BLACK WIDOW

— Хочешь сказать, что я сейчас нахожусь здесь по причине того, что Валери натворила здесь кучу делов, насолила вашему Руди, отмучилась, и теперь её дела автоматически на моей ответственности? — Похоже на правду. — Вы не обманываете меня? Ну… Касаемо того, кто она. — Нам нет смысла, поверь. Ты милый, вообще не при чём, ты не должен находиться здесь, но правду обязан знать. — В это тяжело поверить… — Я ещё не всё тебе рассказал, многого не знаю. — Рад слышать. Голова пухнет. В мыслях он находит некогда сказанную цитату о том, что горькая правда лучше сладкой лжи. Но во рту уже горчит от этой правды настолько, что кажется невозможным терпеть, и лучше бы он дальше упивался нежной неверной ложью, чем получал хлёсткими ударами по лицу эту самую правду. Жизнь в неведении кажется не самой плохой перспективой, особенно учитывая обстоятельства и ответственность, которые накладывают насильно за возможность знать истину. Сейчас он думает, как глупо было лезть в то, во что, действительно, не стоило, его положение сейчас — результат ненужной решительности, никогда не бывавшая с ним ранее. Он жил такую обычную скучную жизнь, не знал бед, просто учился и катал вечерами на своей машине — так мало, в самом деле, нужно для счастья. Сейчас он находится в чужой стране, можно сказать, в заложниках, без возможности вырвать себе свободу. Даже если и получится — ему некуда идти. Совсем. У него нет дома. У него ничего нет. Кроме болезненных ощущений по всему телу и разбитого сердца. Мистер Руди старается на нём отрываться в любое свободное время — все эти две недели, что он находится здесь. На удивление самого Чимина, его не заставили надеть кожаную юбку и светить плоским животом перед толстосумами, это — единственный раз, когда ожидания казались куда более жестокими, чем реальность. В самом деле, могло быть хуже. Намного. Вместо юбки ему дали кожаные короткие шорты с подтяжками, красную шёлковую рубашку, и он под прикрытием развратного пионера выполняет роль мальчика на побегушках. Раньше эту роль выполняли безобидные девушки, разрывающиеся между деловитыми светскими беседами и скрипящей постелью. В конце концов, принести напитки, показать гостям свободные места да развлекать их своим акцентом не звучит как сложная задача. Самое трудное — терпеть прикосновения к себе и почти ежедневные избиения со стороны начальника. Молчит по максимуму, ничего не уточняет, лучший, мать его, работник, но мистеру Стерману не нужен повод, чтобы отвесить парню десяток пощёчин с криками о ненависти к Валери. Чимин уже сам не знает, что чувствует по отношению к ней. В голове до сих пор не вяжется мысли, с кем он вообще связался, и что она из себя вообще представляет. Он не знает, кого винить, стоит ли вообще бросать на её тень ответственность, в конце концов, она уже не может ответить за свои слова и прошлые деяния. Ему это не нужно. Ничего уже не нужно. Просить тоже не у кого — он предоставлен сам себе. Он всегда был одинок, но никогда не был один. Сейчас он старается поддерживать контакт с окружающими людьми, чтобы выжить, но мысленно понимает — они не смогут ему помочь, и решения он принимает исключительно за свою персону. Им бы самим, в самом деле, кто-нибудь помог — Чимин, по крайней мере, успел увидеть и прожить спокойную юность. — Мы вряд ли тебе поможем узнать больше, прости, — тихо произносит девушка справа. Они втроём, Чимин, Джонатан и Сара устроились за барной стойкой, чтобы немного почесать языками. Одна из немногих возможностей, пока главного гада нет на месте. — Девочкам здесь не больше двадцати трёх. Сколько, ты говоришь, было Мисс Зузанне? Честности ради, Сара сама была похожа на эдакую госпожу — очень красивая. Высокая, худенькая, с серыми глазами и светлыми волосами, так яростно контрастирующие на фоне тёмной кожи. Голос мягкий, приятный и тихий, издаваемый из природных пухлых губ, являющиеся отличительной чертой её расы. Безупречную красоту Африки убивает безвкусное вульгарное шмотьё, насильно натянутое на юное прекрасное тело. Чимин, отнюдь, оценивает только с эстетичной точки зрения, потому что, судя по возрастному контингенту, очень сомневается, что девушка вообще совершеннолетняя. — Тридцать шесть. — Значит, надо искать девушек примерно её возраста, может, чуть младше. Я слышала о ней, как и многие здесь, но лично её не застала. А с этим, знаешь… — Проблемы, — Чимин вздыхает. — Отсюда вообще никак не выбраться? — Пробовали, — тихо говорит Джо, протирая стаканы. — Ну, раза два на моей памяти. — Моника и Кристиан… — Побежали, дурочки, прямо на пролом… А как иначе? Ладно бы, через окна, а здесь подвал. Всё продумал, этот Мистер Руди… Охрану он тоже продумал хорошо. Расстреляли. Сразу же. Чимина передёргивает. Он трясёт головой, отгоняя страшные визуальные картины, так ярко и совсем не к нужде всплывающие перед глазами. На мгновение представил двух молодых девушек, решившееся на отчаянный поступок со слезами на глазах и мольбами в сердце, быстрый неуверенный бег на худых ногах и ненужные слова успокоения. Почти уверен, что знали о ненадёжности своего плана, который, честно, и на план не очень-то похож, судя с чужих слов. На такое решение, выбрать смерть вместо жизни, тоже нужна смелость. И крайняя степень разочарования в мире и самом себе. Два трупа хрупких девушек, изуродованные пулями из автоматов. Много крови, суеты и слёз. И страшная гибель, о которой не будут вспоминать. Страшно. Пак опускает ниже голову и почти воет. Он не может себе позволить оборвать вот так жизнь. У него нет на это смелости. Нет, слава Богу, и яростных причин — ему есть, ради чего жить. — Мы разговариваем здесь… Из-за этого не будет потом неприятностей? — аккуратно уточняет парень. — Мистера Руди пока нет, посетители начнут приходить часа через два, время пока есть. Тут немного ушей, поверь, никто не извлечёт выгоду из того, что кто-то ему об этих разговорах расскажет. Он, как правило, никого не поощряет за такие дела, да и не сказать, что этих кейсов очень много… Тут все молодые, никто ни с кем не связан, сбежать отсюда невозможно, так что можно не бояться, он не затыкает всем подряд рты, — Джонатан улыбается. — Главное, делать это тихо. Наглости он не потерпит. — Он меня не потерпит, — Чимин вертит головой. Синяки по всему торсу и спине продолжают ныть. — Но мне тяжело поверить в происходящее. Вы не знали Валери, но она… Как объяснить? Своенравная, наверное. Может… Наглая? Ну, совсем немного. Я не знаю, как они связаны, но сомневаюсь, что она, кхм, работала под его начальством. Да они, мне кажется, примерно одного возраста, разве нет? — Алкоголь его старит, — вздыхает юная девушка. — Как люди вообще попадают сюда? Мне кажется, многое узнаётся заранее, раз кто-то идёт добровольно. — Тут нет добровольных, Чимин, — Джо негромко стукает стаканом по стойке. — Сам же знаешь, как попал сюда. Ну, представь, примерно такие же ситуации. — Мои родители мигрировали из Эфиопии в США, — начинает говорить Сара. — Уважаю корни, но там совсем нечего ловить, я понимаю их решение… Только его и понимаю. Папа связался не с теми людьми, хотел заработать большие деньги. Можешь представить, как в девяностые года относились к чернокожим? Никто не брал к себе на работу, это считалось чем-то грязным и оскорбительным… Но они правили улицами. А папа, глупый, решил, что нашёл идеальный способ продлить себе жизнь. А там долго не живут, Чимин, эта среда не для этого. Знаешь, классическая история — связался с наркотиками, подумал, что имеет власть, а другие так не считали, и что в итоге… Я совсем не помню, как он умер. Но я хорошо помню маму и то, как она его поддерживала, да и, недолго думая, сама с этим всем связалась… — девушка вздыхает. — Она отправила меня сюда. Думала, что сможет заработать на мне, ведь она, уже больная и не очень молодая, в этой сфере не нужна… Но мне не платят деньги, Чимин. Мы не можем выбраться отсюда, просто живём и… — Я понял, — Чимин прерывает её, видя, как от лица начинает отливать краснота, и девушку одолевает странная бледность и нервоз. — Прости, мне очень жаль, — и говорит настолько искренне, насколько это возможно. Иначе эти слова не имеют права произноситься. — Тут у всех так, — продолжает разговор Джо. — Хуже рабства. — Ты… — Меня отец сюда сдал. Наверное… Полтора года назад? Но не в целях заработать, скорее наоборот — от своей мании найти деньги хоть как-то стал кому-то должен, а я единственное, что у него на тот момент было. Расплатился, получается. Меня хотели сделать тоже, ну… — Не говори. — Да. Как я понял, на тот момент, он в этой сфере главенствовал не очень долго, наверное, только начинал. У него было немного людей, да и, насколько я знаю, по сравнению с подобными местами, он и сейчас этим похвастаться не может. — Семнадцать девушек… — Совсем не предел. У Валери, как я слышал, было намного больше, там отметка и на сотне не остановилась… Наверное, из-за небольшого количества людей, он поставил меня сюда, — и снова вздыхает. К сожалению, только это им всем здесь и остаётся — тяжко вздыхать и молиться Господу с просьбами пережить ещё один день. — Сколько вам лет? Недолгое молчание затаивает в сердце тревогу. Не то, что бы это является тайной — скорее, стыдом, что заточение здесь нивелирует совсем молодому возрасту. Слишком молодому. — Шестнадцать, — отвечает парень, опустив вниз взгляд. — Восемнадцать. Чимин отказывается принимать такую реальность. Он не верит и не хочет верить, что действительность, в которую его закинула череда тяжких обстоятельств, настолько неправдоподобно жестока. Да не может такого быть! То, где он находится, как сюда попал, и что они говорят ему сейчас — всё взаправду? Они не могут шутить над ним, точно не сейчас. Он слышит и слушает, пытается впитать в сознание всю ту грязь, но неподготовленный мозг, кажется, отказывается анализировать даже половину сказанного откровения. Извилины путаются между собой, мысль теряется полностью. Чимин снова прокручивает в голове свои последние месяцы существования, полные тоски и скорби, с едва светящейся надеждой на то, что его скромных сил хватит, чтобы вернуть, хотя бы кусками, прошлую жизнь. Он впадал в панику, терял рассудок в отчаянии и усталости, но всегда находил в себе мотивацию не открывать чёрную дверь, по ту сторону которой лишь одно — разочарование, забвение и смерть. Было страшно в свои скромные двадцать с небольшим увязнуть в своём состоянии с алкоголем и суицидальными мыслями. Откидывал всевозможные нападки тени как только мог. Но последние две недели меняют его жизнь так кардинально, нелепо и одновременно страшно, что он до сих пор не до конца осознаёт всю серьёзность и гиблость ситуации. Процесс адаптации упущен, и мозг не в силах справиться с напряжением. Его убивает принятие правды, что он, в самом деле, находится здесь, в Америке, не в Корее, у чокнутого извращенца, без денег и тотального отсутствия сбежать. Положение — патовое. Но сейчас, нарвавшись на реалии других людей, ни разу не видевшие свет и даже не окончившие школу, его начинает сильнее трясти, а сердце ныть от жалости и сочувствия. Чимин смотрит на сгорбившуюся девушку, переводит растерянный взгляд мокрых глаз на осунувшееся лицо юноши и хочет сгореть прямо на месте — наливайте виски, не жалейте, поджечь только не забудьте. «Это не может быть, Господи, нет… Такая жизнь действительно существует?». Прошлые рассказы Валери о прошлой жизни воспринимались им не столь чувственно, и он понимает причины — непонимание в принципе и отсутствие зрительного освидетельствования. Он не видел мрака её жизни, а всякие слова, упоминающие прошлое житие, склонны к обесцениванию со стороны рассказчика и взаимной отрешённости у слушателя. Сейчас он — главный свидетель чуждого грехопадения. Он действительно заперт здесь с другими людьми, младшие его на несколько лет и не знающие прекрасное слово «стабильность». Именно её. Именно её ему так сейчас не хватает. Серой и скучной. У него была скучная, но хорошая жизнь, всякие беды казались ему чужды. Знакомство с девушкой стало для него роковым. Некогда спокойное существование опускается с благословлённых облаков на самое дно, полное грязи, похоти и страха. Животного. — Чимин? — П-простите, — голос невольно срывается. — Мне жаль, я… — Всё хорошо, — тут же успокаивает его парень, похлопав ладонью ему по плечу. — Ну, точнее, ничего хорошего. Но мы живы, пока дышим, этого хватит. Может, когда-нибудь… — Джонатан задумчиво кусает нижнюю губу. — И к нам явится спаситель. — А он есть? — Господин Ким… Сокджин, да? Да, Ким Сокджин, — с тоской говорит Сара. — Он, получается, тоже кореец, как и ты. Имя, отдающие его к родным корням, немного ободряет. — Кто он? — Только по слухам, или люди Мистера Руди переговариваются, можно подслушать. Я так понял, он как главный страх всех этих… Отморозков. Или не всех, я не знаю. Вроде, он устраивает рейды на такие заведения. — Когда я попала сюда, одна девушка, Сьюзан, тоже говорила о нём. Это было вторым её борделем, здесь она и закончила свою жизнь, — девушка мотнула головой. — Это в прошлом. Но она рассказывала, что на первый клуб, который тоже держал несовершеннолетних девушек, напала его, м… Банда? Они, как я поняла, следят за криминальным миром и рамками, за которые нельзя заходить по закону. С её слов, он сотрудничает с полицией, и благодаря ему органы правопорядка находят истоки нелегальщины. Наверное, в этом есть смысл, ведь полиция всегда у всех на виду, а все те, кто стоят у главы, постоянно скрываются, намного проще иметь человека в этих кругах, который знает всех преступников и их схемы. Она говорила, что их всех хотели спасти. Вроде как, Господин Джин даже имеет частный интернат, где он помогает таким детям. — Почему она оказалась здесь? — Её нашли. Она говорила, что попросила отпустить её домой, у неё там была младшая сестра, переживала за неё. Но там также были её родители, которые носили дурную славу. В общем… Сестры-то, как оказалось, уже давно нет, ну а потом… Ох, ладно, — и отмахивается. — Прости, пожалуйста, я не могу больше. Всякий раз вспоминаю, что мне говорили, и как-то… — Всё хорошо, — Чимин старается выдавить из себя улыбку. Удивляет, как люди здесь, несмотря на весь мрак, разврат и страх продолжают держать трезвым разум и стараться не сойти с ума. — Значит, надежда какая-то есть? — Вера скорее, — парень усмехается. — Но лучше так, чем ничего. Может, и на нашей улице будет чудо. Хочется верить… — Кстати, касаемо этого, — Чимин понимает — другого шанса, возможно, может и не быть, сейчас лучшее время узнать подноготную получше. — Те люди в красном, которые привели меня сюда, кто они? — «Красная армия», опасные ребята, — стоит отметить, как, на самом деле, Джонатан был информирован и многое знал, несмотря на своё заточение здесь. — Меня из страны тоже они отправляли, летели со мной, но они были не американцами. — Они по всему земному шару разбросаны, почти в каждой стране есть их филиал. Понимаешь, как всё серьёзно? Этот кто-то очень влиятельный, раз имеет такую власть, чтобы в каждой стране внедрить людей в свои дела. Про них мало, что известно, они же скрывают не только своё лицо, но и личности, корни. Они не привязаны к каким-то криминальным группам и действуют только от своей организации, просто выполняют то, что закажут. Но, насколько мне известно, берутся не за всё. Там же, в основном, молодые парни, которые прошли службу, многие пришли из полиции, и устраивание всяких национальных конфликтов и террористических актов — не к ним. Они деньги лопатами гребут, уверен. Многие к ним обращаются, потому что выработали к себе доверие, не обманывают и выполняют поручения исправно, да и, опять же, очень мобильны. Не каждый агент будет перевозить человека из одной страны в другую, как тебя. А так… Удобно, в общем. Проще иногда заплатить, чем самому пачкать руки. Голова готова взорваться. Сколько, в самом деле, существует подводных камней и неприятностей, которые он всю жизнь удачно обходил стороной. Полиция, банды, проституция — слишком незнакомые, ненужные слова в его некогда размеренном образе жизни, упоминающиеся только в кинематографе. Но сейчас, когда он осознаёт всю ту упущенную рядом с ним опасность, приходит осознание — то, что он видит здесь, видит в других и пропускает через себя, есть абсолютно везде. США, в сравнении с другими, просто решает не скромничать. — Спасибо, что поделились, — Чимин склоняет голову. — Мне правда очень жаль вас, простите. Мне не понять вашу жизнь, это очень тяжело. — И хорошо, что ты не понимаешь, тебе это не нужно, — парень вздыхает. — Мне тоже жаль, что с тобой это случилось. И Госпожу Валери тоже очень жаль. — Да… — Ненавидишь её? Чимин не знает. Его сердце, не обременённое таким страшным агрессивным чувством, теряется в сомнениях. Разум твердит, почти насильно вдалбливает в голову, всё то, что произошло — её вина. Это она решила умолчать всю правду, не предупредила о возможной опасности, позволила себе подпустить к себе глупого наивного парня, который просто решил впервые бросить одиночество и отдасться чувствам. Именно за ней пришёл неизвестный поджигатель и уничтожил родной дом. Именно из-за этого инцидента любимый дедушка, единственный родственник, сошёл с ума. Именно из-за своей смерти ответственность за прошлые деяния должен нести он. Это всё она, она, она. У Чимина больше положенного причин для ненависти. Он имеет власть обладать этим чувством. Душа с ним не согласна. Душа чувствует только тоску, отвергая негативное убийственное чувство. И лучше бы она ненавидела, чем обременяла себя на такие мучения. Любить её сложно. Ненавидеть — невозможно. — Не знаю. Этого становится достаточно. Объяснять свои слова кажется излишним. — Я понял, — кивает Джо. — Давайте разойдёмся, не будем провоцировать. Так они и поступают — Джонатан полностью фокусируется на уборке барной стойки, Сара отходит в комнату, а Чимин продолжает маячить по зданию в ожидании новых указаний. Играет приглушённая музыка, тело невольно начинает пританцовывать в такт битам, сейчас это — единственное развлечение, которым он может себя занять. Некомфортно. Он чувствует на себе пристальные взгляды охранников, затравленные измученные глаза девушек, направленные точно на него с сочувствием и жалостью. Запах сигарет стал так омерзителен, что уже его самого не тянет к заветным папиросам. Бесконечные думы о своём положении и переживания за дедушку провоцируют головную боль. Мозги кипят, сердце ноет, тело болит. Мистер Руди скоро вернётся, расскажет противным надменным голосом о рабочих моментах и снова уведёт его в сторону, чтобы избить. Синяки на теле не успевают проходить. Умный чёрт — по лицу с кулака старается не бить, чтобы встречать гостей красивым блаженным видом. Стоит сделать вывод, что его неуверенная походка и сжатые зубы во время телодвижений остаются без внимания. Всем плевать на него. Он один. Здесь каждый сам за себя. «На что мне рассчитывать? На этого эфемерного Сокджина? С полицией работает… Он тоже кореец, удивительно… У него получилось стать таким уважаемым?». Чимин прикрывает глаза. У входа слышится шум. «Уже вернулся». Скрещивает указательный и средний пальцы. «Господи, прошу, пусть он придёт. Пусть этот Джин спасёт нас». Полагаться на незнакомого человека кажется глупым и безумным. Это — единственное, чем ему остаётся давиться. Верить в чужого человека получается лучше, чем в самого себя. — Здравствуйте, Мистер Руди, — Чимин кланяется, когда ненавистное начальство появляется в поле зрения. От себя становится противно. Он не вкладывает в жест уважение, просто потешает чужое самолюбие. Корона так сжимает его голову, что мозги уже начинают вытекать из ушей. — Ага, — конечно, не стоит ожидать взаимного отношения к себе. Пак, честно, и рад — вот от кого точно он не хочет получать очки авторитета. — Так, собрались все! Девушки со страхом отрываются от своего отдыха и подбегают к мужчине. Тоже самое делает охрана, просто повернувшись лицом — им не положено менять своё положение. От большого скопления людей становится душно. «Все девушки здесь. Есть же услуги, когда можно вызвать на дом, здесь точно не про это, все сюда приходят… Боится, что сбегут? Вероятность велика». — Слушайте внимательно, вы все. Сегодня к нам наведается семья Домио, надо организовать хорошее приветствие и насыщенный вечер. И по блюдам, и по напиткам, это ясно? — Да, Мистер Руди, — отвечает Джо и одна из девушек, которая, кажется, занимается делами на кухне. — Придёт десять человек. Ты, рожа китайская, — он небрежно указывает пальцем в Чимина, — будешь встречать их. Подобающе. Хоть ноги им целуй при входе, сделай так, чтобы они зашли и не желали уходить. А вы, сучки, начинайте прихорашиваться, им всё должно понравится, будете сопровождать их весь вечер. Надеюсь, малолетки понимают значение слово «весь»? Ни шагу от них не делайте, им не должно стать скучно. Развлекайте, как хотите, мне всё равно, хоть пиздой штанги тягайте, — Чимина тошнит от подобного пренебрежения. То, с каким презрением он плюётся словами и одаривает присутствующих высокомерным взглядом, вызывает неизвестное чувство ярости и одновременной жалости. — И не думайте, что легко отделаетесь. Клуб не будет закрыть, люди будут приходить. — Но, Мистер Руди, — аккуратно обращается к нему Сара. — Как нам за всеми… Успеть? Нас всего семнадцать. «О нет, нет, зачем… Хочешь поспорить с ним? Он уничтожит тебя». — Да, дорогая, вас всего семнадцать, — Стерман натягивает на себя противную улыбку, после чего быстро подходит к ней и хватается одной рукой за густые волосы, сильно оттягивая назад. Женское нежное лицо корчится от резкой боли, после — ещё одной, когда получает по мягкой коже пощёчину. — И что? Мне пожалеть вас, подстроиться? Ты! Вы все! Очнитесь! Вы шлюхи! Шлю-хи! Хочешь навести тут демократию, а? Или, может быть, закрыть двери, чтобы вы, девочки, всё успели? Чёрт возьми! Что, блять, с вами не так? Суки. Вы просто суки! Мне ответить на твой вопрос? Мне похуй, как вы успеете, на части разрывайтесь! Сейчас покажу! Мужчина замахивается снова, нервно сжимая ладонь в кулак — от кипящего раздражения всё тело аж начинает трясти. Чимин видит краем глаза, как другие отводят взгляд, опускают голову вниз или просто отворачиваются, чтобы лишить себя очередной сцены насилия. Но Чимин продолжает смотреть на пыхтящего мудака и заплаканное лицо Сары, глаза которой не ищут помощи и поддержки — она знает, что не дождётся, что лучше не встревать, и просто мысленно умоляет бить, хотя бы, не очень сильно. Желваки на лице начинают бегать ходуном. Глаз дёргается. Губы невольно кривятся в гримасе отвращения. Руки сжимаются в кулаки. «Это уже происходило». Тогда, в клубе, когда он решил взять на себя инициативу заступиться за девушку. «Сейчас всё по-другому». Ему никто не сможет помочь. Его решение опрометчиво, глупо и наивно. Он не получит одобрение и похвалы. За эту добродетель последует наказание. Он этого не ждёт. Он поступает так, как велит ему сердце. — Мистер Руди! — Чимин тут же подскакивает к девушке, загораживает её спиной и встаёт лицом к недовольному мужчине. — Вы… «Ты козёл, самый настоящий. Мудак и мразь. Бить беззащитную девушку ущербно. Ты ущербная, обиженная сволочь, и потешаешь своё эго за счёт слабых людей, потому что сам настоящий слабак». — Вы очень раздражены сейчас, должно быть, устали? — мозг активно начинает придумывать правильные слова, чтобы успокоить чужой нрав. — Мы понимаем Вас, придут важные люди, большая нагруженность. Скоро придут гости, мы не можем их расстроить, так? Вы тоже должны насладиться этим вечером. Мы всё успеем, можете не волноваться, никто не останется равнодушным. И мы, и девочки всё успеют. Она просто очень волнуется, но это пройдёт, не злитесь на неё. «Лучше жертвой буду я». И он делает низкий поклон. «Давай, оторвись на мне, ты же любишь это делать. Докажи мне свою слабость». Позади слышится короткий всхлип. «Ты не заслужила этого, как и вы все. Вы натерпелись достаточно». Сегодняшние рассказы достаточно тронули сердце, чтобы идти на такие отчаянные меры. Остаться равнодушным подобно преступлению — так говорит ему его конституция. — Пожалуйста, будьте спокойны, мы со всем справимся. Он видит, как лицо мужчины кривится от негативных эмоций, от противоположно ему спокойному тону голосу и полному отсутствию страха в глазах. Чимин боится, волнуется, ладони потеют, но он старается не показывать всю честность эмоций, лишая тем самым Мистера Рудольфа ещё большего удовольствия. — Допустим, — скрипит он сквозь зубы. — У меня к тебе отдельный разговор, пойдём, — и проносится ураганом через толпу в сторону кабинета. Пак послушно следует за ним и молча принимает жест благодарности, когда девушка в порыве сжимает его руку своей дрожащей ладонью. Его руки тоже дрожат. «Сделали бы Вы, так скажем, в эфемерном понимании зло, если за это хорошо заплатят?». Слова Энтони вспоминаются по воле случая. «Да, Энтони, я забыл тогда добавить…». Он проходит в кабинет и закрывает за собой дверь. «Если человек, по отношению к которому я хочу совершить зло — настоящая мразь». И никаких денег не надо. — Знаешь, мне просто интересно, — Мистер Руди даже не пытается скрыть раздражения в голосе, но, удивительно, старается держать себя в руках — диалог начинается не с рукоприкладства. — Ни к месту самоуверенность передаётся половым путём? Ты что о себе возомнил вообще, чучело азиатское? Он пропускает оскорбления мимо себя. — Простите, если разозлил Вас, Мистер Руди, — Чимин не гордый, он готов поддаться. — Я не имел ничего против Вас и Вашей политики в заведении. Но сегодня важный вечер, девушки должны выглядеть красиво. — Блять… Блять! — он швыряет все вещи со стола, комната моментально из чистого пространства превращается в дизастер. — Заебали, вы все! Чёрт возьми, лишь бы на нервы подействовать… — но, к удивлению Чимина, тот не бежит на него с кулаками, как это обычно и происходит в их уютных посиделках по вечерам. Кажется, гости действительно имеют для него важную ценность. — Аргх, к чёрту. К чёрту вас всех! «Мы уже здесь. Ты — самый настоящий чёрт». — Сегодня — единственный день, когда тебе немного повезёт, запомни его, больше такого не будет, — и вздыхает. — Для тебя — отдельное задание. — Я слушаю. — Конечно ты, блять, меня слушаешь, а может быть иначе? — строптивый характер мужчины всё не желает потухать. — Закройся. Семья Домио придёт во главе, отца Майка Домио, со своим родным братом, двумя сыновьями, племянником и двумя племянницами. — Племянницами? — Твою мать, я, по-твоему, в трусы им лезу и ориентацию разглядываю? Даже знать не хочу, что, блять, за вопросы вообще? Америка, сука, страна возможностей… Заткнись и слушай, — он поправляет очки, немного сползшие вниз по переносице он постоянных резких вскидываний головой. — Люди серьёзные, их надо хорошо встретить. Их надо ахуенно хорошо встретить, слышишь? Им всё должно понравится. Обхаживать их будешь ты. Один из сыновей отца Майка Домио, Господин Пол, больше предпочитает мужские задницы. Ах, какое совпадение, что из вариантов только ты и малышка Джо! — и усмехается. — Твои выебоны и попытки выставить себя героем ебучей справедливости с ними не прокатят. Я, знаешь ли, довольно обходителен с тобой, да и всеми вами… Только никто, сука, этого не ценит! — бьёт кулаком по столу. — А они не будут, слышишь? Надо будет — ляжешь под него, весьма ясно? Хотя… Они люди опасные, знаешь, в таких кругах другие не водятся, — натягивает улыбку, как бы издеваясь. — Сопротивляйся, показывай свой характер. Возможно, кто-то из них закончит твою жизнь раньше меня. Зачем тебе вообще жить? Дома нет, все сдохли, тут тебе ничего не светит. Скажи, м? Жизнь или смерть? Чимин старается держать лицо ровным, но мысленно этот вопрос едва его не добивает. Он думает об этом каждый день, смотрит на чашу весов с выбором по разным сторонам и никак не может решиться, на какую грань положить свою руку. Судья смотрит на него осуждающе, очевидно утомившись ждать чужого решения. Весь мир повёрнут к нему спиной. Такая жизнь подобна пытке. Такую жизнь не хочется пропускать через себя. Такой жизнью хочется удавиться. Правда. Но он не прав в одном — это идёт вразрез его мотивам. Он имеет причины, чтобы продолжать жить. Ради деда, ради новой жизни. Ради правды. Ему интересно, кто убил человека, который имел влияние не только на наивного студента, но и на таких господ, как Рудольф. С чужих слов, она обладала огромной властью и была чудовищем. Значит, тот, кто от неё избавился, оказался большим властителем. Кто? Хочется узнать. Хочется узнать, за что он несёт на себе бремя скорби и вынужден терпеть эти мучения. — У меня нет причин умирать, Мистер Руди, — и мило улыбается. На зло, специально. Нет, чёрт возьми, он не готов сдаваться. — Жизнь прекрасна своей красотой и изъянами. Моя жизнь сейчас — этап, который надо пройти. — Если переживёшь. — Если переживу. Бьёт по больному. К сожалению, вряд ли посторонних людей с руками в крови по самый локоть волнует его воля к жизни. Не все обстоятельства зависят от него. Становится противно. Противно от осознания, что его жизнь находится в чужих руках. — Ты меня услышал? — Ясно и доходчиво. — Отлично, — выдыхает. Таки правда — на выражение злости тоже нужна энергия. — Вали отсюда, приведи себя в порядок, — и кидает ему в ноги чёрный пакет. — Наденешь это, они оценят. Там одежда, косметика, не знаю, разберёшься сам. Добро пожаловать в наши ряды. В ряды падших и сгнивших. Он молча поднимает пакет и выходит из кабинета. Вздох облегчения даже не пытается скрыть. Имитировать поддельное спокойствие сложно. Душа не может найти себе места. Сказанные слова осознаются только сейчас. «Развлекаться?». Он кратко осматривает содержимое. Дешёвая кожа, безвкусный фиолетовый цвет, пайетки на ткани, ремешки и пользованная косметика — всё становится понятно без объяснений. Он достаёт вещь, похожую на блузку, и в нос сразу бьёт сладкий запах женских духов. Приторная карамель и ваниль. — Ношенное, — говорит он сам себе. Просто как данность. До этого тряпьё носила другая женщина, ублажающая мужчин. Теперь эти обязательства перекладываются на него. Простой кивок он расценивает для себя покорным согласием. Он осматривается и направляется в сторону мужского туалета, чтобы натянуть на себя некогда сброшенную чешую. Снимает свою, не менее откровенную одежду, аккуратно складывает и кладёт в чёрный футляр. Чимин берёт блузку глубокого фиолетового цвета, полностью покрытая отливающими золотом пришитыми блёстками. Несмотря на очевидный женский запах духов, размер словно назло подобран специально для него, что заставляет задуматься, точно ли это носила представительница прекрасного пола. То не отменяет факта, что ткань уже успела впитать в себя запах тела и химии. Противно. Он застёгивает пуговицы и старается лишний раз не дышать, как, в прочем, и смотреть на себя в зеркало. Короткие чёрные шорты из дешёвого дермантина он надевает без излишеств смотреть в собственное отражение. От их кромки идут тонкие ремешки, плотно обтягивающие подтянутые ляжки. На одном из них он замечает розовый след помады. К горлу подкатывает тошнота. «Мерзость, мерзость, мерзость». Тело аж невольно вздрагивает. «Они кого-то прям по дороге раздели или что? Откуда это всё? Боже…». Он остаётся в своих кожаных туфлях — видимо, раздетая на скорую руку девушка успела убежать на своих каблуках. Включает воду, мокрыми пальцами пытается стереть оставленный губами след, пока его окончательно не стошнит прямо в раковину. Осматривает оставшееся содержимое для полноты вульгарного образа — палетка тёмных теней, тушь и прозрачный блеск для губ. Чимин со вздохом открывает пластиковую коробочку, прямо пальцем набирает чёрную пыль с блестящими вкраплениями и наносит на глаза. Отсутствие опыта делает мазки небрежными и грязными, что, ему думается, имеет не самое важное значение в данных обстоятельствах. После берёт в руки узкий флакон туши и начинает наносить на ресницы. Процесс, требующий особенной внимательности, вынуждает уставиться на своё отражение. Чёрт, чёрт, чёрт. «Выгляжу отвратительно». Тактично сказано. Процесс замедляется, когда он достаточно продолжительное время продолжает рассматривать себя. Своё лицо, немного осунувшееся от недоедания и усталости; шею и ноги, покрытые полосами от ногтей и синяками всех оттенков цветной палитры; свой нелепый пошлый внешний вид, сошедший с обложек порно-журналов прошлого десятилетия и… Почему-то прорывает. Слёзы крупными каплями начинают течь из глаз, размазывая косметику. На щеках остаются чёрные нефтяные дорожки, убегают вниз по шее и теряются в ткани блузки. — Что?.. Чёрт, — он ругает себя и пытается стереть грязь с лица — безрезультативно. Как бы мысленно он не пытался себя успокоить, слёзы продолжают копиться в веках волнами. — Да чтоб вас… Успокойся, успокойся, — делает глубокий вздох. Почти задыхается — истерика начинает овладевать им. — Н-не могу… Чёрт, чёрт… И решает больше не испытывать попытки успокоить себя — эмоции рвутся наружу после долгого сдерживания. Чимин с грохотом падает на холодный кафель, закрывает лицо руками и поддаётся чувствам. Громкий плач глушат прижатые к лицу ладони, глаза начинает щипать от солёных слёз, грудь рвано вздымается от недостатка кислорода. Он чувствует себя так жалко от дрожащих рук и накатывающей по нарастанию истерии, но сейчас, именно в этот момент, когда озвученные слова добивают его, а ситуация с каждым днём становится хуже, тело хочет быть слабым. Он прижимает колени ближе к себе, чтобы держать вокруг себя тепло, чтобы немного почувствовать себя комфортно и в безопасности — вместе с неконтролируемыми эмоциями приходит и холод. Изо рта начинает капать слюна, нос закладывает, дышать становится невозможно, в горло словно налили масло, голова пухнет, мозг пульсирует от высокого давления, но чувства, столь долго находившееся взаперти напускного спокойствия, продолжают одолевать разум. Горячие капли — единственное, что греет его. Хочется кричать. Прямо в голос, чтобы слышали все. Хочется пожаловаться, излить душу, кого-нибудь ударить, упасть в крепких объятьях и продолжать рыдать, пока не кончатся слёзы. Положение безысходности неимоверно душит и давит со всех сторон, скованные по бокам руки лишают последней свободы. «Нечестно, нечестно! Я не могу, чёрт, чёрт, чёрт! Что мне делать? Я ничего не могу, ничего! Я бессилен… Я не справляюсь». В таком состоянии гибель кажется лучшим решением, чем жизнь ради каких-то сомнительных целей. — Нет… — осознание, что эмоции начинают революцию не только в теле, но и в голове, помогает успокоиться. — Нет, нет, нет, — мысли о смерти пугают. Пугает, что его начинают посещать желания одним моментом оборвать страдания. — Нет, нет. Приходится пересиливать себя. Две ладони бьют по влажным горячим щекам. Ещё раз. Кожа чешется и горит от ударов, но он продолжает бить себя по лицу, пока глаза не начинают видеть ясность, а грудная клетка не приходит в состоянии покоя. — Всё, — удар снова приходится на лицо. — Всё, всё, — и снова. — Не думай, нельзя, — ещё, ещё и ещё раз. — Терпи, — кожа начинает полыхать. Он чувствует всем телом, как лицо становится красным. — Терпи и живи. Девиз, вырезанный клеймом. Он готов переживать эмоциональное падение и насилие, чтобы наконец его запомнить. Понимание этого приносит спокойствие и помогает встать с пола. Взгляд сразу устремляется в зеркало — красное лицо, опухшие глаза, размазанная ладонями тушь. Будто его долго пережёвывали и выплюнули прямо под колёса грузовика. — Красивый, да? — спрашивает он сам себя. Вопрос отчего-то вызывает улыбку. Жалкую, вымученную. — Сейчас только так… Надо успокоиться, — он прикрывает глаза, делает вздох. Раз, два, три — отсчёт начинает идти автоматически. — Фу-ух, — выдыхает. Повторяет несколько раз, чтобы окончательно отогнать от себя приступ истерии. — Раз, два, три, фу-ух… Всё, — и кивает сам себе. — Сегодня может быть, что угодно, — сглатывает. — Переживи этот день. Слова напутствия он принимает за вызов. Короткая жизнь показала его манеру не отступать. Сегодняшний вечер — не исключение. Он быстро приводит себя в порядок, умывается с мылом и снова наносит косметику. Лицо по-прежнему красное и опухшее, но он не ставит данную проблему в приоритет — в конце концов, вряд ли это будет заметно при плохом освещении и цветными прожекторами. Быстро находит своё место в зале, переглядывается взглядом с девушками и сжимает ладонь в кулак — единственный способ, которым он может поддержать их. Мистер Руди также встречал гостей вместе с остальными — его присутствие создаёт такое напряжение, что повисшую в воздухе неловкость можно трогать руками. Но терпеть его присутствие рядом с собой приходится недолго, ожидание было коротким перед приходом важных гостей. Заходят громко, со смехом, клубами сигаретного дыма и запахом алкоголя. «Ну и бугаи, даже девушки высокие». На их фоне Чимин чувствует себя маленькой беззащитной бабочкой, схвати за крылья — уже труп. — О-о, какие красавицы нас встречают, — улыбается, видимо, главный среди них — Майк. Огромный, под два метра, и широкий — ну точно дикий медведь. Медведь из Мексики, если судить по его внешности — смуглая кожа, светлые глаза, тёмные волосы, свойственный латиноамериканцам разрез глаз. Возможно, в такие детали вдаваться не стоит — татуировки на оголённой груди очевидно намекают на происхождение криминальных демонов. — Расширяешь свои границы на мировую арену, Руди? — и кивает в сторону Чимина. — Это хорошо. Сейчас же это, мода на всё азиатское, да? — и смеётся. — Обеспечишь нам хороший вечер? — Можем быстрее начать, чтобы Вы сами убедились, отец Майк. Мысленно Чимин тоже пускает смешок. Очевидно, к людям с высшим статусом он не может позволить взять верх высокомерию. — Только не закрывайся в своём кабинете, посиди с нами. Есть, о чём поговорить. — Как желаете. И они проходят вглубь зала — дышать становится легче. За исключением короткого момента, когда один из мужчин одаривает его шлепком по бедру. Чимин сдерживает своё любопытство, не осматривается и тихо скрипит зубами — он был к этому готов. Да и, в принципе, знает, кто из гостей будет проявлять к нему особое внимание. Как только гости устраиваются на диванах за столом, девушки тут же подбегают к ним и начинают обхаживать толстосумов вне закона: заводят диалог, садятся на колени, откровенно кокетничают и целуют. Чимина выворачивает наизнанку от одного только лицезрения на эту пошлость. «Спокойно». Вздыхает и тоже подходит к ним. «Вечер ещё не начался». Дальше — хуже. — Приветствую Вас, — Чимин заставляет себя улыбнуться. — Меня зовут Пак Чимин, я помогу сделать Ваш вечер приятнее. — Откуда ты? — вопрос задаёт уже иной человек, очевидно моложе и сидящий рядом с Майком. «Значит, ты — Пол Домио?». И на его душу нашёлся истязатель. Он видит, как у мужчины горят глаза — это не добрый огонь. — Из Южной Кореи, сэр. — Давно проживаешь здесь? — Нет, совсем немного, сэр. — И что тебя сюда занесло? «Валери, Зузанна, тебе о чём-то говорит это имя? Из-за я её смерти меня приволокли сюда». — Ах, не знаю, как точно сказать, — он тоже пытается быть милым, немного смеётся и флиртует — красноречивого взгляда Рудольфа становится достаточно, чтобы начать действовать против воли. — Может, погоня за лучшей жизнью? — И куда эта погоня тебя привела? — компания мужчин разрастается смехом. Очевидно, они знают о не самых лучших условиях здесь и, судя по знакомству двух глав, часто навещают данное место. — Нравится здесь? — Вполне неплохо. Главное, какая компания собирается. — Милый, — чуть ли не мурлычит Пол и начинает гладить Чимина по бедру. Ладонь идёт вдоль ягодиц, задевает подчёркнутую талию, подкаченные ноги. — Мне нравится твоя компания. Чимин терпит, как только может. Улыбка моментами разрезается эмоциями презрения, но он всячески пытается держать лицо ровным, а глаза — сияющими, и не подаёт виду. Прячет руки за спиной и сжимает в кулаки, чтобы немного остудить полыхающее внутри него пламя. «Убери руку, убери руку, убери руку». От себя становится тошно. Навязанная роль тряпичной куклы не устраивает душу. — Это взаимно, — и всё же он находит в селе смелости и духу, чтобы разжать руку и положить свою ладонь на чужую — нежно, аккуратно, позволяя трогать себя дальше. Рука у мужчины огромная, широкая с плоскими пальцами, даже если сопротивляться — тот просто придавит его своим массивным телом. — Может, вам принести выпить? — Да, организуй нам стол. — Подождите, пожалуйста, немного, я всё устрою. Разворачивается и уходит, направляясь в сторону барной стойки. Глаза ловят полный странного сочувствия взгляд Джонатана, который при виде его фигуры сразу ставит на поверхность стопку с янтарной жидкостью. — Выпей, полегче станет. Чимин не смеет сопротивляться, алкоголь — единственное, что поможет проглотить противное во рту послевкусие. Он быстро осушает стопку, судя по вкусу, коньяк и ставит её обратно, закусывая крепкий алкоголь любезно данной парнем жвачкой. — Спасибо. Это… — Противно, я знаю. Ты хорошо держишься. — Он трогал меня. Меня аж всего… Ах… — Терпи. Таких людей лучше не злить, они привыкли получать то, что хотят. — А если он меня?.. — Постараюсь минимизировать, — блондин вздыхает. — Сейчас намешаю. — Что ты хочешь сделать? — Чем быстрее они опьянеют, тем лучше, да? Можно взять абсент и текилу. — От такого сочетания и душу отдать можно. — Не самый плохой исход сегодняшнего вечера, скажи? — и нервно улыбается. — Значит, так и сделаю. Может, разойдутся раньше… — Уже так делал? — Когда они полагаются на выбор по моему вкусу — да, — и начинает заливать в шейкер зелёное ядовитое пойло. — Мистер Руди такое пить не будет, ему коньяк отнесёшь. И лучше сразу по два бокала каждому, быстрее выпьют. Сможешь донести? Я на два подноса поставлю. — Справлюсь. Хотел бы он ещё провести время с подростком за непринуждённой беседой, но работа, как говорят в народе, не дремлет — люди начинают приходить. Приходится ненадолго отвлечься, чтобы встретить клиентов и направить их к свободным столикам или, по желанию мужчин, сразу в комнаты. Чимин пытается не акцентировать внимание на растерянных девушках, которые буквально в беге метались между людьми, стараясь всем угодить. Он не хочет, чтобы чувства жалости и вины окочательно съели его ослабленное сердце. — Добрый вечер, сэр. Хотите остаться в зале или пройти в комнату? — Добрый вечер. С ним заводят диалог. На корейском. Чимин не верит своим ушам. Он продолжает держать улыбку ровной, но глаза, отражение души и тела, метаются в сомнениях и непонимании. «Я не мог ослышаться. С таким нельзя ошибиться». — Понимаешь меня? — трудно подметить детали внешности — половину лица скрывает чёрная маска, обычная тканевая по типу медицинской. Но он чётко видит азиатское лицо, натуральные тёмные волосы и выделяющийся на фоне чёрного образа блестящие шарики пирсинга в брови. — Да, сэр, — но в целях безопасности не спешит отдаваться корням и отвечает на английском. — Нужна помощь? «Помощь? Какая помощь? С чем? Мне или всем? Ребята говорили сегодня… Это Джин? Его люди? Или я ошибаюсь? Что мне ответить?». Тонкая ниточка надежды возбуждает сознание. «Это риск…». Он кусает нижнюю губу. «Если я ошибаюсь — это конец». Но всегда есть второй вариант — оказаться по итогу правым. Именно на этот шанс, лишённый уверенности и даже мнимой удачи, он делает ставку. Ставит всё — свою жизнь и жизнь других. «В конце концов, если меня убьют, мне уже будет всё равно». Кости брошены. — Да, сэр. Ставка сделана.