BLACK WIDOW

— 2-е декабря, 2017-й год.

С рокового дня проходит два месяца. Жизнь, к счастью или сожалению, продолжает двигаться дальше, и Чимину только остаётся догонять её на вялых дрожащих ногах. Устал. Смертельно устал. От постоянных мыслей, не дающие нормально дышать; от работы, которой он посвящает всё свободное время; от больниц, врачей, дорогих лекарств. От самобичевания и вечного чувства вины. Она ложится грузом на сердце, и никак его не сдвинуть. Он не пытается — ему нельзя. Не имеет право. Самовольно вешает на себя грех — убийство. Да, убийство. Смерть. Смерть двух близких людей он полностью возлагает на себя. У полиции, однако, нет на этот вопрос однозначного ответа. Начало расследования не заставило себя ждать. Он помог органам законодательства быстрее опознать два трупа, назвав их личности — уцелевшая серьга, красующаяся теперь в его левом ухе, стала главным опознавательным знаком. Проведённые тесты ДНК подтвердили уже известный печальный факт. На этом прогресс в дальнейшем расследовании замедлился. Рассматривали все версии: взрыв газа, проблемы с электрической проводкой, поджог. На криминальный характер, по их мнению, пожар не был похож, и потому самая страшная версия перестала рассматриваться. Остальное — значения не имеет. Все сошлись на неаккуратном обращении на кухне с плитой — на это указывал зафиксированный пожарными частями стоящий запах газа. Чимин не верил, не верит и до сих пор, но расследование закрыли без его вставленного слова. Ему всё равно. Его фигура не имеет власти, как и уверенности спорить со стражами порядка. В конце концов, неважен, каков итог — ничего уже не изменить. Ничего. Пак Ирсен, его любимый дедушка, продолжает переживать последствия рассыпанного на пепел и угли детища. Чимин переживает это вместе с ним, кочуя из одной больницы в другую. Впервые за свою жизнь в шестьдесят лет он ощутил последствия пресечения преклонного возраста и сильного стресса — инфаркт. Наверное, слабое сердце Чимина тоже было на подходе, но совесть не позволила здоровью надорвать последние остатки адекватности, и ему необходимо было держаться. Больница, стерильные белые стены, запах химии и тоски. Двух месяцев становится достаточно, чтобы возненавидеть столь благородное священное место подобно храму. Проблемы с сердцем не единственная преграда, на которую он напоролся. Дед оставил в том пожаре всё своё здоровье, в первую очередь — ментальное. Диагноз Посттравматическое стрессовое расстройство звучало громом среди ясного чистого неба. Перестал обращать внимание на окружающие его вещи, практически не разговаривает и не реагирует ни на больничные посещения, ни на Чимина, ни на самого себя. Младший, будучи на работе, оставлял его одного в квартире, купленной на скромные выплаты от государства и продажи принадлежащих деду автомобилей — они ему уже ни к чему. Но оставленная со временем еда оставалась нетронутой, да и положение лёжа, в котором он оставался перед уходом, после рабочего дня вообще, как ему казалось, не меняелось. Некогда крепкий здоровый мужчина иссыхал у него на глазах. В силу огромного количества дел он не мог за ним присматривать, кормить и помогать даже с такими базовыми навыками, как встать с кровати. Сон бесполезно преследовал их обоих, одного — из-за ночных кошмаров, второго — из-за криков во время страшных грёз. Приходилось просыпаться, бежать в комнату к дедушке и успокаивать его. К сожалению, простые слова в какой-то перестали помогать — таблетки действовали более эффективно. Он впервые ощущает на себе отсутствие полноценного сна — в школе и университете это никогда не было проблемой. Сейчас этих проблем, кажется, излишне много — хочется застрелиться. Такие мысли преследовали его, но он решил не поддаваться соблазну слабости, опять же — право не имеет. Он не может оставить своего пожилого родителя одного. Но из-за отсутствия возможности следить за ним и его здоровьем Чимин был вынужден отдать его на попечение людям в белых халатах. Нахождение в психиатрической больнице звучит не столь уместно, чтобы этим гордиться. Но даже там он постарался обеспечить его максимальным, каким только мог, комфортом: платная палата, платное лечение, платные врачи. Приходится раз в месяц, десятого числа каждого месяца, оплачивать его проживание в четырёх стенах, дорогие медикаменты и медсестру, чтобы она следила за ним. Чимин приходил по возможности, чтобы навестить любимого дедушку, оставил свою собственную фотографию из-за боязни, что тот его попросту забудет. Но работа душила его и всё свободное время. Благо, с её поиском проблем не возникло — помогли люди из университета, который ему пришлось вынужденно бросить. О высшем образовании на время стоило забыть. Джехён, продолжающий с ним активное общение по сей день, смог договориться с одним студентом, отец которого был заместителем генерального директора в одном из автосалонов «Nyundai». Хорошая репутация, отличная успеваемость в учёбе и снисходительность из-за трагедии устроили его на хорошее место в качестве младшего менеджера. Имеющийся толк в автомобильной сфере тоже неплохо подсобил. Он загрузил себя по-максимуму — подработками и официальными бумагами. От бесконечной писанины уже болят голова и руки. Никогда не погружаясь в рабочую рутину с головой, теперь он понимает эти жизненные прискорбные шутки об отпуске и начальстве. Но это — новая жизнь. Нагруженная, тоскливая и болезненная. И её приходится жить, хочет он этого или нет. Выбором он, к сожалению, не богат. — Дома, — говорит он сам себе, когда переступает порог квартиры. Трудно привыкнуть к такому скромному пространству после большого богатого убранства. Он не жалуется — стоит радоваться, что ему вообще есть, где жить. — Надо что-то сготовить, да? Надо. Но сил нет. Совсем. Он снимает обувь и спускается по стене на пол прямо у порога, буквально задыхаясь в тяжёлых вздохах. Под конец недели ноги уже не держат грузное уставшее тело. Он пытается настроить себя на позитивный лад, но всякий раз, когда настрой сходит на дорогу умиротворения, навязчивые мысли и неприятные воспоминания пинками отбрасывают его снова в трясину беспокойства и страха. Эта озабоченность и панические нападки продолжают преследовать его ежедневно. Возможно, должно пройти больше времени, не чтобы смириться, принять и отпустить — просто привыкнуть. Привыкнуть к тому, что новые знакомства обернулись гибелью последних, что первое знакомство с однокурсниками закончилось кровавым побоищем, что даже на деда, мудрого и заботливого, больше положиться нельзя. Он только начал открывать себя новому миру — и тот отвечает на порыв милости пощёчинами. Такими, что от ударов к коже подступает кровь. Подступает и течёт вниз подобно горьким слезам. Боги плачут на небесах, насылая на людей своей горечью беду. Чимин, как падший ангел, плачет и насылает беды на самого себя. Наверху священные создания, он уверен, смеются над ними. Он сам смеётся над собой — какой он жалкий, несчастный и одинокий. Он один. Полностью. Всегда был. И, видимо, будет всю оставшуюся жизнь. Жизнь, длинною в короткие двадцать четыре года, остановилась два треклятых месяца назад. Он до сих пор видит перед глазами то яркое красное пламя, чёрный густой дым и запах сгоревших мёртвых тел. Въелось под кожу, сплелось с мышцами и осело на костях. И он должен с этим жить. — Не хочу ничего, — Чимин всё же находит в себе силы подняться. Все эти месяцы так — внезапные падения и резкие подъёмы. Колени давно разбились в кровь. — Выходные, да? Доставку закажу, сготовлю на выходных. Отдых, Чимин, помни. Надо отдыхать. Он быстро делает заказ из ближайшего кафе, смотрит на приблизительное время доставки, — около часа, — и направляется в ванную комнату, чтобы смыть с себя остатки рабочего дня и успеть привести себя в порядок перед приходом курьера. Снимает белую рубашку с чёрными брюками и сразу бросает в стиральную машину, заранее достав из кармана пачку сигарет и зажигалку. Включает воду, настраивает тёплую и суёт папиросу в рот, закуривает прямо в ванной, сбрасывая пепел в раковину. Ох, дедуля бы отвесил ему увесистый подзатыльник — так пренебрегать внутренним комфортом. Сейчас некому учить его этическим нормам. Свой личный комфорт он давно положил в гроб, забил длинными толстыми гвоздями и похоронил так глубоко — расхитители могил устанут копать. Вредная привычка остаётся с ним даже после такого количества переменчивых событий — никотин, старый друг страдальцев, военных и пожилых, всегда остаётся с ним, в счастье и бедах. Традицию распивать спиртные напитки по пятницам и выходным он оставил позади — в горло не лезет. Наверное, организм и разум внутри него всё ещё хотят жить, и потому оттягивают как могут возможности откинуть существование раньше времени. Умирать ему тоже нельзя. Жить и дышать оказывается худшим его наказанием. Он тушит сигарету и смывает окурок в слив, сам же снова проверяет предоставленное на личные дела время и убедившись, что ещё пятьдесят минут у него есть, погружается в тёплую воду. Тело, что ломит от усталости и перенагрузки, постепенно расслабляется. Окутанный приятными ощущениями и теплом, Чимин думает, что дела его, в самом деле, плохи не так, как твердит свербившее слабое сердце — он умеет радоваться таким мелочам. Принять ванну и уделить отдыху тридцать минут свободного времени кажется светящимся в темноте шансом немного прийти в себя. Он проводит гелем для душа по рукам, растирает вязкую жидкость меж ладонями, чтобы сладкий запах масла камелии и чёрной орхидеи сильнее чувствовался обаянием. Приятно. Томный нежный аромат заполняет маленькую комнату, вместе с напаренными стенами немного пьянит. Он погружается в мыльную воду глубже, губами касаясь воды, пока, без задержки дыхания, не ныряет полностью. Тело, пытаясь спастись, автоматически выпускает из носа воздух. Неплотно сжатые губы позволяют воде свободно проникать в ротовую полость. Паршивая проверка самого себя на вшивость — не на выносливость, а посмотреть, как сильно готов цепляться за жизнь. Ритуал, похожий на бесконечные попытки покончить с собой, стал обыденностью в тяжёлой жизни. Однако, он всё ещё жив — умирать не хочется, как бы не было ему тяжело. Но он повторяет погружение в воду снова и снова, чтобы вдолбить эту мысль в самые корни сознания, дабы дать им прорости и наконец перестать себя вести, как инфантильный подросток. Две секунды, пять, десять… В уме сами по себе считаются цифры и складываются в шестьдесят, ровно одну минуту — примерно на столько его и хватает, критический максимум. Девятнадцать, двадцать — становится тяжело. Тело напрягается и хочет вырваться из водной тюрьмы, в которую он сам себя загоняет раз за разом грузным тяжёлым камнем, щёки надуваются в бесполезных попытках найти в самом себе больше воздуха. Тридцать девять секунд, сорок — и он выныривает. С каждым разом он всё дальше и дальше от когда-то рекордных шестидесяти секунд. Он воспринимает свой проигрыш за положительный знак. Его сознание полностью придёт в себя, когда даже две секунды без кислорода будут его пугать. Чимин выходит из ванной и наспех вытирается полотенцем, надевает заранее готовые чёрную свободную футболку и короткие белые шорты. Именно в момент, когда оголённое тело окутывается в пахнущую хлопком чистую одежду, в дверь квартиры звонят. Он босыми влажными ногами доходит до входа в жилище и открывает дверь, без подозрения и каких-либо зазрений совести, в конце концов, это простой курьер. Порой, однако, лучше и иметь ту самую параноидальную подозрительность — явно выигрывает на фоне обыденного неведения. Как минимум, стоило, ради приличия, посмотреть в глазок. Потому что вместо милого парня с пакетом вкусной еды на пороге стоят двое рослых мужчин. В чёрных смокингах и красных повязках на лицах, подобно балаклавам — голову они не прикрывают, обнажая коротко постриженные тёмные волосы, но полностью закрывают от глаз наблюдателя всю нижнюю часть с лица вместе с носом. Наверное, мир окончательно сходит с ума вместе с ним, и теперь в ресторанах на вакансии курьеров устраиваются не студенты, а охранники, по виду, пережившие Иранскую войну в свои неполноценные тридцать лет, ведь пакет с его заказом был у них в руках. Вместе с направленным на него пистолетом. — Внутрь. Резкие потоки мыслей, подобно наводнению, нападают на голову бесконтрольным тяжёлым снарядом, но он всё равно слушается и проходит глубже в квартиру, этим самым впуская двух вооружённых незнакомцев. Приказ выполняется почти рефлекторно. Пак поднимает руки вверх и поднимает свой взгляд на закрытые лица преступников — сталкивается с айсбергом крупнее, хуже Титаника. В чёрных глазах нет ничего, кроме безразличия и холодного бездушия. — П-прошу прощения, — начинает говорить он тихо, осторожно. — Что происходит? — Не Вам здесь задавать вопросы, Пак Чимин, — отлично, они знают его имя. Заботясь только о дедушке и совершенно не волнуясь о себе самом, он уже успел кому-то помешать. Очевидно — очень сильно, раз на него, без приветствий и конфликта, направляют оружие. — Вам знакома эта женщина? Мужчина достаёт из кармана пиджака фотографию и поворачивает цветной стороной. Приступ тошноты подступает даже с голодным желудком. «Юна». Быть точнее, не она — Валери. Валери Гибсон. Тогда, несколько лет назад, она не звала себя этим именем. Потому что на него смотрит не взрослая знакомая женщина, ставшая жертвой консилиума не лучших хирургов, а та самая неизвестная ему сексуальная красавица с чёрными волосами и большими голубыми глазами. «Не понимаю, не понимаю… Почему?». Дрожь сковывает тело и затыкает кляпом рот. «Почему ты продолжаешь преследовать меня?». Спросить у виновницы здешней ситуации, к сожалению, не получится. «Что мне ответить? Пистолет настоящий? Кто это? Бандиты, клиенты её бывшие? У них её старые фотографии. Что делать? Начать говорить? Честно? Что?». Время — самый мудрый советчик, и точно не находится на его стороне. Голова пухнет от вопросов, ответов на которые он не найдёт, а мужчины, очевидно, не собираются ждать просветления сознания. Один из них отводит дуло пистолета немного в сторону и нажимает спусковой крючок. Бум! — выстрел сделан. Настоящий — точно в стену, Чимин слышит, как стена немного осыпается, предположительно, в месте попадания пули. Глушитель делает звук менее громким, но от того не становится менее пугающим. Пак падает на колени, когда оружие приходит в действие и следом направляется ему в голову. Ноги дрожат, как у больного тяжёлой болезнью, и сердце уже вырывается из груди от переизбытка на себя нагрузок. Испарина покрывает всё лицо, в глазах начинаются скапливаться слёзы. Лучшая проверка на вшивость. Сейчас он понимает, как сильно цепляется за жизнь. Смерть, стоящая прямо перед ним и гордо возвышающаяся, пугает до посинения пальцев. — Долго думаете, — и спускает пистолет с предохранителя. «Господи, нет, нет! Помоги, пожалуйста, Боже!». — Стойте! — выкрикивает он на эмоциях. Голос дрожит и скачет на громкости. — П-простите! Я з… — буквы никак не желают складываться в слова, а слова в цельные предложения. Чувство страха и мешанина от того в голове завязывают и развязывают поочерёдно язык в узлы. — Знаю. Я знаю её. — Имя. — Ким Юна. По, ах… По документам. Её настоящее имя — Валери Гибсон. — Зузанна Новак. Что Вам говорит это имя? Чимин быстро в уме ищет, где бы он мог услышать озвученное немецкое наименование. Благо, экстремальные условия ускоряют до максимума скорость мозговых импульсов. — Это… Мне так представили её родную мать. — Энтони Гисбон. Кем он ей приходится? — Родным братом. — Какие у Вас были отношения с этой женщиной? Настоящий допрос. Цена ложных показаний — не решётка, а смерть. Вопросы звучат чётко и твёрдо, что в какой-то момент в голову закрадывается мысль о том, что их разговор записывается. Пусть хоть на видео его слёзы записывают — всё равно. Он готов лизать им ноги, чтобы закончить эту пятницу тёплым живым телом. — А… Гм, — он странно стонет, думая об ответе на заданный вопрос. Они не предлагали друг другу отношений, да и парой как таковой себя не считали, но простыми друзьями он тоже назвать не мог. Чимин не очень разбирается во всех аспектах человеческих отношений, но он уверен — друзья не занимаются сексом. Периодическим. Он боится отвечать, ещё сильнее — боится этих двоих. — Мы встречались, — потому что этими словами он копает себе могилу. — На протяжении какого времени? — Не з… А, месяца три. Примерно. — Как долго Вы с ней знакомы? — Я познакомился с ней в июне. Месяцев… Пять? Д-да, около того. — Вы знаете, что она являлась гражданкой США? Вздохи от волнения учащаются. Кровь делает разгон по сосудам, кожа краснеет, а сердце биться чаще. — Да, она говорила. — Она поменяла гражданство? — Да. — Вы знаете, по какой причине она это сделала? Живот начинает крутить. Он кусает губы и глотает вязкую слюну, чтобы избавить себя от приступов тошноты. — Она говорила, чт… Ч-что… Простите. Она говорила, что переехала сюда из-за неприятного инцидента в Америке. — Вам известно, с чем связан этот инцидент? — Она признавалась мне, что занималась на протяжении долгого времени проституцией. И… И упоминала, что кому-то пролила кровь. На душе становится тяжело от воспоминаний её прошлого. Она зашла настолько далеко, чтобы попытать возможность уйти от мании той жизни, и Бог ей решил не засчитывать попытку исправить свою ошибку в лице целой прожитой жизни. Потому что кто, как не Творец знает — она не пыталась её исправить, действительно, оставшись жить пройденными десятилетиями. Паскудная жалкая жизнь обернулась такой же паскудной жалкой смертью. — Что с этой женщиной на фотографии сейчас? — Она погибла. — Как давно? — Два… — голос предательски дрогнул. — Д-дв… — Решительнее. Незнакомые мужчины решают его не щадить. — Дв… Месяца. Два месяца назад. — Как это произошло? — Она была у меня дома, её брат, Энтони, тоже. Меня не было рядом, и… — слёзы, до сего момента наполняемые мешки под глазами, снова начинают течь из глаз крупными горькими каплями. — И мой… Мой дом сгорел. — Их тела были опознаны? Чимин кивает. Картину двух обгоревших трупов хочется навсегда выкинуть из головы. — Расследование было? — Да. — К какому выводу пришла полиция? — В доме пахло газом, ну, типо… Из-за этого. — Мы Вас услышали. Допрос на этом заканчивается. Вздоха облегчения сдержать невозможно, но он пытается, самый лучший вариант — вообще не издавать посторонних звуков, чтобы не раздражать вооружённых бандитов. — У Вас есть документы, подтверждающие их личность и обстоятельства смерти? — Свидетельства о смерти и выписки из морга. — Где они находятся? — В ком-мнате, рядом с кроватью шкаф небольшой, в выдвижной полке. — Ппальгансэк, — обращается мужчина ко второму, тихо стоящему позади. Они не обращаются друг к другу по имени, используя в качестве именования простое словосочетание «красный цвет», очевидно, отсылавшее к их приметным повязкам на лицах. Они были одного роста, в одинаковых накидках и полностью идентичной друг другу внешностью. Чимин знает эти обидные шутки про «одно лицо», но с ним, коренным азиатом, подобное не проканает — они точно родственники. Близнецы. — Поищи документы. А Вам, Пак Чимин, я расскажу о нашем дальнейшем общении. Чимин сглатывает. Глаза бегают из стороны в сторону в поиске спасения или чего-нибудь, что смогло бы немного сгладить данную ситуацию. Патовую и не очень приятную. Как гласит великая мудрость: «Бывает только неправильный путь, но не бывает безвыходных положений». Эти философы, видимо, сами не видели жизни, иначе как бы они объяснили его состояние сейчас? — Вы отдаёте нам свои документы, удостоверяющие Вашу личность и право на данную жилплощадь. Завтра вы полетите с нами в США, билеты куплены. Маршрут — из Сеула в Вашингтон. Передаёте нам свои ключи от Вашей квартиры. Ваш телефон тоже остаётся у нас. Деньги с Вашего банковского счёта будут сняты. Вещи собирать нет необходимости, они Вам не понадобятся. В аэропорт прибудем в девять часов утра, время полёта — тринадцать часов. Далее мы Вас передадим другим лицам. Изощрённые планы на выходные произносятся монотонно и скучно. Чимин какое-то время молчит, в мыслях по полкам старается расфасовать большое количество информации. Шок, припозднившийся из-за этого, настигает его только сейчас. — П-подождите! В США? З-зачем? Вашингтон? — очевидно, они не полагались на сопротивление или отрицательный ответ, раз купили билеты заранее. — Я не располагаю такой информацией. — Я не могу! Я… я… «Молчи, заткнись, заткнись! Ни слова про деда, ни слова! Они убьют его, точно убьют!». — Ответ неверный. — Пожалуйста! Я отдам деньги, я всё отдам, забирайте, пожалуйста, я всё вам рассказал! Я-я ничего больше не знаю, умоляю Вас! Его молитвы слышит Бог, но не человек, стоящий напротив него. Без слов, жестоко и бесчувственно, мужчина пинает со всей силы Чимина в живот. Пак, ослабленный даже после разговора, отлетает к стене, больно приложившись головой. Лицо синеет, тело дрожит, снова ощущение недостатка кислорода — от удара по чувствительному месту начинает задыхаться. — Х-ха-а! Х…Ах-ха, ха! Желудок делает кульбит, а кожа рассыпается от грубого прикосновения с обувью — одежда не спасает. Череп, по ощущениям, ломается на ровные части от пухнущего мозга. В нос сразу бьёт запах крови, он чувствует, как что-то тёплое и густое стекает с макушки к затылку. Но разбитой головы становится недостаточно — тень снова надвигается на него. — Нет, стойте, стойте! Не подходите! Не на- Снова удар — точно в челюсть. Голова снова бьётся от стену, сильнее провоцируя кровотечение и тупую боль. Острые зубы от плотного удара царапают щёки, проливая новую кровь. Противная жидкость течёт в глотку, лишая его всякой попытки отдышаться. Мерзкий привкус железа вызывает рвотные позывы. Чимин выставляет руки вперёд, как бы защищая себя, но это не помогает — слишком слабо. Слабые руки болтаются от точных сильных ударов подобно старым ветвям, а лицо становится мягким от ударов по нежной плоти. Он не видит, но чувствует, как кожа на лице начинает синеть, а губы пухнуть, окрашиваясь в красный от открытых ран. Ему только и остаётся, что тихо умолять о пощаде и надеяться на самую низменную важность его фигуры — только это его может спасти. Тогда, в клубе, он знал — среди толпы были те, кто мог ему помочь. Об этом думалось невольно, не в выгоду самому себе. Сейчас он уверен — ему никто не поможет. Двое преступников перед ним — не пьянь в молодёжном клубе, а профессионалы в применении насилия. Избивают без злости и эмоций. Удары точные и даже упорядочные, наносятся не с целью отомстить или высвободить свой гнев под градусом — его хотят убить. По-настоящему. — Я полагал, Вы поняли, Пак Чимин, что с нами лучше идти на уступки. В ладони, объятой чёрной кожаной перчаткой, появляется нож. Укороченный и узкий, такого же тёмного матового цвета. Гортань разрывается в криках при виде оружия непосредственно рядом с лицом. — Нет! Нет! Нет! Пожалуйста, нет! У-уберите! Лезвие оказывается у бархатной чистой кожи на шее. Он чувствует пульсирующими венами холодный клинок. Он не хочет этим запугать и заставить наконец заткнуться — он сделает это, и Чимин замолчит сам. Острый кончик начинает медленно входить в поддатливую кожу и скользить вниз. Его сейчас убьют. Его уже убивают. — Пожалуйста, н-не надо, молю, пожалуйста… Я сделаю всё, как вы скажите, больше никаких вопросов, обещаю, обещаю, только не надо, умоляю вас… От опасного для травм места убирают карманный нож. Рана, по ощущениям сантиметров пять, тоже начинает обильно истекать кровью, а глаза — красными болезненными слезами. Он всем телом прижимается к полу в мнимой попытке спрятаться, тихо поскуливая и плача, как избитая проходящими хулиганами дворовая собака. Совсем беззащитная и не нужная. Даже таким отморозкам. — Ведите с нами диалог, Пак Чимин, и не надо будет испытывать боль. Мы задаём вопросы — Вы отвечаете честно, ставим условия — Вы соглашаетесь. Сил хватает только жестами рук показать своё согласие. Дальнейшие события проходят мимо него. Пока главный из этой пары присматривает за ним, второй обыскивает дом, находит документы, забирает у Пака телефон, ключи от квартиры и машины. Этого времени становится достаточно, чтобы немного успокоиться. Он вытирает ладонями слёзы и остатки невысохшей крови, криво морщится от болезненных ощущений по всей голове. Нежная кожа рук чувствует, как щёки и губы греются и начинают опухать, как под глазами наливаются отёки с синяками. Всё болит, в душе полный беспорядок. Даже тогда, когда идёт двадцатая минута тишины, полная размышлений, он не может распределить мысли в логический порядок. «Я, так понимаю, они наёмники, раз их целью является отвезти кому-то». И это одна из причин, почему он остаётся жив. «Им что-то от меня нужно. Это связано с ней. Что она сделала? Они готовы тратить деньги на перелёт и наёмных людей, чтобы доставить меня. Зачем? Она кому-то задолжала илм что? Не понимаю… У неё были деньги, разве нет? Она же просто торговала телом, такие вещи разве настолько преследуются?». Голова гудит. В горле становится сухо. «Если бы им нужны были только деньги, то нет нужды куда-то меня увозить. Значит, есть ещё причины». — Я правильно понимаю, что не смогу получить ответы на свои вопросы? — спрашивает он вежливо у краснолицого. Выявил правила: первое — говорить спокойно; второе, задают вопрос — говорить правду. — Мы не располагаем информацией. Подсказки брать негде. Всё станет известно только по прибытии в Вашингтон. «Месяц только начался, я оплатил больницу… Что будет потом? У меня нет денег. Или это будет короткий переезд? Я не знаю…». Остаётся полагаться только на свою удивительную живучесть. — Присядьте, Вам надо обработать лицо, — второй мужчина, который всё это время изучал квартиру и искал все документы, предлагает ему присесть рядом с собой на диване. Нашёл на кухне аптечку, набитую лекарствами для пожилого родителя. Средства обработки тоже прилагаются. Чёртов партизан, всю квартиру исследовал. Не спорить и выполнять требования — третье правило. Он аккуратно встаёт с пола, опираясь об стену и присаживается рядом с чёрным смокингом. Тот берёт ватные диски, обильно смачивает раствором и начинает обрабатывать открытые раны. Аккуратность и тактичность, очевидно, не их стихия, и прикосновения, грубые и совсем не нежные, вынужденно приходится терпеть, чтобы лицо не стало единой гематомой. — Это необходимость? — спрашивает он на странный порыв заботы. — Мы завтра прибудем в аэропорт, надо выглядеть прилично. На этом их разговор заканчивается. Вести милую беседу с потенциальными убийцами он не собирается. Его успокаивает, что труп студента — их меньшая забота, и сегодняшняя ночь, дай Бог, пройдёт без пролитой крови и холодного на утро тела. Мужчина наносит на уже проявляющиеся синяки и опухлости охлаждающий гель и отсаживается к своему родственнику, когда его обязанность помечается галочкой «выполнено». Чимин украдкой рассматривает их, нагружая мыслительные процессы бесконечным потоком информации. «Они старше меня, намного ли? Им не больше тридцати на вид. Они не похожи на военных, может, они работают на какую-нибудь частную организацию? У них есть оружие, его здесь не просто достать… Или у них связи с полицией? Неважно, впрочем… Даже если попрошу помощи — на моей стороне нет правды. А у них пистолеты. Я в проигрыше». В самом дерьме, если быть точнее. Уже с макушкой повяз — дышать нечем. Но он всё равно продолжает искать пузыри воздуха в этой трясине из крови и слёз и махать руками с целью выбраться. Это не те удары судьбы, которые с лёгкостью можно принимать, остаются шрамы — глубокие, болючие, уродуя тело и душу. Сердце, не готовое к таким потрясением, уже заплетает в узел себе петлю, но мозг, смерть которого невозможно предотвратить, всё ещё держит слабое тело на плаву. Бесконечные размышления и вопросы помогают оставаться в сознании и не сходить с ума. В конце концов, выбор только один — держаться. Варианта плохого исхода он лишает себя сам. От полного отсутствия сил он быстро засыпает, прямо так, сидя на диване перед незваными наблюдателями. Утром они будят его сами, сопровождают в ванной, в комнате, пока тот переодевается, и снова обрабатывают лицо. Он видел себя в зеркало. В самом деле, это не страшнее картины двухмесячной давности — нос не сломан, глаза не заплыли, губы не стали похожи на жертву неопытного косметолога. Покрывшиеся кровавой коркой раны на лице, в том числе и на шее, они скрыли пластырями. Оперативно сработано, мать твою. Невольно наталкивает на мысль о не первой жертве в его лице. «Это если я прав насчёт их… Рода деятельности. Кажется, я им не интересен. Нужен кому-то другому». Размышления продолжают преследовать его всю дорогу от квартиры до аэропорта. «У меня теперь нет дома. И машины. Вообще ничего нет. Без связи. Даже если отпустят, мне некуда будет идти. Только если самому на трассу встать и околачиваться там». Усмешка трогает израненные губы. «Мне смешно? Было бы с чего… Но лучше так, чем полностью уходить в себя. Да, так лучше». Жалкие попытки себя взбодрить кажутся не менее смешными, чем неудачная шутка. «Кажется, я немного успокоился. Шок? Ладно, неважно, надо ловить эти минуты… Мы скоро приедем. Как они будут проходить контроль в аэропорту? Их на месте из их же пистолетов расстреляют. Или у них всё и здесь схвачено? Наверное, это логичнее, мне кажется, они нечто большее, чем простые наёмные лица. Как эти люди вообще меня нашли? Следили за ней всё это время? Мы не давали знать о нашей связи, даже фотографий совместных нет. Часто ли мы пересекались? Я бы не сказал… Она же не врала, когда говорила, что смогла поменять документы, я видел её паспорт. Может, по этому смогли как-то узнать? Это, должно быть, сложно… Корея так далеко от США, и даже так сбежать не получилось. Да она себя изменила до неузнаваемости, вообще не похожа на ту девушку с фотографии. И всё равно смогли найти. Очевидно, что никаких проблем с газом не было, кто-то поджог дом. Меня направляют к нему? К потенциальному заказчику или… Исполнителю?». Руки сжимаются в кулаки. Ногти болезненно впиваются в нежную кожу на ладонях. «Зачем я им? Я дал все сведения, которые только мог, я больше ничего не знаю. Если меня хотят убить, стоит ли его лень целого перелёта из другой страны? Это могли спокойно и эти двое сделать. Или хочет лично поиздеваться? Причина в чём-то другом?». Тяжёлый вздох срывается с губ. «Страшно. И странно. Мне нельзя умирать. Господи, убереги меня от этой участи. Мне ещё рано к тебе. Не распахивай руки в объятьях, Господи». Он не хочет обниматься с Творцом. Объединение со святым означает конец. Конец всему. «Они не забрали украшения… Внимания не обратили? Они забрали все мои деньги и имущество. Серьга с кольцом стоят целое состояние. Может, решили иначе, предположили, что оно того не стоит?». Пусть небольшая положительная сторона есть в этой мрачной страшной истории — какая-то память и деньги всё ещё при нём. Платиновые украшения с красным рубином оставили головорезов без внимания. Они добираются до обители крылатых машин в нужное время, в девять часов утра. И, как и предполагал Пак, пограничный и предполётный досмотры обходятся без обменивания пуль. Есть предполагаемый вариант, что оружия при них нет, и они оставили стволы на территории покидающей страны. У него проскакивает мысль попросить помощи у сотрудников аэропорта, вывод напрашивается сам собой — свёрнутая на все триста шестьдесят градусов шея ему гарантирована. И там уже неважно, что станет с этими двумя. — Наденьте. Один из них, тот, что вчера взял на себя роль некого лидера и ответственность за побитое лицо Чимина протягивает ему наушники. Большие, в серебряной расцветке и тонким аккуратным ободком. — Я включу музыку. Будете слушать все тринадцать часов. Рекомендую не задавать лишних вопросов, не снимать и не просить переключить радиостанцию. Просто и доходчиво. — Да, как скажете, — он послушно надевает наушники на голову и резко дёргается от громкого звука. Музыка с разворота начинает ворошить извилины в голове. «Пожалуй, просить сделать немного потише тоже не надо». С мысленным смехом над самим собой он занимает место в самолёте. Двое мужчин присаживаются аккурат по обе стороны, начиная о чём-то переговариваться. Натянутые на лицо красные шарфы мешают понять тему разговора хотя бы по движениям губ, поэтому он перестаёт попытки ухватиться за какую-нибудь подсказку. Он прикрывает глаза, вслушивается в играющую музыку и пытается немного расслабиться — тело от перенапряжения скоро взорвётся. Трудно, когда с двух сторон он окружён вооружёнными преступниками, воспоминания всё ещё покоятся в сгоревшем доме, лицо болит после избиения, а за душой нет ни единой воны, кроме нетронутых украшений. А, и без согласия вывозят в другую страну. Понять происходящий вокруг него абсурд невозможно. Он продолжает проводить мысленно параллели, выстраивает логические цепочки, чтобы немного разъяснить самому себе суть ситуации, но всякий раз натыкается на ошибки в коде, и его размышления который раз терпят крах. Но он продолжает исследовать закрома сознания — только этим он и может себя занять. Никакого больше толку от него нет. Хочется курить. С их нежданным визитом в его рту не было ни одной сигареты — проситься выйти на балкон потянуть папиросу было боязно. Сейчас он думает, что, возможно, сделай он это вежливо и аккуратно, вряд ли они стали бы ему перечить. Постояли бы рядом да вернулись обратно, в конце концов, в этом нет ничего зазорного. Шанс, в любом случае, был уже упущен, и сейчас мигающий красным цветом «опасность» стресс просит никотина. Он вздыхает и откидывается на кресло, слушает песню Арианы Грандэ и заставляет себя не заострять внимание на своей зависимости. Отсутствие сигареты — самая маленькая и незначительная проблема из тех, которые свалились на неподготовленный разум. «Перебьюсь. Когда прилетим, может, есть шанс у кого-то попросить… Это же Америка, там все дымят». Он был там единожды — разделил с дедушкой совместный отпуск. Штаты оставили приятное впечатление после себя, как минимум, в силу разнообразия и полной противоположности его родной азиатской стране — всё было по-другому. Люди, их цвет, менталитет, мысли, разговоры. Американцы, на его взгляд, оказались не столь скромны, довольно откровенны и эмоциональны, последнее — единственная их схожесть с азиатами. Любят покричать и навести шум. Только корейцы делают это в себе, люди Запада — прямо в голос, да так, чтобы соседние кварталы слышали, и нет никакого стеснения, это нормально. Также нормально, как и встретить вооружённого гражданина посреди улицы. Все не понаслышке знают об уровне преступности в стране свободы. Волнение и дрожь в ногах можно объяснить обыкновенным страхом столкнуться с тем, с чем он не сталкивался и никогда бы не столкнулся в своей стране — в Южной Корее надо постараться не только достать пистолет, но и чтобы тебя не посадили через пять минут с его приобретения. Страшно. Вероятность умереть от чужой руки незнакомца настолько высок, что смысл продолжать в эту долбанную игру пропадает. Но Чимин продолжает жать на клавиши с одной единицей здоровья. «Потому что дурак, самый настоящий. Наивный дурак. Связался, называется». Укол вины трогает сердце. «Я всё равно не могу думать о ней плохо… Да, связался, и я не имею право жалеть. Она меня предупреждала, я настоял сам. Но что ты такое сделала, что за твои ошибки должен расплачиваться я, Юна? О каких вещах ты предпочла молчать, чтобы жить дальше?». Он надеется получить хотя бы скомканные ответы на волнующие вопросы. Шанс этого повышается, когда полёт остаётся позади, и они достигают указанной точки высадки. Вывеска на здании «Ronald Reagan Washington National Airport» встречает их с распростёртыми объятьями и автоматом подмышкой — это же Рональд Рейган. Электронные часы внутри здания показывают время — десять часов двадцать минут утра. Когда они выходят из самолёта и проходят контроль, у Чимина забирают наушники, и он наконец может услышать звуки живого пространства. Шумно. Из-за самолётов, автомобилей и людей, которые с радостными возгласами бежали кого-то встречать. Они втроём идут в сторону платной парковки, где поодаль стоит красивый Ford Mustang классического чёрного цвета, и трое мужчин, хозяева легендарного автомобиля. Они, подобно его новоиспечённым и, дай Бог, недолгим знакомым тоже были одеты в чёрные костюмы, красные повязки и тёмные кожаные перчатки. Дресс-код нарушает только другая национальность — незнакомые люди были белокожими, со светлыми волосами и зелёными глазами. Все трое как один — одного не отличишь от другого. «Семейная мафия какая-то». — Приветствую, рэд, — и снова никаких личных обращений и имён. Они пожимают друг другу руки и обмениваются любезностями. Со стороны Чимина люди в красном передают папку с бумагами и устройство, похожее на диктофон. Те принимают данные им вещи и отдают со своей стороны небольшую сумку-дипломат. — Бумаги — копии документов на жилищную площадь, оригинал документов женщины и фотографии. На диктофоне — наша запись вчерашнего разговора. Пак Чимин ответил на все поставленные вопросы. Наличные деньги мы оставим себе, сумма — три тысячи долларов. Деньги со счёта переведены Вам, получили платёж? — Подтверждаю, — отвечает один из троицы блондинов. — Деньги переведены заказчику. Он просил передать, что деньги с продажи квартиры и автомобиля можете переводить ему напрямую, без нашего посредничества. Как только деньги поступят на счёт, вам заплатят оставшиеся тридцать процентов. В сумке — вторая часть суммы, сорок процентов. От понимания, что его квартира и любимый японец станет оплатой в качестве его избиения, в голове начинается истерика. — Хорошо, аванс мы всё равно получили. «Ещё и аванс, отлично. Даже пересчитывать не будут? В принципе, если у них одни корни от начальства, это пустая трата времени, от ответственности не сбежишь… Они доверяют друг другу». — Передаём молодого человека вам. — Вы ему так лицо разукрасили? — Перечить начал. Не хорошо. — Понял, объясним. Мы всё получили, будем расходиться. Хорошей службы. — И Вам. Его приглашают сесть в автомобиль, где он также занимает место посередине и двумя мужчинами рядом. Они трогаются с места, и машина выезжает с территории воздушного судна. Чимин в каматозе наблюдает за проносящимися мимо пейзажами из зеркальных небоскрёбов и цветастых спортивных автомобилей. Мысленно отмечает, что здесь немного теплее, чем в Сеуле. На улице стоит декабрь, снег пока не настигает земли двух далёких друг от друга стран, но здесь, определённо, лето покидать столицу не собирается. Во встроенном в панель управления сенсорном экране он подмечает цифры погоды. Двенадцать градусов. В Сеуле с первых чисел первого месяца зимы температура стабильно держалась в районе пяти. Он чувствует, как тело начинает потеть в накинутой на кофту куртке, а воздух, и без того спёртый напряжением, душит ещё сильнее. — Простите, — тихо обращается он к мужчинам. — Могу я снять куртку? — Жарковато, парень? — водитель усмехается. — Помогите ему. Двое других мужчин, сидевшие с ним по обе стороны помогают снять куртку. Очевидно, не из-за манер и «обязанностям джентльмена», исключительно — безопасность. Ему даже не возвращают снятую вещь обратно. Всё равно, в общем-то — ничего ценного в ней всё равно нет. У него вообще ничего нет. Ни дома, ни денег, ни близких рядом. Его окружают незнакомые люди с заряженными стволами в неизведанной стране, в которой его власти не хватит даже на отстаивание значимости собственной жизни. Шок опаздывает от перегоняющих неподготовленное сознание событий. «Я уже здесь. Один. Надо думать… Думай, Чимин, не сдавайся. Сдаваться нельзя. Держись». Он успокаивает себя всю дорогу до заветного неизвестного места. Они достаточно долгое время разъезжают по городу — то попадут в пробку на час-пик, то дважды сворачивали с главной трассы и колесили по их делам. Он не видел, куда именно направлялись мужчины в красном, и решил не нагружать голову ещё сильнее — информации слишком много, надо отсеивать лишнее, фильтровать и не анализировать всё подряд. Через долгие три часа машина останавливается у незнакомого здания, и они выходят. Один впереди и двое позади него — умно. Лишают всякой возможности быстро сбежать. — Я могу спросить, куда мы направляемся? Пожалуйста. — Полагаю, Чимин, Вам здешние лица неизвестны. Это имеет смысл для Вас? — американцы оказываются менее суровыми. — В бордель. — Не приятно время проводить, я так понимаю, — истеричная усмешка срывается невольно с губ. — Можете шутить? — и, опять же, разговаривает с ним только один из трёх мужчин — за спиной два амбала хранят девственное молчание. — Смейтесь. Говорят, продлевает жизнь. — Информацией вы тоже не располагаете. — Вас проинструктировали, это хорошо. Вам всё объяснят на месте. И ему остаётся только надеяться, что ему, действительно, что-то наконец-то объяснят. И что его ведут туда не продавать в рабство. Он старается сохранять последние остатки адекватности, чтобы не уходить в истерию ради понимания, что его там ждёт. Они спускаются по лестнице в подвальное помещение, проходят небольшой тёмный коридор, пока не натыкаются на единственную железную дверь. Стоящий у входа охранник без слов впускает их в помещение, и на смену темноте приходят яркие неоновые цвета. Мигающие фонари всех цветов радуги слепят глаза и раздражают. В глаза бросается скромный танцпол, сделанный, должно быть, просто для вида — иммитация приличного заведения. Именно, что иммитация — от глаз не уходит множественное количество посадочных мест в виде диванов, очевидно ненужные в ночном клубе для распития алкоголя, и голые девушки, быстро направляющиеся из стороны в сторону. На танцовщиц, признаться честно, они похожи не были. «Мерзость… Я правда здесь. Мы уже здесь. Кто так постарался привезти меня сюда?». Он продолжает изучать глазами обстановку. «Они ходят совсем без одежды… Торопятся куда-то, все испуганные. Это синяки? Похоже на то… Вряд ли с ними здесь бережно обращаются, не то место. И тот парень за барной стойкой, он вообще совершеннолетний? Лицо совсем детское, сколько ему, лет пятнадцать? Или это я себя накручиваю? Никого происходящее вокруг не смущает, все ведут себя, как должно… Ну и место, я только зашёл, а столько грязи. Это здесь Валери работала?». Именно Валери — не Юна. Данное место застало только одну сторону жизни у девушки. Он ловит любопытные и испуганные быстрые взгляды, тут же обращённые вниз из-за грозного сопровождения. Под музыку и отсутствие разговоров его провожают до кабинета. Колени начинают дрожать. — Мужчину зовут Рудольф Стерман. Мистер Руди — так принято к нему обращаться. — Кто он? Владелец? — Владелец места и здешних людей. Сутенёр. Он сам Вам представится, но лучше заранее знать имя того, к кому направляешься. — И многих вы знаете? — Ваше любопытство может быть губительно, — о, да, он заметил. Но инстинкт самосохранения работает в обход интересу. — Вам не кажется, я уже на грани этой самой гибели? — Учитывая, как без страха Вы общаетесь с сомнительными людьми, возможно. — Вы и «сомнительные»? — он усмехается. О, эти самые инсинкты, вы где? Тут одному уже откровенно рвёт голову. — Вы немного более сговорчивые. — Нам нет дела до сторонних конфликтов, нет проблемы в том, чтобы обменяться парой фраз, — он стучит в дверь. — Наш диалог заканчивается. Только с позволения они проходят внутрь. Краем глаза он начинает изучать обстановку, чувствуя себя то ли военным на разведке, то ли придурком, который не осознаёт, что уже попал в капкан охотника. Тёмные бордовые стены, кожаная чёрная мебель и безвкусные картины с изображениями обнажённых женщин. Чимин, отнюдь, любитель искусства женского тела, но не такой откровенной пошлости — детализированные с мерзостью женские гениталии, следы биологических выделений и очевидные сцены принуждения. Красивое серьёзное помещение разбавляется мраком уродства в рамке. — Мистер Руди, мы привели гостя, — главный из этой троицы кладёт на стол переданные ранее документы. — Здесь копии документов на его жилищную площадь, автомобиль, а также подтверждающие личность. Диктафон прилагается, весь разговор записан, на заданные вопросы ответил. — С лицом что? — Сопротивлялся. Вынужденная мера. — Зубы острые, значит… Чимин рассматривает обладателя сиплого противного голоса. Мужчина средних лет, в районе тридцати пяти, невысокого роста. Довольно скромное стройное телосложение контрастирует с большим выпирающим животом — он видит, как красная атласная рубашка трещит по швам у краёв туго затянутого ремня. Алкоголь или проблемы со здоровьем, или симбиоз этих двух вещей — вариантов немного. Прилизанные светлые волосы, как у известного автрийца, и голубые глаза, укрытые прозрачной мантией очков на тонкой золотой оправе. На вид, без предвзятости — неприятный мужчина. Блестящие бликами волосы, этот странный живот и взгляд, полный надменности раскрывают в нём не владельца элитного клуба с имением красивых женщин, а грёбанного сексиста-маньяка, который через бизнес просто решил отыграться на бедных девушках за плохое детство. «Это он убил её, подослал кого-то? Только если обиду затаил, мало верится… Это он-то тобой командовал, Валери? Ни за что не поверю». — Ах, мальчики, какие же вы загадочные, — названный Мистер Руди подходит к блондину, поднимает руку и гладит по лицу, красной повязке. — Что, если я сниму её сейчас? — У Вас нет на это прав, Мистер Руди. — Неприятность. Сколько бы раз не видел вас, итог один — нераскрытая тайна. Отчего такая несправедливость? Вы всё знаете о других, но все мы ничего не знаем о вас. В прочем… Порой загадкам лучше остаться нетронутыми? — Для общей безопасности. — Не буду лезть в ваш бизнес, — с противным смехом он отходит к столу, берёт чёрную кожаную сумку и протягивает им в руки. — Ваша оплата. Дорогие вы, мальчишки. Но раз в вашей власти достать желаемое и столь недоступное… Стоит всех денег. — Рады сотрудничать. — Вы не из тех, кто пересчитывает деньги на месте? — Пустая трата времени. Мы делаем свою работу, на неё определённый ценник. Крупные фигуры обязаны платить верно, обману здесь не место. До свидания, Мистер Руди. И трое наёмников покидают кабинет. Чимин остаётся наедине с так называемым Рудольфом Стерманом, лицом друг к другу. Запах мускуса и мужского одекалона вызывает рвотные позывы. Чимин думает, что минутами ранее, когда три леголаса стояли здесь, ему было куда спокойнее. За их широкими спинами он мог прятать своё тело. Доверия, на удивление, к ним было куда больше, чем к очередному новому знакомому, и ему только остаётся в страхе перебирать пальцы в потных ладонях. Непонимание, что им всем от него нужно грузит голову и заставляет тело дрожать. Они стоят какое-то время в тишине, пока Мистер перебирает данные бумаги и рассматривает небольшое устройство звукозаписи. Пак покорно ждёт и молчит, не находя в себе смелости начать диалог первым. — Пак Чимин, значит. Молоденький, двадцать четыре года, — произносит первые слова мужчина, растягивая гласные. — Понимаешь меня? — Да, Мистер Руди. — Английский знаешь, это хорошо, — с улыбкой он отрывается от бумаг и сразу надвигается в его сторону. Боже, да он ниже самого Чимина, ещё и фигура нелепая, как такой человек может внушать страх? Внешний вид не пугает — скорее власть и привилегии, которые за ним стоят. — Значит, объясню просто и доходчиво. Удар ногой приходится в пах. Чимин успевает только коротко вскрикнуть и упасть на колени, согнувшись в три погибели в попытке защитить от нового удара сокровенное место. Ноющая боль бьёт точно по мозгу и вызывает слёзы. «Больно, чёрт, больно!». Подлость во всей красе. Утверждённые опытом и улицей правила — не бить ниже пояса, и отморозки все, кто смеет обращать мужскую слабость в собственное преимущество. Вряд ли от сутенёра, сбежавшего из цирка уродов с женщиной во главе стоит ожидать поступков по чести, но это не делает боль менее чувствительной, а поступок — низким. — А-а-ах, хотел бы я увидеть на коленях её. Зузанна, моя родная… Или Валери? А, Чимин, кто она, знаешь? — Пак замечает у своей головы чужие ноги. Нет, нет, чёрт возьми, только не снова. — Блять! Он не успевает увернуться. Удар приходится о подбородок, тело немного отбрасывает назад. Боль по всему телу, с головы до пят окутывает колючим жёстким одеялом, и не выбраться из него — приковано насмерть. Зубы прикусывает язык, во рту скапливается тёплая вязкая кровь. Вкус, ставший за эти короткие два дня привычным. Он тихо мычит от боли и глупо смотрит на пол — крупные дорожки красной жидкости текут вниз и пачкают серый ковёр. — Искал я её, искал, а она, оказывается, к милым корейским мальчикам сбежала. Как ты всё продумала, чёрт возьми! Перед смертью решила развлечься, да? Сука! — Чимин успевает увернуться от ещё одного удара. Из-за нервозности движения у мужчины резкие и неаккуратные. — О-о, Чимин, ну что ты, не сопротивляйся, не надо. Я когда-то тоже был на твоём месте. Сплёвывал кровь ей на туфли и умолял прекратить. Умоляй, блять! — Пож… — Да, да, вот так! Я тоже так просил! «Пожалуйста, госпожа, умоляю, хватит!». Хватит, твою мать! — ботинок громко бьётся об пол. — Знаешь, что она сделала? Она не остановилась, о-о, не-э-эт, это не в её духе. Смотрела на меня своими ледяными глазами и продолжала. Прошло пять лет, а тело помнит до сих пор. Потому что, сука, эта тварь умеет, блять, делать больно! — Рудольф снова забивается в истерике, бьёт ногами по полу и активно жестикулирует руками. Чимин пользуется моментом и встаёт с пола, выставив руки в защите. «Да у него крышу сносит! В истерике бьётся, как ребёнок. Что ты, чёрт возьми, с нии сделала, Валери? Откуда в твоих действиях столько власти?». Чимин молча слушает крики и продолжает заваливать себя вопросами. Ответ, чем так сильно обидела простая эскортница эмоционального мужчину, не приходит на ум даже через некоторое время размышлений. «Госпожа? Почему он так называет её? Она унижала его? Пытала? Что она с ним сделала? Он вообще не в себе». Стоит рискнуть. — Простите, Мистер… — начинает говорить он тихо, осторожно, без перебивок. — Я не понимаю, о чём Вы говорите. Правда, я не вру Вам. — О-о, не понимаешь? — и разрастается в противном смехе. — Что, не рассказала тебе? О своих жестоких методах, власти, к которой любила прибегать… Она носила немецкое имя, хочешь скажу, как её все звали? Фюрер. Ей подходило, знаешь. Все народы знают одного безумного австрийца, и она была известна всему криминальному миру. Только эта сука сдохла раньше времени! Я ведь искал! О-о, я бы посмотрел в лицо тому, у кого получилось это сделать. Пожать руку и пристрелить нахуй! Блять! — он снова делает выпад и замахивается, но Чимин успевает среагировать и выставить блок. Удары кулаками приходятся на руки. «Терпи, Пак, не лезь в драку! У него пистолет, не дерись, ты ничего не сможешь сделать, умирать тебе нельзя». Он уже успел приметить натянутую на пояс кобуру. Проверять, действительно ли там есть оружие, он не решается. — А она не меняется! Даже сдохла не по-человечески! Оставила своего любимого одного, — он одаривает парня изучающим взглядом. — Ты же малолетка, чем тебя привлекла эта мымра? Стоп, нет, не говори! Я знаю, знаю, о, прекрасно знаю. Она умела очаровывать людей, грёбаная ведьма! Чертовски умело водила всех за нос и сводила людей с ума. Ха! Ах-ха-ха! Её больше нет, чёрт возьми, её правда нет… Ну ничего, Зузанна, я отыграюсь за свои страдания сполна, — и смотрит точно в глаза младшему, как бы обращаясь. — Я знаю, как она ценила своих людей, глотки за них рвала. Буквально, Чимин, без метафор. Думаю, ей достанется самый горячий котёл в аду, если обреку её любимого мальчика на страдания, — и улыбается. — Нет, Чимин, я не буду убивать тебя, да и разве я мастер в этом? Я сутенёр. Смекаешь, да? Всё твоё тело теперь будет моим. Я конченный расист и не любитель мужских задниц, но мы в Америке, малыш, здесь о-о-очень много чокнутых придурков. Я знаю, о чём ты думаешь, прекрасно знаю. За идиота меня считаешь, да? Думаешь сбежать? — и догадки Чимина подтверждаются — тот достаёт из кожаной кобуры пистолет. — Ну попробуй, мой хороший. Денег у тебя нет, связей тоже… Ха, да у тебя ничего нет, даже любимой женщины — и та сдохла! Я не профессиональный убийца, красоту не обещаю, крови будет много. Ты мой, понял? И, поверь, я найду, чем тебя занять. Данная ситуация, слава Господу, обходится без выстрелов. Мистер Руди убирает пистолет и отходит к столу, снова рассматривает бумаги и хихикает себе по нос. «Псих. Он долбанный психопат». — Принеси мне коньяк. Тирада на тему его беспомощности и ненависти к женщине прерывается резкой просьбой. Нет, не просьбой — приказом. Пак теряется среди размышлений и не сразу реагирует на смену настроения у нового начальства. Дай Боже, временного. Недолгого. — Какой? — спрашивает он тихо, почти невинно, не совсем понимания, что от него хотят. И моментально получает по лицу кинутой книгой. — Блять! Ты… Аргх, чёрт! Иди, чёрт возьми! Джо знает. — Понял. И чуть ли не выбегает из кабинета, закрывая за собой дверь. «Жесть». Он позволяет себе впервые за последний час глубоко вздохнуть. «Куда я попал? Господи, где я, что вообще происходит? Мне надо сохранять спокойствие… Как? Где я нахожусь, почему? За что? О чём он говорил? Я ничего не понимаю. Вообще ничего. Как мне убежать отсюда? На что, на какие деньги? Он забрал у меня всё. Украшения, точно, можно продать… Но у меня нет паспорта. Хотя, может, здесь принимают краденное? Только за вора меня и зачтут. Такие места надо знать, но их можно найти, так? Сначала надо убежать отсюда». И весь этот киношный план с красивым побегом падает без крика в пропасть на последнем пункте. Он не сможет убежать. Бороться с вооружёнными безумными людьми сродне самоубийству. «Нельзя сдаваться, нет… У меня ещё живой дед, я ему нужен. Чёрт, и где мне деньги на больницу найти? Этот месяц оплачен, а что будет потом? У меня даже нет телефона». Ничего нет. Кроме кровоточащей губы, синяков и души, постепенно начинающей тлеть. Что-то должно разжечь этот огонь снова. — Здравствуйте. Мне коньяк… Нет, не мне, Мистер Руди попросил, — говорит он с запинками, когда ноги таки доводят его до барной стойки. — Присядь и выдохни, его здесь нет, — молодой парень светло улыбается, заканчивая протирать стаканы. Худой, невысокого роста, с бледной кожей и такими же выженными краской волосами. Очевидно юный возраст и детское лицо добавляет парню романтичной трагедии. Похож на мотылька, что никогда не видел солнечного света. — Сейчас сделаю, — и поворачивается к нему спиной. — Ты — Джо? — Джонатан, да. Говори тише, могут услышать, получим оба. — Хорошо, — и снижает голос на пару децибел. — Как тебя зовут? — Чимин. Пак Чимин. — Из Южной Кореи? — Различаешь азиатские нации? — По фамилии понял. Круто. Ну, не круто, то есть… Косметика там, айдолы, вот это. — Америка известнее своими развлечениями. — Наверное, — и усмехается. — Он так громко орал, тут два стакана, минимум. Сможешь донести? — Два стакана? — Я слышал крики и шум, да и твоё лицо… Руки могут дрожать. — А, нет, нормально, — он отмахивается и улыбается. — В последнее время приходилось получать часто. — Веди себя тихо и не придётся, — он достаёт два круглых широких стакана со срезанными гранями и кладёт в них лёд. Джонатан склоняется ближе, чтобы разговор не был услышан посторонними. — Я не знаю, почему ты оказался здесь, хотя догадываюсь… Мне очень жаль тебя, но вы говорили что-то про Зузанну Новак. — Знаешь её? — Её знают все. Ну, те, кто крутится в этом… Всём. «Даже не матерится. Сколько ему лет?». — Так и… — продолжает нагнетать парень. — Как ты с ней связан? «Повод что-то узнать. Действуй!». — Мы общались с ней какое-то время. Недолго, всего полгода. Но она для меня существовала под другим именем. А потом… Её убили. Наверное, я не знаю… Я ничего не знаю. Он говорил странные вещи о ней. Она не делилась со мной своим прошлым, говорила только, что работает в эскорте. Но с его речами ничего не складывается… Она же простая девушка, как вообще… — Простая? Эскортница? Мы точно об одном человеке говорим? — и нагибается ещё ближе, переходя на шёпот. — Зузанна Новак — легенда криминального мира. Все девушки нашей ниши мечтали работать под её крылом. Тебе неизвестно? На протяжении восьми лет она взглавляла самый элитный бордель и входила число в братство американской мафии, единственная девушка из их числа. Да и, если верить некоторым слухам, рубила деньги не только на проституции, но и убийствах. Убивала по заказу, представляешь? Не знаю, насколько это реально… Но многие говорили, что она долгое время общалась с каким-то важным военным человеком, похоже на правду… Ты вообще о ней ничего не знаешь? Язык прилипает к нёбу, а дыхание спирает. Правый глаз начинает дёргаться, неясно — от гематомы или невроза. Он смотрит пустым взглядом на Джо, и парень понимает всё без слов. Ничего. Он ничего о ней не знает. И даже сейчас, когда быстрый горячий шёпот вываливает всю правду, Чимин всё ещё не понимает, о ком они говорят. «Кто ты?». Без устали, с их самой первой встречи, даже после её смерти, он продолжает задавать себе этот вопрос. И ответа он, кажется, уже не дождётся. Истина подвластна только времени. Время остановилось и погибло. Вместе с ней.