерпела крах, потому что за секс со мной платили больше, чем знакомым инженерам. Но я человек строптивый, меня трудно приучить. Меня избивали ровно столько же, сколько трахали, а это ой, какое большое число, дорогой, твоей голове лучше не знать. И я жила так десять лет. Десять лет я раздвигала ноги перед другими мужчинами, питалась их жиром и получала за это тысячи долларов. Моё тело потасканное до такой степени, что вместятся две твоих невинных головы. Что было потом? Папа умер, я потеряла причину страдать. Страдания ли? Ты же знаешь, что человек — настолько адаптируемое создание, что можем соревноваться с дикими животными? Я научилась получать удовольствие. Проституция — это пошлость, мерзость и грязь, но я возвела эти чувства в абсолют и превратила их в любовь. В её глазах читается безумие. Она загоняет студента в угол дивана, вжимает его в мягкую поверхность, приближает своё лицо ближе, чтобы слова из уст передавались точно в уста — слова шипят ему в самые губы. — Но после смерти отца это потеряло смысл, а уйти из такого бизнеса ой, как не просто. У меня было достаточно денег, я решила действовать радикально. Я подстроила свою смерть и подделала документы с новым гражданством, и мы с братом перебрались сюда. Но в мою гибель никто не поверил. И я решила изменить отсечь прошлую жизнь новым лицом. Ты так тактично и мило молчал всё это время, но я видела, как ты рассматривал меня. Я оставила природную красоту в прошлом, чтобы жить настоящим. Откуда столько денег? Достаточно накопила. И по сей день пользуюсь заработанными телом деньгами, — расстояние становится критически маленьким, их губы соприкасаются. — Вот — та правда, которую ты так хотел узнать. Надеюсь, я утолила твоё любопытство. Это последнее, что она говорит перед тем, как полностью оторваться от него и снова вернуться к окну. Напряжение в комнате накаляется до предела и ощущается всем телом настолько, что его можно потрогать рукой. Чимин старается прийти в себя, снова принимает сидячее положение закрывает лицо ладонями, дабы снять с себя волну наваждения из дикого смущения и ужаса. Да, он услышал правду, до которой хотел добраться, но то ли от осознания действительности, то ли из-за подачи слов он не может переварить слова. Мозг оказывается не готов воспринимать сказанное. «Десять лет… Ты крутилась в этом дерьме десять лет». На слух — не так уж и много, по факту — одна треть прожитой жизни, половина его собственной. Он пытается её понять. Мантрой прокручивает слова у себя в голове, складывает звенья цепей воедино и… Они не складываются. Вообще. Удручающее положение, в которое попала её семья, не дают ему повода думать о решении на столь отчаянный унизительный шаг. Ещё раз. Её родная мать погибла, отец остался инвалидом душой и телом после пройденной войны, мачеха сбежала, всё свалилось на её голову подобно огромному булыжнику на пути. Она выбрала способ заработать деньги быстрым и лёгким путём. Именно лёгким — она сама так сказала. Продавать своё тело сторонним и получать ворованные или выигранные в казино деньги — легко? Он не знает. Пытается перенять её модель на себя — и этот костюм жмёт, не лезет он, как не напяливай. До какой низменной точки должно дойти отчаяние, чтобы идти на такие жертвы? Жертвовать не кем-то и даже не чем-то — самим собой. Не ради себя. Пожертвовать и понять — это не помогло. Она смогла продлить жизнь отца на какое-то время, но не сделала его вечным. Вечность — именно она стала бы достойной расплатой за её страдания. «Я не могу тебя понять». Ей и не нужно это понимание. Никогда не ждала и не ждёт. Ей не нужны эти слабые чувства. Как и любовь. — Почему ты мне рассказала? — Ты сам просил. Если ты думаешь, что можешь использовать информацию против меня, то можешь оставить эту идею, мой дорогой. Прошло больше года, как я живу под другим именем, и считаюсь официально погибшей. — Ты могла наврать. — Могла, — она улыбается. — Я вообще много чего могу. Доставлять сексуальное наслаждение и подделывать паспорта. Могу сделать человеку больно без зазрения совести. Не ограничена талантами, знаешь. — Ты… Оставила эту жизнь позади? — он встаёт с дивана и уже сам начинает медленно подходить к ней. — Если ты про то, занимаюсь я этим сейчас или нет, то да, оставила. Но я потратила на это ремесло десять лет, Чимин. Воспоминания, прикосновения, ощущения — тело и мозг всё помнят. Эта жизнь осталась в прошлом, как и я сама. Знаешь, часто говорят, мол, отпусти и забудь. Хороший совет, правда. Вот только десять лет дружбы так просто не забываются, как и брак, как и работа в одной компании. Всё равно будешь проводить параллели и ударяться в бесконечные сравнения, из крайности в крайность. Мне незачем там находиться, ведь заботиться больше не о ком, и денег сейчас достаточно. Что случится, когда они закончатся? Я погрязну в этой трясине снова, и круг начнёт своё движение снова. Круг из бесконечных мужчин и оргий. — Ты говорила о пролитой крови. — Некоторые клиенты не знают, как вести себя с дамами, — она злобно усмехается. — И что бить девушек в живот опасно для здоровья. Приходилось переступать рамки дозволенного. В прочем, и некоторые воительницы не знают, что свою речь надо фильтровать. Я не потерплю грубого похабного отношения к себе — неважно, от кого оно. — А я? Я не отношусь к тебе… Так. Валери вздыхает, не сразу найдя, что на это ответить. Она чувствует спиной его близкое присутствие, решимость идти до победного — всё высосет, не оставит и капли. — Ты глупый, Чимин. Видимо, та громила тебе окончательно весь мозг вышибла. Совсем из ума выжил? Ты же умный, не строй из себя идиота. С кем ты хочешь быть? Со шлюхой? Сколько тебе лет, напомни мне, двадцать три? Мне тридцать шесть. Хотя бы о возрастной разнице подумай. Тебе надо с ровесницами общаться. Ладно, старики всякие, молодых ищут — одним нужно тело, другим — деньги, но нечего хорошеньким молоденьким мальчиком встречаться со взрослыми женщинами. Я ничего тебе не смогу дать, как и ты мне. Ты сам ещё учишься и живёшь за счёт своего деда, я — на заработанные грязные деньги. Вот и встретились два инфантила, чёрт возьми, — она поворачивается к нему лицом. — Я всю жизнь пользовалась людьми, потому что извлекала максимум выгоды со своего паразитизма. Но ты правда хороший человек, Чимин, и я, как взрослый человек, могу пожелать тебе самого лучшего в жизни. Не связывайся со мной. Последнюю фразу ум воспринимает с точностью наоборот. Он трепетно и нежно берёт её руку в свою, гладит по шершавым, немного морщинистым ладоням своими мягкими тёплыми пальцами. Валери практически воет в голос от безнадёжности ситуации. — Слышишь меня вообще? — Слышу и слушаю, — Чимин опускает взгляд в пол. — Спасибо, что поделилась. Для меня многие моменты стали ясны. — Многие? Кажется, я сказала достаточно. — Твой поцелуй. Почему ты поцеловала меня? — Твою мать, — она не сдерживается и бьёт себя по лицу. — Серьёзно? Из всего, — специально делает акцент на это слово, — что я рассказала, тебя только это волнует? Ты смеёшься надо мной. — Не думай так. Ответь, пожалуйста. — Да что тут отвечать? Порыв страсти обычный. Люди целуются просто так, без причины. Мне стало тебя немного жаль, решила так красиво попрощаться. — Тогда, может, пожалеешь меня ещё немного? — и тянется к её губам. — Ты спятил, Пак. — Возможно, — переходит на шёпот. — Я правда тебя не понимаю. Твои поступки тоже. Но ты начала новую жизнь, ты здесь, дома, не там, и вокруг нет противных мужчин — только я. — Ты не менее противный. Душный до тошноты, — их губы снова соприкасаются. — Хочешь узнать, как я превращала властных монстров в послушных щенков? — Да. Мысленно Чимин сам удивляется сказанным словам. Да у него на лбу написан диагноз «девственник», ещё и подсвечивается ярко-красным светом, чтобы она точно увидела. Он не знает, откуда берётся решимость действовать столь смело и нагло. Возможно, и не в ней дело. Страсть, точно. Ей можно всё простить. И именно с этой страстью они проводят остаток дня. Чимин лежит на мятом диване, принявшим резкий порыв страсти двух громоздких тел, пока Валери принимает душ. Смотрит в потолок нечитаемым взглядом и пытается, действительно пытается понять, как их разговор, настроенный на выяснение и вероятное расставание, закончился сексом. Чимин сам предложил — его никто не заставлял. Пошёл не по логическому пути рациональности, а наитию сердца, которое, видимо, счастливо, что произошедшее всё-таки случилось. Только сейчас, когда тело расслаблено, а полыхающее вожделение друг другом улетучилось вместе с сигаретным дымом, он осознаёт гиблость ситуации. А ситуация самая что не на есть патовая — хуже некуда. «Ты баран, Пак. Вообще не умеешь держать себя в руках». Простое понимание истины не помогает найти ответы. «Хотя, наверное, для неё это тоже не обязательство…». Щёки теплеет и покрываются матовой краснотой. «Нашёл, чего смущаться. Всё. Уже всё сделано». Голос срывается на вой. «Да как так вообще произошло? О чём я думал тридцать минут назад?». Наверное, думала только нижняя его голова, которая не устояла от полураздетого вида рослой сексуальной женщины. Ну, если опустить взгляд ниже уровня глаз. Грудь, большая и мягкая, узкая талия и аппетитные вкусные ляжки… — О, нет-нет-нет, всё, всё, замолчи, — шепчет сам себе Пак, уткнувшись лицом в подушку. «Я спятил. Я сошёл с ума». Должно быть, это нормально — после первой влюблённости и этого же первого раза. Всё происходило так быстро и одновременно медленно, что фотографии этих моментов, сделанных пьяным мастером, не складываются в логичную последовательность. Он помнит, как сам потянулся за поцелуем, помнит ответные движения, и они до того мягкие, аккуратные и трепетные, что даже сердце, ответственное за это, разрывается и не вмещает в себя избыточность нежных эмоций. Как она медленно начала подталкивать его обратно к дивану, как длинные худые руки обняли его за талию, переместились ниже, на накаченные упругие ягодицы — прикосновения были так сильны и уверены, словно и не он был инициатором их содомии. Она толкнула его, безжалостно и жестоко, нависла над ним, как тигр над своей жертвой, вернула свой дикий хитрый взгляд и… Всё. Провал. Он не помнит, как они вдвоём избавлялись от одежды, как впервые увидел её откровенной и голой, будучи тоже перед ней максимально открытым. Влажные пульсирующие следы на плечах напоминают об укусах острых зубов, болезненные полосы от ногтей на бёдрах предают воспоминаниям о мокром горячем языке на столь чувствительной части тела, а уставшие от хватки ладони запомнят до конца жизни очертания больших женских ягодиц. Он снова воет, бьёт по мягкой поверхности кулаком. Сам себе противоречит. Остывшие чувства помогают мозгу главенствовать над сердцем. Она сказала достаточно, чтобы сбежать. Не в постель, а отсюда, желательно как можно дальше и навсегда забыть её лицо, адрес и дорогу до него. С таким человеком невозможно ничего построить. Чимин никогда не сможет понять то, чем она питалась большую часть своей жизни. Между ними нет химии — им не по пути. — Задохнёшься, — говорит только вышедшая из душа Валери, когда замечает уткнувшегося в подушку студента. — Жалеешь? — она шлёпает его по ягодице. — Я не кольцо тебе предлагаю. — Я знаю, — отвечает он вымученно. — Но я не так хотел закончить разговор. — Такое случается, когда мужчина и женщина остаются наедине в закрытом пространстве. Особенно, если эта женщина — жрица любви, — усмехается. — И этим парнем в закрытом пространстве оказался я, — он вздыхает. — Прости, я не хотел. Или хотел… Ну, не планировал, как минимум. Я думал вообще сбежать после твоих слов. — Тебе и надо было это сделать. Расслабься, — она садится рядом. — Понравилось? — Мне не с чем сравнить. Если судить по ощущениям, то… Круто, — и глупо улыбается. «Дурак!». Самый настоящий. — Я принесу перекусить. Покури, после секса хорошо. Она оставляет ему сигарету с зажигалкой и удаляется на кухню. Чимин встаёт, уже будучи одетым в нижнее бельё, натягивает джинсы, — даже после такого имеет совесть расхаживать в чужой квартире полуголым, — и направляется в сторону балкона. Закрывает дверь, открывает окно нараспашку и чиркает зажигалкой, поджигая папиросу. Первая затяжка. Блаженный стон срывается с губ. Хорошо — правда. Солнце ненадолго скрывается за облаками, и оголённый торс приятно обдаёт лёгкими невесомыми потоками ветра. Он прикрывает глаза, окончательно расслабляясь. Остатки похоти уходят вместе с дымом и тлеющим табаком. «Я думал, что сбегу сразу же, как всё знаю». Дым выходит из лёгких с тяжёлым вздохом. «Что будет потом? Отношения начинать? Она не хочет, можно даже не спрашивать. Я этого хочу? Не уверен. Хотел, возможно, но после сказанного… Я не знаю». Сигарета постепенно начинает заканчиваться. «Я просто хочу быть рядом». Фильтр начинает обжигать пальцы. Он тушит указательным пальцем папиросу и выкидывает окурок в пепельницу. «Хочу с ней разговаривать, общаться. Может… Гулять иногда? Втроём. С её братом я тоже неплохо лажу. Подарки там дарить, не знаю, приятное что-то сделать. Да что угодно». Лишь бы находиться рядом. Не разрывать общение. Просто знать — он приедет сюда, и его обязательно встретят. Не выгонят, а впустят, снова накроют на стол, и заведутся эти вечные разговоры о жизни и смысле бытия. Пусть так. Пусть только она не исчезает из его жизни полностью. В последний раз делая глоток свежего воздуха, он закрывает окно и покидает маленькую территорию балкона. Видит на журнальном столике скромный перекус: нарезанные апельсины, виноград, клубника, нарезанная красная рыба. В двух стаканах что-то налито, какая-то жидкость тёмно-красного цвета. — Это не вино? — Я уже поняла, что ты приехал на машине. Гранатовый сок. — Спасибо. Он снова располагается на диване, делает поклон и отпивает немного красного пойла, берёт дольку апельсина и аккуратно отделяет мякоть от кожуры. После секса восполнение энергии не хуже спортзала. — Так и… Что будет потом? — подобный вопрос бессмысленно задавать исключительно самому себе. — Снова скажешь уходить? — Я тебе говорила, ты всё равно пришёл, — короткий смешок срывается с пухлых накрашенных губ. — И ты узнал всю мою подноготную, но вместо того, чтобы развернуться и сбежать, развёл меня на секс. Странный ты, Чимин. Хороший, но странный. — Я хотел тебя услышать, мне было это важно. Я… Не понимаю тебя. И не пойму. То, чем ты жила и занималась, кажется диким. У меня в голове столько мыслей, а что бы я сделал на твоём месте? И сколько бы не думал, не нашёл ответа. Это положение полного отчаяния и безысходности. — И именно в этом положении я оказалась. У меня нет родственников, которые бы мне помогли, а отчисления, которое ему платило государство, только на лечение и хватало. А на что жить брату и мне? О, да, полная безысходность. Туда только от неё и идут, Чимин. Никто не пойдёт в эту сферу добровольно. Ты представляешь, каковы последствия? Семью не заведёшь — все знают твой род деятельности, шлюх никто не любит. И уйти спокойно не можешь — не отпустят, заберут документы, а если сбежишь, то будут искать до последнего. Меня тоже искали. Но это всё позади. Всё, кроме воспоминаний. Хоть кувалдой бей — не выбьешь. — Ты разочаровалась в людях? — Нет, зачем? Да и в каких? От меня требовалось одно — сделать человеку хорошо. Мне заплатили, и мы прощались. Порой навсегда, порой до следующей встречи. Много женатых. Ну, как семьянины они, наверное, не удались. Это не моё дело, мне не интересно. — Но ты смогла начать новую жизнь, — Чимин обращает свой взгляд на неё. — Да, забыть прошлое ты не сможешь. Но ты можешь больше думать о настоящем. Если события будут яркими и наполненными более радостными вещами, разве будет прошлое иметь такое высокое значение? — Предлагаешь мне думать о лютиках-цветочках, чтобы забыться? — Нет, — он вздыхает, пододвигается ближе. — Это не поможет, — горько усмехается. — И ты не забудешь. Прошлое — часть жизненного пути. Как и настоящее, я говорю об этом. Живёшь ли ты вообще? — потому что видит — в её глазах нет жизни. От слова совсем. Да, говорит, откровенно не страдает, пытается вести какую-то жизнь, и всё же глаза, скрытые за тёмными линзами, отражают пройденный опыт и горечь. Эти глаза видели медленно увядающего отца, эти глаза видели бедность, эти глаза видели вывернутую наизнанку человеческую порочность. — Я бы хотел тебе помочь. — Мне не нужна помощь. Помогай больным и беднякам, раз так хочется. — По возможности. Наверное, я не правильно выразился? Давай попробуем так, — он улыбается и протягивает ей руку. — Меня зовут Пак Чимин, приятно познакомиться, — делает поклон головой. — Жизнь только начала тебя учить, а ты прогуливаешь, — но отвечает на протянутую для рукопожатия руку. — Я принимаю твою дружбу. Юна Ким, взаимно, — и тоже склоняет голову. — Хочешь изменить мою жизнь? Не обламай зубы. И не обломал — что правда, то правда. По крайне мере, за август, как и прошедший июль, ряд зубов по-прежнему на месте. Чимин, оказывается, парень крепкий — справится. Справляется уже два месяца подряд. Их знакомство начинается с новой главы криво написанной книги. Он не предлагает отношения, считая столь ответственное решение излишним, как и Юна, которой они, в общем-то, и не нужны. Его это не оскорбляет — он сам продолжает разбираться в своих чувствах. Симпатией к ней он не обременён, но окунаться в мутный омут не рискует в силу отсутствия полной увренности как в ней, так и в самом себе. Нет, подобные вещи, как ему кажется, делаются постепенно. Они только узнают друг друга, Чимин всё ещё пытается смирённо относиться к человеку со столь диким неразглядным прошлым в своём окружении. Отнюдь, ему всё равно, что её ранее окружало и наполняло воздух, он не категоричен и не предвзят — женщина рассказала явно не всё, а то, что позволила услышать, ему достаточно. Это накладывает свой отпечаток, определённо. В общении и восприятии конкретных вещей. Поцелуи не вызывают трепет, а секс из страстного слияния влюблённых тел похож на привычный механический процесс. Что, в прочем, не мешает им заниматься. Периодически. С началом учебного года гиперфиксация на отдельной личности не кажется манией. Четвёртый курс встречает с новыми предметами для изучения и другим окружением — кто-то забрал документы перед началом осенней сессии, а те, кто остались, начали воспринимать Чимина немного иначе. Олицетворение скромности и тишины переняло другое лицо от зачинщика по имени Хаос. Сону, до того, видимо, наблюдающая за ним со стороны, — совсем немного, конечно, — начала с ним общаться вне учебного заведения. Короткие прогулки от университета до магазина, совместное посещение столовой, быстрые разговоры во время перерывов между парами. Быстрые — потому что, помимо неё, и другие однокурсники начали неровно дышать по отношению к его персоне. Та самая Миён, ставшая первой жертвой той самой встречи, узнала имя своего героя от третьих лиц. С первого дня начала учебного года до сих пор рассыпается благодарностями. В первый раз, вон, огромный букет цветов принесла, с коробкой, полной сладостей, и конвертом денег. Цветы — красиво, сладости — вкусно, но в деньгах он не нуждается, потому отказался от бумажной валюты, неэтично и нагло. Во второй раз пришла с родителями, и они втроём, в глубоком поклоне, благодарили студента за спасение их дочери. Излишнее внимание смущало и вызывало крайнюю степень неловкости. Инициатива наказуема — правильно говорят. Жизнь меняется и, оказывается, очень стремительно. В неизвестности и тишине жилось спокойнее. Но сейчас, когда ему есть, с кем поговорить, и даже с кем проводить ночь, он доволен. Эти изменения надо принимать с вызовом. И он принимает, в мечтах надеясь, что его жизнь, пусть и незначительно, станет лучше. — У меня есть небольшой подарок для тебя. — Что за повод? — Это обязательное условие? — Совсем нет. Но ты хитрый, поэтому я спрашиваю, — Юна улыбается, лениво потягиваясь на мягкой кровати. — Насколько я знаю, у тебя день Рождения через два дня. Ты в курсе, что в свой праздник тебе должны дарить подарки, а не наоборот? — Оно только через два дня. Я хочу сделать приятное сейчас. — Глупый. — Прекрати, я только учусь. Чимин со смехом встаёт с кровати и направляется в сторону тумбы, внутри которой и лежит так названный подарок. Они вдвоём находятся у него дома. В последний месяц это стало обыденностью — она часто оставалась у него на ночь. Приходила вечером, когда Пак освобождался от занятий в университете, и уходила рано утром, до его пробуждения совместно с будильником. Но идёт уже второй день, как она находится у него дома, и он не гонит её — вон, закат не за горами, время позднее, оставайтесь. С ней не так уныло делаются домашние дела, обсуждать дневные лекции и профессоров их ведущих впервые кажется ему забавным. Он готовил ужин, откупоривал вина, сам ограничил себя апельсиновым соком в силу каждодневного вождения, и смотрели романтичные дорамы. Уборка, душ, постель — и день можно считать завершённым. Впервые рутина не тянет усталостью ближе к земле. — Ну, это не совсем подарок, не знаю, как сказать. Мне дедушка вчера отправил посылку, он такое любит. Всегда что-то дарит за несколько дней до праздника, как он любит говорить, разогреть интерес. — Украшениями тебя задаривает? Тебе надо в Арабские Эмираты, там такое любят. — У меня пальцев столько нет, чтобы всё уместить на руках, — улыбается. Да, столько пальцев нет, да и шея у него не той длины — все цепи не налезут, сразу к полу пригвоздят. — Да, кольцо подарил. — Которое на тебе сейчас? — и кивает на сверкающее на среднем пальце украшение. Отливает серебром, тонкое и миниатюрное, почти женское, и единым небольшим красным камнем. — Оно дорогое. — Не сомневаюсь. — Это платина. — Лучше золота? — Конечно. Он добывается не в таком количестве, тяжело обрабатывается, оправдывает свою цену. Твой старик имеет хороший вкус. И этот самый старик, в общем-то, в курсе их странных отношений. Убежавший по мудрым наставлениям внук пытался объяснить своё возбуждение и неловкость после заветного разговора, но тот не стал требовать с него излишних скомканных оправданий. «Я понял, больше ни слова», — весь его ответ. О её прошлом он тактично решил промолчать, говорить об этом нет нужды. Зная, насколько проницателен, к месту и не очень, бывает его родственник, тот и сам всё поймёт, и никакие оправдания не помогут. Однако, это не та причина, по которой он до сих пор не может познакомить свою подругу с по-настоящему родственной душой. Пока было лето, неугомонный чёрт умотал покорять моря, а сейчас, с возобновлением рабочего лада, разъезжал по разным городам, и уже завтра должен вернуться. — Тебе нравится? Это хорошо, — он достаёт из шкафчика чёрную бархатную коробочку и протягивает женщине. — Как раз на него и ориентировался. Все девушки любят украшения? — Не могу сказать за всех, но я — очень, — она принимает футляр и сразу открывает. Внутри аккуратно лежат две парные серьги, квадратные аккуратные гвоздики, с минимальным металлическим каркасом и большим рубином. Грани камня деликатно переливаются на свету, полупрозрачность глубокого винного оттенка вводит в гипноз, вынуждая себя рассматривать тщательнее и дольше. — Надо же. — Я не знаю твоих размеров, решил купить то, с чем точно не ошибусь. У тебя уши проколоты. — Верный подход. Как комплект к твоему кольцу. — О, почти. Я искал что-то похожее. — Это тоже платина. И рубин. Специально выбирал? — она вздыхает. — Ты такой безответственный, совсем не знаешь ценности денег. Мы говорили об этом. — Ты говорила, что не стоит тратиться на малознакомых людей. Я воспринимаю тебя, как близкую подругу. Как мы говорили, это ни к чему не обязывает? Просто подарок, как парный комплект. Мило же, нет? — Мило. И ты милый, даже слишком. Не бывает таких людей, Чимин — дарить за «спасибо» такие дорогие вещи. Ты в курсе, что подобные махинации насильно обкладывают человека обязательствами перед тобой? — Поверь, мне ничего не нужно. — Я верю. В этом и проблема, — она усмехается. — Мне неловко. — Не верю. — Змея, — короткий смех разбавляет напряжение. Она аккуратно снимает старую серьгу из левого уха, кладёт в футляр и надевает новое украшение. Второе надевать она не спешит и, видимо, не собирается. — Ты надела только одну. — У меня там с застёжкой проблема. Тебя это оскорбляет? — Нет, просто спросил. Я рад, что тебе понравилось. Видно, как она сомневается, нервно теребит надетую серьгу и рассматривает вторую, что продолжает храниться в бархатной коробочке. Он не знает, о чём она думает и что так сильно заставляет её нервы трепетать. Чимин сомневается, что дело в потраченной сумме. Но он знает, залезать ей в голову — заведомо плохая затея, и он решает оставить её и свои собственные размышления в покое. Навязчивые мысли приводят к самобичеванию — Чимин не может себе позволить уходить в себя настолько глубоко в силу внешних обстоятельств. — У меня тоже для тебя кое-что есть. — Ты это не планировала, я так понимаю. — Правильно понимаешь, — она встаёт с мятой кровати и берёт в руки маленькую сумкк, из которой достаёт кошелёк. — Не деньги, я надеюсь? — Не деньги. Да и то, что я хочу дать, их не стоит. Сколько это в денежном эквиваленте, два доллара? Простая вещица. Твоей любопытности понравится. Она вытягивает плоскую белую карточку и протягивает парню. Как только вещь оказывается в руке, Чимин сразу распознаёт в ней фотографию, небольшую, сантиметров семь — обрезанную, очевидно. Поворачивает с белой стороны на запечатлённый объект. Девушка. Не сразу становится понятно, сколько ей лет на фотографии, и Чимин предположительно думает, что возраст колеблется в районе двадцати восьми лет — лицо молодое, но ужп полностью потерявшее подростковые черты; чёрные жгучие волосы с прямой чёлкой, линия аккурат заканчивается у бровей; большие светлые глаза, прищуренные в улыбке, чёрный яркий макияж на веках и красная, ягодная помада на губах, — такая глянцевая, что бликует вспышка, — между которыми зажата сигарета; сама девушка была бледнокожая и какая-то сухая, но не выглядящая от этого болезненно. Самое выделяющееся — прокол на переносице, два маленьких серебрянных шарика слабо сияют на поблекшей фотографии. Весь элегантный и роковой образ разбавляется дерзостью современного пирсинга. Знакомые черты замечаются не сразу. Перед ним — иное незнакомое лицо, более красивое и утончённое, выраженное искренностью эмоций. Но мимика кажется ему такой знакомой и родной, что наталкивает на неоднозначные выводы. — Это… Ты? — Да. Сколько мне тут, лет тридцать? Да, около того. Зрительное восприятие, однако, не прогадало с возрастом — и проигрывает по всем остальным фронтам. — Это правда ты? — Мне есть резон тебя обманывать? В конце концов, ты угадал с первого раза. — Мне трудно поверить, — он вздыхает, тщательнее всматривается в фотографию. Девушка на снимке была изумительной тонкой красоты. Эстетичная, дерзкая, сексуальная… Натуральная. — Есть что-то похожее… Может, в улыбке дело? Но сейчас ты совсем на себя не похожа. Конечно, мысленно он поёт ей дифирамбы о красоте тела и тонкости вкуса, со временем даже успев привыкнуть к неочевидной внешности женщины. Вынужденные меры, он всё понимает. Но сейчас, когда он впервые увидел, как она выглядела раньше, этот конфликт зарождается снова. — Ты очень красивая. — Была, верно? — Прости. — О, я всё понимаю. Я не хотела операциями сделать себя красивее и лучше, мне просто нужно было другое лицо. Чересчур другое, он бы сказал. Сравнить — совершенно два разных человека. — Тебе идёт чёрный цвет волос. — Я от природы светлая, да и подобные причёски никогда не любила, чёлка мешает, лоб потеет. Но потом я посмотрела фильм «Козырные тузы», его крутили по телевизору в вечернее время, и влюбилась в Джорджию Сайкс. — Не смотрел. Такие фильмы до сюда не доходят, — он мягко усмехается. — Он не очень популярный, на одноразовый просмотр сойдёт. Персонаж понравился, у неё тоже были тёмные длинные волосы с этой мерзкой чёлкой. Переняла на себя, потом привыкла. В прочем, сейчас это не имеет значение. У меня другое имя и лицо. Других фотографий нет, эта последняя. Учитывая наши отношения, мне показалось, что тебе важно это увидеть. Кажется, я не прогадала. Оставь её себе. — Уверена, что хочешь отдать её мне? — Просто возьми. Для меня это должно перестать быть чем-то важным. Чимин решает не настаивать и спокойно убирает фотографию под чехол сотового телефона. Пусть будет при нём. — Спасибо, — он искренне улыбается. — Я, кстати, думал о том, как тебя со своим дедушкой познакомить. Он как раз завтра приезжает. — Хочешь представить меня, как свою невесту? — Подругу, — никаких обязательств, верно? Они оба это прекрасно понимают. — Я ему говорил о тебе, но вы ни разу не видели друг друга в лицо. Я многим ему обязан, он сделал для меня всё, что можно и даже больше. А ты с Энтони — первые, кого я впустил в свой дом. Да и не всегда он так по долгу отсутствовать будет… А ты уже, мне кажется, привыкла находиться здесь. — Я жить с тобой не собираюсь, — она со смехом усмехается. — Я не предлагал. Сдаётся мне, ты многое додумываешь. Фантазии? — Простой сарказм, не бери на себя слишком много. Я бы посмотрела на человека, которого ты так боготворишь. Я могу тебя понять, отнюдь. Хочешь устроить совместный ужин? Я не против. Энтони, думаю, тоже не откажется. — Я поеду за ним после пар. Могу я тебя попросить помочь мне? Я буду очень благодарен, если приведёшь в порядок дом и, не знаю, сготовишь? Если тебе не сложно. — О, да, путь к азиатам лежит через желудок. — У тебя не плохо получается. — У меня не лежит душа к азиатским блюдам. — Он в этой самой Азии находится реже, чем в своей Европе. Она недолго думает, снова начинает теребить подаренное украшение. А потом начинает смеяться. — Ах, да, Чимин, я поняла. У тебя получается неплохо манипулировать. Строишь из себя невинность, задариваешь дорогими побрякушками, а потом свои условия ставишь. — Ты же знаешь, что это не так, — Чимин отвечает на смех и сомнительные обвинения улыбкой. — Если не хочешь, я не заставляю. Просто мне хочется встретить его по-достоинству, как полагается. Не будь пар, я бы сам всё сделал. — Можешь не оправдываться, — конечно, она продолжает шутить, никто не поверит, что подобные слова произносятся всерьёз. Как никто другой, она знает прямолинейность и простоту парня, да и никакие манипуляции, пусть самые изощрённые, ему не помогут. Точно не с ней. — Я попрошу Тони помочь. Ты сам-то уверен? Готов доверить свою обитель посторонним? — Я тебе доверяю. — Наивный. — Может быть. Хочешь воспользоваться этим? — Нет, — голос сразу становится серьёзным. — Но на твоём пути точно найдётся такой человек. Не позволяй никому обращать свою доброту в выгоду. Я не самый хороший человек, конечно, но никогда не буду творить зло с тем, кто его не достоин. Ты хороший парень, простой и добрый, и такие, как ты, заслуживают всех звёзд на небе. Звезду я достать не могу, но приготовить ужин в состоянии. Я редко такое говорю, но можешь мне довериться. И Чимин доверяет — полностью и без остатка. Утром, перед тем, как покинуть дом в погоне за знаниями и то ли граниты грызть, то ли месить известь, он оставляет вторую связку ключей. Как и женщину, которую он решает не будить. Красивые слова не позволяют тяжести в груди ощущаться менее болезненно. Чувство ответственности начинает душить, когда он достаточно далеко уезжает от территории дома. Своего дома. Он верит, искренне верит, что всё будет хорошо, не ломанётся она с первой свободной секунды обчищать богатое убранство или делать иные незаконные вещи. Он знает её — и потому доверяет. Доверяет не только свои слова и чувства, но и собственную обитель. Дом, подобно сердцу, всяким входящим здесь не рады, и счастье приглашать в него тех, кто того достоин. Навязчивые негативные мысли он скидывает на нервозность. Новая практика, — вот так оставлять человека одного на своей территории, — приносит новые ощущения, приятные и не очень. Излишние переживания и стресс точно можно отнести к чему-то не совсем здоровому. «Надо успокоиться. Я же доверяю ей, так? Я точно знаю, что она не подведёт». Тогда откуда, чёрт возьми, так щемит в сердце? Беспощадно и убийственно. «Надо просто вернуться и убедиться, что я не прав». Эта мысль — единственное, что немного подгоняет застывшее в учебных стенах время. Он с громким вздохом облегчения заканчивает день в университете. Чимин садится в машину и едет в сторону железнодорожной станции, чтобы встретить пожилого родителя. Пак предполагает, что, видимо, из-за весёлых завершений командировок с привкусом спирта тот отказался добираться на своём автомобиле. Его приезд совпадает с прибытием старой делегации. — Ты прямо мой личный водитель, Мин-а. Надо бы, кстати, рассмотреть вакансию… — Я никогда на тебя не буду работать. — Милый, тебя-то я обманывать не буду! — Я бы тебе поверил, не знай твоих скелетов в шкафу. Он уже ломится, ты в курсе? Мест нет. — Какого ты плохого мнения обо мне, мой дорогой. Я дурю верхушку, а не простой народ. — Да, да, простолюдин, поехали уже. Чимин решает сохранить молчание о неназванных гостях, накладывая некий эффект неожиданности. От этих самых «неожиданностей» в лице новых знакомств, больших трат и рукопашных боёв старик, кажется, поседеет раньше времени. Но он с благосклонностью принимает изменения в жизни молодого парня, которые, по сути своей, обязаны происходить. Когда дорога до дома остаётся постепенно позади, на сердце становится немного спокойнее. Хочется наконец приехать и смахнуть с себя переживания, поругать за потерянные нервные клетки. Пусть так — лишь бы стало спокойнее. Сердце весь день находится не на месте. И, видимо, обратно не вернётся. Когда перед лобовым стеклом расстилается ровная дорога, водитель быстро осматривает окружающую обстановку. Вдалеке, чёрным небрежным мазком, виднеется густой дым. Чувствительный орган замирает в быстрых попытках осознать происходящее. Нога невольно давит на газ. — Пожар? — Езжай быстрее. По мере приближения он замечает две больших машины пожарной части и одну карету скорой помощи. Яркий синий свет сирен освещают окутанный вечерней тьмой город. Он сглатывает и нервно кусает губы, а в мыслях склоняется на коленях перед Господом в молитвах отвести от них беду. «Соседи? У них что-то случилось? Надеюсь, на наш дом не перекинулся огонь… Или это наш дом горит?». Сердце пропускает удар. — Нет… «Нет! Нет-нет-нет!». В панике глаза пытаются найти опровержение и одновременно следят за дорогой. Он нервно перебирает в руках руль, громко тяжело дышит и уже не пытается себя успокоить. Даже если беда произошла не с ними, это всё равно страшно — находиться рядом с очагом опасности и стать этому свидетелем. А ещё осознавать, что могут быть жертвы. Лучше бы Юна обчистила их дом и улетела покорять другой континент. Лишь бы была здорова. К сожалению, главный страх подтверждает острый взгляд. Не доезжая, Чимин видит, как локально полыхает яркое пламя. Полыхает на стенах их дома. Пожарные службы направляют рукава на здание, окутывая всю деревянную постройку водой. Чёрный густой дым мешает развидеть всю картину трагедии, но этого, честно, уже не нужно — увиденного становится достаточно. Ирсен, человек, построивший этот дом, проживший в нём более тридцати лет и вложивший в него не только материальные блага, но и силы с молодостью, выбегает из автомобиля и бежит в сторону своего сгоревшего пропавшего детища. Только суета помогает Чимину выйти из гипноза, вызванного шоком и побежать за ним. — Постой! — Нет! Не может быть! Нет! Не-э-э-эт! — Пожалуйста! — Не-э-эт! — он готов лезть в самое пекло, прорывается через машины специальных частей. Благо, мужчина из скорой помощи останавливает его. — Отпустите! Нет! Нет-нет-нет! Отпустите, нет! — Мужчина, успокойтесь! Твою мать, помогите мне! — из кареты выбегают ещё трое рослых специалистов. Они вчетвером обхватывают пожилого мужчину руками. — Мужчина, пожалуйста, успокойтесь! Это ваш дом? — Мой! Мой дом, нет! Нет! — Сильный какой! В карету его, попробуем нейролептик. Чимин смотрит и не верит. Сознание отказывается осознавать жестокую реальность. Он молча стоит и смотрит, как его дедушка, здоровый и крепкий мужчина, умный и рассудительный задыхается в крике и слезах. Подобно пластмассовой старой кукле небрежно заталкивают в карету скорой помощи, грубо обездвиживают и пытаются сделать укол. Он медленным неровным шагом идёт в сторону истлевшего дома, смотрит и продолжает отрицать происходящее. Слёзы текут из глаз скромно, без сопровождения истерии. Труды, вложенные в единое душевное место, стены, видевшие его детство и юность, и воспоминания с приятными разговорами, впитавшиеся в обои — этого больше нет. Огонь, до того необходимый и жестокий, уничтожил всё. Всё. Всё? «Юна, Тони». Тело одолевает страшный тремор. — Молодой человек, — к нему подходит девушка, одетая в защитную экипировку. Он не сразу реагирует на её присутствие, всё ещё находясь в пространственном трансе. — Я, так понимаю, это ваш дом. Мне очень жаль, мы все сочувствием вам, — она склоняет голову. — Полиции на месте нет, но скоро должны подъехать. Мы смогли найти два тела, Вы знаете, кто это? Одна фраза. Слова, ставшие роковыми. Сердце пропускает стрела. Разрезает сразу намертво, рана кровоточит. Мысли, страхи и сомнения не умещаются в голове, провоцируя боль, но реальность, не жалея и не щедя, бьёт по нему холостыми. Выстрел за выстрелом. Отвешивает хлёсткие обидные пощёчины. Пинает по животу и вызывает тошноту. Он старается сдержать рвоту и самого себя от медленно накатывающей истерии. Сил нет даже стоять. Только осознание, что один из них уже сходит с ума, и стыд, идущий вслед за ним, держат его на ногах. — П… Пок… — Показать? — наверное, происходящее за столько лет для неё стало естественным и безболезненным. — Уверены? Язык вяжет. Буквы не складываются в простые слова, он обходится простым кивком. Ему необходимо убедиться. Он бездумно идёт вслед за девушкой, нечитаемым мутным взглядом смотрит на два чёрных закрытых мешка. Девушка кивком приказывает рядом стоящим парням в таком же защитном костюме открыть их. Звук молнии похож на завод револьвера. Он опускает взгляд вниз, глаза натыкаются на сливающиеся с цветом полиэтилена телами. Два обугленных сгоревших тела. В некоторых местах плотная чёрная кора трескается, оголяя кровавую плоть. Внешний осмотр даже не даёт понять, какой у двух трупов пол — огонь поглотил их полностью, с головы до пят. Наверное, душа нашла бы маленькое место среди хаоса, чтобы успокоиться. Но одна черта, яркая и знакомая только ему, лишает её такой возможности. Внутри разжигается новый, ещё более страшный и беспощадный пожар. Красный рубин отражает новый поток слёз. Серьга, въевшееся в кровавую массу, становится главным ориентиром. И последним. Пламя пожирает органы, душевные терзания и последние остатки надежды. Дышать становится нечем. Кто-то уже лишился этой возможности. Человек, попытавшийся с ним завести дружбу, и женщина, открывшая ему двери любовному пути, уже не дышат. Земля, принявшая падение парня, готова взять в объятья двух погибших людей. Говорят, надежда умирает последней. Красоте слов приходит конец — рано или поздно это произойдёт. И именно сегодня, двенадцатого октября две тысячи семнадцатого года, она умерла.