BLACK WIDOW

— Да, сэр. Ставка сделана. Незнакомец просто кивает и уходит, оставляя после себя шлейф от духов с запахом хлопка. Чимин быстро следит за его маршрутом, но тот не делает ничего выдающегося, просто присаживается на уже занятый другими посетителями диван и осматривает окружение. «Что ты делаешь, оцениваешь обстановку, шансы, риски? Или мне всё кажется? Он не с проста начал этот разговор… Что сегодня произойдёт?». Он снова осматривает незнакомого гостя. По комплекции немного выше и шире его самого, но явно не дотягивающий до сидящих рядом гигантов. Он не видит оружия, как и средств защиты, у него вообще при себе ничего нет, кроме сотового телефона, в который тот даже не заглядывает, и техника одиночно занимает место на поверхности стола. «Я могу тебе верить? Что, если это проверка на вшивость? Но лучше так, чем ничего, правда? Такое совпадение… Мы только сегодня об этом говорили. Как ты собрался это делать? Ты пришёл абсолютно один, их много… Или не один? Другие люди — они твои, Джин? Но он выглядит слишком молодо для человека, который ведёт такие дела… Подчинённый?». Оставленные вопросы без ответа снова начинают терроризировать голову. Уйти в нирвану размышлений не позволяет Джонатан, уведомивший его о готовности адского морева. Пак подходит к барной стойке, с чужой помощью берёт два поднося и относит алкоголь вместе со скромной закуской компании головорезов. — О, наконец-то, — громко произносит Майк и сразу хватается за бокал. — Можно и выпить за встречу, — и устремляет суровый взгляд на парня. — Долго. «Я не вовремя дал тебе алкоголь, а ты меня уже убить готов? Подонок». — Прошу прощения за неудобства, Господин. — Ладно тебе, отец, — Пол отмахивается от замечания. — Должно быть, привлёк лишнее внимание, задержали. Как можно остаться равнодушным от такого зрелища? — и грубо усаживает к себе на колени. — Я не хочу, чтобы ты уходил. «Твою мать, твою мать, твою мать!». — Я полностью Ваш в этот вечер, сэр. — Ты так сияешь, — Домио младший проводит ладонью по блузке, подцепляет пальцами пуговицы и начинает расстёгивать их, оголяя грудь. — Такой хрупкий. Выпьешь с нами? «Убери руки! Не трогай меня! Не трогай, не трогай». — Если Мистер Руди позволит. — Послушный какой, гляди-ка, — компанию снова одолевает противный смех. — Ру-у-уди, сделай нам приятное. — Как пожелаете. — Другой разговор. Поднимите свои бокалы, дорогие. За процветание семьи Домио! Все громко бьются бокалами и отпивают. Чимин любезно принимает второй бокал, делает небольшой глоток и не сдерживает эмоций лицом. Слишком крепко и горько. В горло будто налили кислоты — до того намешанная Джонатаном дрянь обжигает. Его реакция вызывает противное умиление со стороны мужчин, которые и бровью не повели при пробе. «Уже проспиртованные, пьют, уверен, каждый день, и повод не нужен». В помещении становится душно. Чимин продолжает сидеть на коленях Пола, игнорирует прикосновения к своему телу и особо старается не включаться в разговор, понимая, что будет лишним — если, конечно, к нему не обращаются на прямую. — Часто бывал в таких местах в своей Корее? — Нет, сэр, — улыбается. — Там с этим всё строго. — М-да-а, и что там делать, скукота. «Жить. Нормально жить, учиться и работать, а не заниматься этим бредом». От запаха алкоголя и сигарет начинает тошнить. Он осматривается в поиске мнимого спасения, хочется отойти в туалет и немного остудиться холодной водой, но Пол продолжает удерживать его у себя своими сильными крепкими руками, суёт свои ладони под шорты и начинает массировать область в районе промежности. Обстановка, ни разу не располагающая к интимной обстановке. Но он продолжает терпеть, хотя бы потому, что его положение, отнюдь, не самое худшее среди жертв данного вечера. Девушки, среди которых есть и знакомая ему Сара, оголяются, вертят перед лицом грудями, встают на колени и начинают своё дело прямо за столом. Звуки хлюпанья и громкие постанывания вызывают рвотные позывы. «Не могу смотреть. Не буду, не могу». До ушей и без лицезрения доносятся этапы процесса. Смущать девушек и самого себя он не решается. — Тесновато здесь для нас, да? — пьяная улыбка Пола теряется в ткани блестящей кофты. «Уйди, уйди, уйди от меня». — Тот парень… — он кивает в сторону барной стойки. — Блондинчик. Позови его. «Зачем? Зачем он тебе, что ты хочешь с ним сделать?». — Желаете отблагодарить, сэр? — Да-а-а, что-то вроде того. — Сейчас всё сделаю, сэр. Чимин наконец слезает с колен и подходит к Джо. Подросток, очевидно не ожидавший особого внимания к своей персоне, сразу теряется. Испуганные глаза пробуждают в парне странные чувства, схожие с отцовскими. Он ненамного старше парня, всего на жалкие семь лет, да и сам он не успел ещё побыть в роли родителя, но весь он, такой маленький и хрупкий, бледный и беззащитный, что его невольно хочется защитить, встать грудью к врагу и принять весь удар на себя. В конце концов, Джонатан был единственным, кто помог ему немного адаптироваться и всегда поддерживал общение, несмотря на риск нарваться на негатив со стороны начальника. — Всё будет хорошо, — теперь пришла его очередь успокаивать парня. Тот, видимо, никогда не вылезал из своей обязанности разливать алкоголь и мыть бокалы — оттого боится. — Я привёл его, сэр. Его зовут Джонатан. — М-м, малышка Джо, значит, — задумчиво тянет Пол и осматривает парня, закусывая губу. Чимин тут же за спиной ловит ладонь парня, которую сжимает в качестве поддержки. — Ты автор? — кивает в сторону полупустых бокалов. — Да, сэр. Вам понравилось? — Голова плохо работает, — смеётся. — Значит, хорошо справился. Такой молоденький… Сколько тебе лет? Чимин сглатывает. «Что тебе от него нужно? Мало меня одного?». — Ш-шестнадцать, сэр. — О-ох, ребёнок совсем, — и тянет свои грязные огромные лапы к подростку. Пальцы касаются живота, прикрытого обычной чёрной футболкой. — Руди, сделай милость, отпусти парня ненадолго. Я его, м-м, не сильно задержу. — Всё для наших лучших гостей! Ха-ха! — а Рудольф, кажется, только и рад очередной раз поиздеваться над своими подчинёнными. — Иди, Джо, я подстрахую, если что. «Нет, нет. Не смей, твою мать, не смей. Надо что-то сделать». — Прошу прощения, сэр, — Чимин тут же включается в диалог. — У Джонатана своя работа, как и у меня. Кажется, я вас не очень устраиваю? — Ты о-о-очень меня устраиваешь, детка. Но тебя одного будет недостаточно. А малышка Джо, погляди, какой красивый. Стройный, низкий, прям как девчонка. «Педофил чёртов, за этим ты приходишь сюда? Вкусить детские тела? Мерзость». — Сэр… — Тебя что-то не устраивает, а? — игривый голос тут же меняет свой тон на требовательный. — Мы хорошо общаемся, Чимин, не порть этот вечер. Моё отношение к тебе не даёт тебе право голоса. «Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт. Думай, думай!». Сознание Пака быстро находит решение, ведь что, как не полное подчинение, бьёт эндорфином в голову властям? Он громко падает на колени, прижимается к ногам мужчины и начинает целовать их, оставляя на коже прозрачные липкие следы от помады. «Поверь не могу, что делаю это…». В очередной раз. Видимо, самопожертвование стало одним из принципов его недолгой жизни. — Пожалуйста, сэр, не надо. — Что ты делаешь, чёрт возьми? — Умоляю, сэр, — и старается сделать голос более тонким, нежным. — Я не пойму, чт… — Простите, сэр, пожалуйста, — жмётся к ногам ещё ближе, нарочито задевает ладонями набухший половой орган. Чужая эрекция отчётливо чувствуется через ткань бежевых брюк. — Простите меня, сэр. Я глубоко уважаю Вас, сделаю всё, что вам хочется, но, пожалуйста, давайте не будем трогать его. — Чимин, не надо… — Умоляю, сэр. Я всё сделаю за двоих. Ему никогда не приходилось жертвовать собой. Самое простое объяснение — отсутствие надобности как таковой. Он жил обычной жизнью школьника и студента, никогда не вступал в конфликты и, противоположно этому, никого не подпускал близко к себе, чтобы дружеские чувства разыграли в нём необоснованное благородство. Все жили своей простой жизнью, как и он сам. И раньше думалось, что он, такой нелюдимый, обделённый высшими чувствами, вряд ли бы стал вот так позорно и низко кого-то защищать. Но он ошибся — по всем фронтам. Чимин не может объяснить это желание и рвение быть нужным в трудную минуту, это происходит само собой. Сердце уверено — он делает всё правильно, сознание знает — он не смеет об этом жалеть. Он не думает в этот момент о себе, потому что почти уверен — сможет перетерпеть. Сможет выжить, выкрутиться. Жизнь в последнее время столь часто оказывалась на грани гибели, но он по-прежнему дышит, ходит и имеет возможность размышлять, так почему исключение должно произойти именно сейчас? По крайней мере, он молится на эту мнимую удачу. Полагаться на неё равне самоубийству. — Защищаешь его? — Пол Домио усмехается. — Не то место ты выбрал для своих благородных целей, малыш. — Я знаю, сэр, Вы правы, — он не намерен сдаваться. — Вы абсолютно правы, сэр. Но я прошу Вас сжалиться. Пожалуйста, не трогайте его. — Чимин… — Пак слышит, как голос Джонатана начинает дрожать от подступающих слёз. — Пожалуйста, сэр. Я всё для Вас сделаю, обещаю. Он внимательно наблюдает за сменой эмоций на лице мужчины. Тот сидит в коротких раздумьях, рассматривает сидящего на коленях Чимина и оценивает искренность мольбы, начинает трогать его волосы. «Ну же, давай. Я же умоляю тебя, тварь, сдавайся». — Я весь Ваш, сэр. Или, может, Господин Вам нравится больше? «Ты почти растаял, сволочь». — Твоя верность коллегам поражает. В таком-то месте… Впечатляюще. Ладно, так и быть. Удиви меня. «Получилось». — Чимин… — Возвращайся к работе, — Пак встаёт с колен. — Пройдёмте в комнату, Господин? — Твои речи сладки, как и ты сам, — Пол встаёт следом за ним. — Веди, фея. «Заткнись. Господи, прошу, заткни его грязный рот». Они вдвоём покидают зал и направляются в сторону коридора. Комнаты здесь небольшие, внутреннее убранство — простая двухспальная кровать, небольшая тумбочка со смазкой и встроенный в стену гардероб. В общем-то, здесь они и переживают ночь и хранят сон, Мистер Руди не удостоился уделить для личного покоя отдельное место. Приходилось спать друг с другом на одной кровати, потому что людей было много, около двадцати человек, а комнат всего десять. Чимин и делил комнату с Джонатаном на пару, потому что были единственными представителями мужского пола среди женского коллектива. Когда он открывает свободную комнату, в нос сразу бьёт тошнотворный запах. Пахнет противной клубничной смазкой, сексом и потом. Спать в такой обстановке было невозможно, даже уборка не помогала убирать вонь. Но для таких, как Пол, это, судя по всему, не является проблемой. Они все им пропитаны, этим зловонным мерзким смрадом. Они — лицо этой комнаты. Они — ничтожные потребители, которые готовы живьём пожирать слабые тела для удовлетворения возбуждения. Они — чудовища, и их надо убивать нещадно. Чимин замирает на месте от этой мысли. «Я смогу?». Он закрывает за собой дверь. «Он сильный». Пол начинает медленно наседать на него. «Тот бугай в клубе тоже был сильнее. Выше, мощнее. Я смог несколько раз ударить его». Разница одна — несмотря на исключение, слишком сильный перевес силы. Он уже увидел кобуру на боковине штанов. «Что делать?». Ноги начинают дрожать. «Что он хочет сделать со мной?». — Ну, как ты говорил, ты весь мой? Иди сюда. Мужчина немного покачивается из-за выпитого алкоголя, но всё равно продолжает уверенно держаться на ногах — такая маленькая доза не способна сломить грузное массивное тело. Он подходит к парню, наклоняется ближе и целует. Чужой язык нагло залезает в рот, а руки во всю начинают хозяйничать по телу — задирают блузку и гладят по оголённой спине, спускаются ниже, к ягодицам, грубо и агрессивно сминая их. Ладони залезают под шорты, трогают нежную девственную кожу, задевают незажившие с побоев гематомы, и ему только и остаётся, что болезненно шипеть в губы и морщиться от неприятных и болезненных ощущений. Он уже забыл, какого это. Когда тебя целуют, трогают, касаются интимных мест. Он получил небольшой опыт с Валери, но занимались этим, отнюдь, не часто — как того позволяло настроение. У них были странные отношения, не схожие с романтическими и слишком далёкие от дружеских. Несмотря на это, ему было комфортно с ней. Её манера речи цепляла, прикосновения будоражили кровь, заставляли щёки краснеть, а сердце метаться в эмоциях смущения. Ему нравилось, когда она касалась его, шептала на ухо грязные слова, которые тонули в настойчивых поцелуях. Она всегда была где-то над ним, брала инициативу в свои руки — Чимин не имел над ней никакой власти, и ему было за радость подчиняться ей. Сейчас всё иначе. Прикосновения вызывают тошноту и панику, поцелуй мерзкий из-за горького послевкусия, а возбуждение, несмотря на мастурбацию, не желает приходить. Чимин знает, что сейчас будет. Его разденут до гола, кинут грубо на кровать и будут трахать до тех пор, пока он не потеряет сознание. Уверен, этот Пол заядлый любитель шлепков по заднице — первое время он вряд ли сможет с комфортом сидеть. Будет кусать, и кусать именно фиолетовые пятна на теле, чтобы сделать больнее, почувствовать власть над слабым хрупким телом. Наверное, этот ад продлится около часа. А потом его, грязного от спермы и слюны, бросят здесь, как бросают остальным, и он снова, переступая через себя, оденется в красивый прикид, натянет улыбку и будет приветствовать людей, подкупая своей доброжелательностью. Через время это повторится снова из-за клейма проститутки и будет повторяться до тех пор, пока его воля к жизни не иссякнет и умрёт, так и не узнав правды и не сделав страдания дедушки немного легче. «Я готов рискнуть этим?». Язык больно обжигает нежную кожу шеи. «Нет». Происходящее начинает раздражать. Пугать и неимоверно злить. «Нет, нет!». — Нет! — кричит он и что ей силы отталкивает от себя грузное тело. Тот отшатывается, но не падает. — Не трогай меня! — Чё? Забылся, малыш? — тот не желает сдаваться и снова наступает на него. — Мне, вот честно, нет волнения о твоих желаниях, смекаешь? — Смекаю. Говорю тебе тоже самое, — Чимин встаёт в боевую стойку. — Только попробуй прикоснуться ко мне. — А то что? Ах-ха-ха! Что ты мне сделаешь, малыш? — Убью. Говорит это серьёзно. Ощущения в теле и горячее сердце дают уверенности голосу и действиям. — Убьёшь? М-м-м. Ну попробуй, сучка! Пол первый идёт в нападение. Чимин отталкивает его от себя ногой, впечатывая тем самым в стену, и отходит на безопасное расстояние. Ноги — единственное его оружие, на которое он может рассчитывать, в руках сил совсем нет. Опьянение мужчины помогает ему уворачиваться от кулаков, но полное отсутствие какой-то боевой подготовки не даёт и шанса нанести сильный удар. Они бегают в маленьком пространстве, стараясь достать друг друга, и в какой-то момент это удаётся сделать, но не Чимину, а Полу, который сразу, как только получается схватить парня за ноги, валит его на пол. — Чёрт! — ругается Пак и пытается выбраться из чужой схватки. Чужое тело давит сверху, гвоздями приколачивая его к поверхности. «Тяжёлый!». — Недолго песенка играла, да, дорогуша? Не уйду, пока не сделаю своё дело, — Домио младший одной рукой начинает стягивать с него шорты. — Не смей! Уйди! Уйди, не трогай меня, не трогай! — он несколько раз бьёт его по коленям и бедру, пока не попадает в пах. Отличное средство, пусть и лишённое правила честного боя. Ни о какой честности речи быть не может, главное — выжить. Выжить победителем. Они снова поднимаются на ноги, глаза — дикие, с манией крови, бешеные и готовые терзать сырое мясо до самых костей. Тот снова пытается навалиться на него, чтобы задавить массой, но Чимин находит преимущество с компактном телосложении в лице быстрой реакции и удобных разворотов. В какой-то момент он снова обращает внимание на пистолет. «Получится?». Чимин снова уворачивается от сжатого кулака. Кольца на нём точно превратили бы его лицо в фарш. «Кажется, он забыл о нём. Давно бы взял». И он хватается за этот шанс закончить их игру как можно скорее. Когда он снова падает на твёрдую поверхность, больно ударившись спиной, а мужчина снова валится на него с попытками задушить, хватается за кобуру и берёт в руки пистолет. Всё остальное — точно сцена из фильма, которую невозможно воспроизвести вживую. Раз — он достаёт пистолет, два — заводит створ, три — кладёт пальцы на спусковой крючок. Выстрел. От отдачи руки бьют по животу. Крик над левым ухом оглушает. Второй выстрел. Отдача. Тёплая кровь начинает стекать по стволу и рукам. Снова крик и хрипы. Спустя минуту, как они вдвоём лежат на полу — тишина. Чимин в панике сбрасывает с себя грузное мёртвое тело, смотрит на лужу крови, на следы от пуль, на свои грязные красные руки. — Убил… Говорит и не верит. Не верит, что такие слова вообще когда-либо слетят с его уст. «Я убил его». Сознание не готово в это так просто поверить. Тело действовало быстрее умственного процесса. Шок приходит не сразу. — Б-боже… — он роняет пистолет и отходит назад. — Я убил его… Твою мать, я правда… Теперь и на его душе висит грех. Неважно, каким плохим он был человеком, и насколько актуально его решение в данной ситуации — он убил человека. Лишил самого ценного, что дарует сам Господь — жизни. И он обязан будет носить на себе этот крест до конца своих дней. — Что?.. Действительность пугает. В такую правду не хочется верить. Руки начинают дрожать, кровь въелась в морщины на ладонях, и даже безуспешные попытки вытереть их об кофту оставляют их грязными. Теперь они всегда будут такими — от подобного отмыться невозможно. Но мысли о религии и осознание поступка прерывает суета по ту сторону стен. Бам! Бам! Бам! Из коридора тоже начинают слышаться выстрелы. Первый, второй! Женские визги, крики, какая-то ругань. Он отходит дальше от двери, чуть ли не спотыкается об труп мужчины и вжимается в стену. — Что происходит? Что началось? Из-за меня? Господи, господи, господи… — Чимин! — Джо? — Чимин, ты слышишь? Ты живой? Пожалуйста, Чимин, открой! Слышишь меня, Чимин? Он тут же подрывается с места и открывает дверь — не настолько он выжил из ума, чтобы не узнать знакомый голос. На него тут же валится Джонатан с крепкими объятьями, а за ним и несколько девушек. «Здесь не все. Где остальные?». — Что случилось? — Какой-то пиздец Чимин случился, мы не знаем, — говорит дёргано, нервно. — Твою ж… — замечает лежащий на полу труп. — Мы слышали выстрелы, думали, что… Ну ты и… Твою мать, Чимин, ты… Ты живой, — и снова тянется к нему с объятьями. — Я думал, он убил тебя. Чимин… — Всё хорошо, наверное, — он сам не знает. Но мысленно его умиляет переживания о себе со стороны подростка. Всё равно ребёнок — возраст не обманешь. — Ты защитил меня, не позволил этому козлу… — Я не мог по-другому. — Это было очень смело, — говорит одна из девушек. — Честно, никто из нас бы на это не решился. — Я понимаю. Опустим это, он уже мёртв. И до сих пор не может поверить в сказанное. «Он мёртв, потому что я убил его». — Здесь не все, — нет даже половины — вместо семнадцати девушек перед ним стоит всего пять. Среди них знакомой ему Сары тоже отсутствует. — Где они? Кто стрелял, что случилось? — Остальных убили. Эти уроды… Грёбаная семья Домио, горите в аду. Его словно окатили холодной водой. Выстрелили точно в сердце и убили маленькую частицы доброты, которая верила в хороший исход. — Уб-били? — Когда мы услышали выстрелы, какие-то люди из зала тоже начали огонь, мы не видели, кто именно… А эти сволочи начали стрелять по девушкам, использовали их, как живой щит. Они тоже пытались отстреляться, кого-то вроде задели, всё как в тумане, Чимин, это ужас… — Они убили Мистера Руди! — Да, да, точно! Я видела, как в него пустили пулю! Вся семья Домио тоже слегла! — Интенсивный вечер получился, да? Незнакомый голос прерывает какофонию голосов. Все сразу же оборачиваются в сторону распахнутой двери — у входа стоит тот самый незнакомец в чёрной маске и проколотой бровью. — Встаньте за мной, — и как только Чимин это произносит, девушки на пару с подростком встают за спину не менее шокированного событиями парня. Сегодняшний вечер показал наглядно, как это хрупкое тело умеет быть надёжным. «Кто ты? Кто ты, чёрт возьми?». — Ты очень благородный, — говорит он уже на английском. — Готов себя подставить, лишь бы защитить других. Точно ли вам нужна помощь? Кажется, ты неплохо справляешься сам, — и кивает в сторону трупа. — Кто ты? Сразу говорю, только попробуй… — Что ты, не надо угрожать, — парень выставляет руки в защитном жесте. — Я не буду вас трогать, мы не по вашу душу пришли. Разве смерть тех людей, которые так с вами обращались, не радует вас? Их бы, конечно, посадить надо было по-хорошему, но они отказались идти на сделку с правосудием. Спасло ли бы их это? Пожалуй, хм-м, вместо двухсот лет тюремного заключения дали бы сто двадцать. «Он говорит о правосудии, тюрьме… Значит, это правда? Это люди Джина?». Никто не решает спросить у него прямо — смелым предположениям место сразу в могиле. Но он и не ждёт чужого одобрения и начинает действовать сам, снимает с себя маску вместе с накинутой чёрной курткой. Наконец-то представляется возможность лицезреть лицо таинственного гостя. И он, действительно, оказывается корейцем, с крупноватым носом и пухловатыми губами, в которых также блестит колечко пирсинга; на оголённых руках, украшенные крупными татуировками, перекатываются мышцы с обвитыми под кожей венами. Даже через футболку видно его крепкую накаченную грудь. Гештальт размышлений о возрасте тут же закрывается — парень, действительно, выглядит молодо. Большие карие глаза добавляют лицу детской невинности, что идёт врознь подтянутому спортивному телу с агрессивными рисунками. — Я знаю Вас, — неожиданно произносит за спиной Джо. — Видел по телевизору. — Ого, ты даже помнишь, — тот только смеётся. — Целых два года прошло. — Вы очень выделяетесь, ну… — он проводит ладонями по своему телу, как бы намекая на выделяющуюся внешность. — Только этим? — Нет, не только! Вы один из немногих азиатов среди боксёров. Чимин, — обращается он к парню. — Ты разве не знаешь его? Он ведь, кажется, твой земляк. — Признаться честно, нет. — Странно… — Ничего странного. Не любитель боёв без правил? — улыбается. — Ну, знаешь, на каналах UFC, MMA, мелькал там раньше. Да и чемпион, громко сказано. Пояс не смог получить, вылетел на начальных этапах, этим стране не запомниться. «UFC? Передо мной стоит боец из UFC?». Хочется проломить ладонью лоб. На его пути постоянно встают соперники не его категории. «Соперник ли?». — Вы… Вы пришли от Господина Кима? Простите, я не помню Ваше имя, — снова начинает разговор Джо. — Ах, каким бы изолированным не пыталось казаться место, имя босса у всех на слуху. «Босс… Значит, это правда». — Тебя ведь Джонатан зовут, я прав? А тебя, — он указывает на Пака, — Чимин. Слышал ваш диалог в зале, недалеко сидел. Ну, значит, будем знакомы, — и протягивает руку. — Чон Чонгук. «Чонгук. Даже живя здесь, он продолжает носить родное имя». — Мои руки… — Тебя это смущает? — улыбается. — Уже немного поздно, согласись? Говорят, договора заключаются кровью. — Она не моя. — В этом и суть. До Чимина доходит смысл сказанного, но он решает промолчать, не видя смысла продолжать столь жестокий разговор. Он неуверенно протягивает ладонь — их рукопожатие становится началом их союза. Ещё неизвестно, долгого ли. — Вас здесь больше ничего не держит. Полиция уже приехала, решим, куда вас разместить. Вас немного человек, это не проблема. Тех, кому нет двадцати одного, направят в интернат. Может, слышали? На Бульваре Макартура, там небольшая сельская местность. «Вашингтонский санаторный интернат имени общественного деятеля Ким Сокджина». Переоденут, накормят нормально, сможете отдохнуть, раны залатаете, вам помогут. Там уже, конечно, сами решайте. Если есть, куда идти — вас никто не держит. Но, в любом случае, на ночь надо будет остаться, чтобы всё рассказать. «Всё, как и говорила Сара… Они правда предоставляют такие возможности? На это нужны большие деньги, разве полиция может в этом помочь? Даже интернат назван его именем. И людей отпускают спокойно». — Простите, Чонгук, — в диалог снова включается блондин. — Заранее спасибо Вам за возможность. За шанс выбраться наконец отсюда… — Это наша работа. — Мы очень это ценим, правда, спасибо. Слухи о Господине Ким не врали, и правда. Но одному из нас понадобится дополнительная помощь, — и немного толкает Чимина вперёд. — В каком плане? — Джо, ты… — Он знает мисс Зузанну Новак. Её убили, из-за их связи он оказался здесь. В комнате воцарило недолгое молчание. На фоне глубоких вздохов и шума в голове слышатся полицейская сирена и посторонние голоса. На полу продолжает лежать мёртвое тело и истекать густой чёрной кровью. Эта же кровь обжигает его трясущиеся руки, имеющие из ниоткуда власть заключать сомнительные пакты. Но довериться ему — единственное решение здесь и сейчас, пусть, возможно, окажется не совсем верным, иного попросту нет. Верно, он убил своего врага, возможно, избавил от страданий остальных, но осознание этого не делает сердцу легче, а оковы — более свободными. Сложившаяся ситуация снова лишает его выбора, перекрывает доступ к кислороду наступившим на горло ботинком. Мысленно он понимает, что Чонгук вряд ли желает ему зла, как и все окрудающие его беззобидные люди, но наивная вера в свою безопасность не решает разгоревшийся в грудине конфликт, его нахождение здесь — ошибочно. Он не хочет быть здесь. Он не должен быть здесь. Его дом находится там, за тысячи километров, по ту сторону океана. Родной скучный дом, с обыкновенной работой и муторной рутиной. Сегодняшний вечер ставит крест. Железный занавес отрезает его путь к размеренной простой жизни. На тело резко наваливается усталость. Голова от перенапряжения и излишней интенсивной динамики за один день мигает красным индикатором заряда, начинает клонить в сон. Хочется забыть обо всех подвигах, о тайнах грёбаного мира и людях, и просто нормально поесть, выпить красное вино для крепкого сна и провалиться в пучину фантазий по ту сторону грёз. — Интересно, — тянет Чонгук. — Хочешь поговорить об этом? — Да, наверное… — Не здесь. Лучше уйдём побыстрее отсюда. — Я… — Ну, что? Внешний вид имеешь в виду? Найдём, оденем, не переживай. Или из-за крови? Хей, у меня кожаные сиденья в машине. Спорить сил не остаётся. Думает, мол, ну раз кожаные, то уговорил, и идёт избитой походкой за парнем в чёрном. Вместе с ним выходят и остальные — малая часть тех, кто смог выжить. Практически сразу, как только выходит в зал, наступает в лужу крови. Опускает взгляд ниже — худое тело девушки, изуродованное целым магазином пистолета. Аппетит, начавшийся в нём просыпаться, тут же пропадает. Он поднимает голову выше, чтобы осмотреться, и видит картину страшнее кадров фильма с пометкой «боди-хоррор». Кровь, кровь, кровь. Много крови. Самой настоящей, густой и вонючей, с множеством мёртвых тел, грязные не только своими поступками, но и отверстиями от выстрелов, глубокими ранами от чего-то острого. И девушки, лежащие в неестественной позе, которые, возможно, ожидали увидеть скорый конец. В красной жидкости отражается неоновый свет лампы, дешёвые стразы, стекающие бриллиантами слёзы. Майк Домио и его семья, откинутые огнём к стене и оставляющие своими мёртвыми тушами бурые разводы; Сара, брошенная к их ногам сломанным манекеном — даже сейчас, с момента своей смерти, не прекращающая играть роль слуги; и Мистер Руди, смотревший в неизвестное раненными от битого стекла очков глазами. Человек, не видящий окружающий мир и смотревший только себе под ноги, даже не смог застать воочию свою погибель. — А-а… — Тебе плохо? Ну, ну, не смотри, пошли быстрее. Улица. Свежий вечерний воздух, колючий и горький из-за стоящего на улице декабря, ударяет в голову адреналином. Только сейчас он понимает, что целых две недели не видел дневного света, — смену дня и ночи можно было понять только по часам, — и как, в самом деле, так мало нужно вещей для счастья. Впервые за долгое время он может вздохнуть полной грудью и почувствовать вокруг себя жизнь. Он сам ощущает себя более живым, когда клетка, в которую его затащили, остаётся позади открытой. — Так, парни, — Чонгук хлопает в ладоши, обращаясь при этом к вышедшим из трёх автомобилей людям. — Отвезите их в интернат, мисс Пай присмотрит за ними. Кевин, — указывает на мужчину из толпы, — останешься здесь, полиции надо будет помочь. Папа скоро приедет, отчитаешься ему. — Не тебе ли тогда лучше остаться? Вместе бы уехали. — Мне есть, чем заняться, — головой кивает в сторону Чимина. — Помочь надо, дело важное. — Перестрелки посреди вечера в столице не важное дело? — но говорит, отнюдь, без упрёка или попытки задеть, и даже смеётся со своих собственных слов. — Другая ситуация. Не требующая отлагательств, если надо, — усмехается. — Ну так что, останешься? — Ты мне выбор предлагаешь? — Мы же в Америке, чёрт возьми, демократия, все дела, понимаешь? «Беседуют так, будто ничего не произошло… Подобное происходит так часто?». Удручающе. — Ага, понимаю, лицо американской демократии. Конечно, останусь, не парься. — Спасибо. Ну, как я и сказал, останетесь на ночь, нечего ночью по городу шарахаться, местечко есть. Завтра к вам приедут, расспросят. Органы приедут, окей? Не надо ничего утаивать. — Конечно, конечно, мы понимаем. — А Хосок? «Хосок… Тоже кореец. Совпадение? Или я уже сошёл с ума, у меня начались галлюцинации, и я сейчас нахожусь у себя дома?». — А он им нужен? На своих двоих стоят, пулю не получили, в сознании, раны им помогут обработать, — вздыхает. — У него операция сейчас, Логана зашивает, не надо его трогать, он там нужнее. — Чёрт, точно… — Там справятся, отвезите только. Джину я сам всё скажу, можете идти. А ты — за мной. Чон ведёт в сторону припаркованного у обочины автомобиля. Чёрный матовый BMW седьмой серии — Чимину, заядлому любителю автомобилей, даже рассматривать не надо, чтобы догадаться. Чертовски красивый, идеально подходит такому парню, как Чонгук. Лаконичный, строгий, но одновременно с этим дерзкий именованием и своими линиями. Без резких сторон, не как у привычных гоночных автомобилей, но фары — точно прищуренный взгляд хищной пантеры, приятный звук двигателя напоминает тихий рык кошки. Они садятся внутрь, салон — тотальный чёрный, сидения обделаны матовой кожей, пахнет классическим мужским парфюмом «Dior» — ароматизатор. Тепло внутри автомобиля вызывает дрожь в теле, и он обнимает себя руками, чтобы согреться быстрее. — Тебе холодно? — спрашивает Чон, пристёгивая ремень безопасности. — У меня плед есть, дать? — Ну… — Значит, дать, — и кидает ему на колени мягкое покрывало с заднего сидения. — Грейся, печка работает, не замёрзнешь. Хочешь, поспи, могу музыку врубить спокойную, сразу улетишь. — Куда? — Не знаю, куда ты хочешь? — смеётся. Приятный смех. Он давно не чувствовал телом искренние добрые эмоции. «Зря на него наговариваю, наверное… Это уже паранойя». — Домой. — Разберёмся с этим, не дрейфь. Не грузись, ты устал, отдохни. А есть, м, будешь? У меня шоколадка где-то завалялась и… Энергетик, не? Будешь что-нибудь? Пака даже прорывает на улыбку. У азиатов, где бы они не были, не отобрать это трепетное отношение к еде. — Будет нагло просить и то, и другое? — Не разорюсь, — он также с заднего сидения достаёт маленький батончик с жестяной банкой. — Спасибо. — Брось это. Машина трогается с места. Он провожает в боковом зеркале полицейских и обращает своё внимание на дорогу. Светло. Город горит неоновым огнём небоскрёбов и зданий, проносящиеся мимо автомобили оставляют после себя тонкие языки красного пламени. Под шинами приятно шуршит снег, а украшенные улицы города напоминают ему о скором зимнем празднике. «Точно, Рождество…». Семейный день для любимых и особенных. Хочется удавиться. Он нечитаемым взглядом утыкается в окно, кутается сильнее в плед и неохотно кусает ядовитую сладость. Есть хочется, желудок ясно даёт об этом знать, но в горло ничего не лезет — он заставляет себя глотать шоколадный батончик, банка энергетика совсем не заряжает на великие дела. Мысли продолжают крутиться вокруг событий, наматывают сами себя на уз и изводят сознание до изнеможения. Мысли не умещаются под корой, крутятся колесом Сансары и всё никак не могут переродиться во что-то более светлое. Тьма — сплошь и рядом. Кровь. Много крови. Крики, плач, звуки выстрелов. Ладонь невольно дёргается от воспоминания ощущений. «Стрелять тяжело… Этому нужно учиться». Недовольно отмахивается. «Кому угодно, но не мне. Хватит». Он поворачивает голову в сторону Чонгука. Множество колец на ушах отсвечивают красные огни светофора, губы бантиком напевают песню Джастина Бибера, взгляд точно направлен на дорогу. Большие, выразительные глаза — он видит мерцающие снежинки на дне чёрного океана. «Такой молодой… Спокойный. Норма для него». Закусывает задумчиво нижнюю губу. «Может, поговорить с ним? Отвлекусь немного». Жизненная необходимость. Голова от перенапряжения начинает в самом деле загораться. — Могу тебя отвлечь? — Голову разгрузить? — Чонгук улыбается. — Валяй. — Ты правда боец UFC? — Бывший. Раньше боролся, да. Даже когда не смог получить пояс, всё равно пытался ещё раз, в этом спорте не отвергают вызовы, но не срослось. Знакомый помог узнать, какая коррупция там процветает, знаешь, подставные бои, сомнительные ставки, я и не стал больше туда лезть. Занимаюсь на любительском уровне, некоторые, вон, продолжают звать на ринг. Продувают, — усмешка. — Ясно. Ты тот самый крутой парень, который не терпит проигрыши. — В точку. — Сколько тебе лет? — Двадцать один. «Двадцать один… Совсем юный. Зачем тебе это всё? Тебе только недавно разрешили покупать алкоголь». — А тебе? — взаимно спрашивает Чонгук. — Двадцать четыре. — Значит, ты мой хён, — улыбается. — Здесь так не говорят. — Это останется между нами. — Давно здесь живёшь? — Наверное, лет с семи? Ну, плюс-минус. Родители развелись, а мама постоянно разъезжала по странам из-за работы. Отец кинул меня, урод, и она была вынуждена брать меня с собой. Часто школу прогуливал, было круто. А что там делать? Лучше уж по континентам путешествовать, чем в этой конторе тухнуть. Ну, и в один момент встретила моего папу, как раз здесь, только мы в Техасе изначально жили. — Ты упоминал его в разговоре с тем парнем, Кевином. — Он мой отчим, — и даже не пытается сдерживать приятную улыбку. — Чертовски хороший мужик. Воспитал меня, не стал отворачиваться от женщины с ребёнком. Он начальник городской полиции, а она, как ты уже знаешь, сотрудничает с Джином. — То, что вы устроили… Это же массовое убийство. — Мы стреляли только по ублюдкам, девушек не трогали, — сказал, как отрезал. Кажется, сомнительность в их благородных целях является почти оскорблением. — Прости. — Да я понимаю, как это выглядит со стороны. Тоже мне, семья Домио, мнят о себе, как о великих и опасных, и прикрываются при этом слабыми девчонками. Массовое убийство… Ты прав, конечно. Очевидный исход. Я им предложил сдаться добровольно, они отказалась. — Это даёт право так поступать? — Даёт, — твёрдо. — Именно поэтому полиция не справляется со всем мраком, что здесь творится. Таких людей много, всяких банд, групп, и, поверь, наказывай их по строгости закона — они бы всё равно получили либо тот срок, который ни за что не смогут отсидеть, либо электрический стул. Понимаешь… Джин давно в этой теме. До него тоже были люди, которые этим промышляли. От взгляда полиции много скрыто, контролировать всё невозможно. Наркотики, поставка оружия, торговля людьми… А умный полицейский знает правило — пусть сделают другие, а скажешь, что ты. Босс следит за этим. Находит такие места, где грань давно пресечена, мы выходим на них, ищем доказательства, предлагаем компромисс. Хорошо, если они только порошком занимаются, а что делать с нелегальной проституцией и завлечением детей в порно-индустрию? Тут даже нет смысла договариваться. Пресекать на корню. У закона не всегда получается, это легко понять по уровню преступности здесь. Но всегда можно обратиться к «своему» человеку, который направит туда, куда нужно. У нас нет целей убивать всех подряд, если ты об этом. Босс постоянно следит за переправкой товаров через океан, за заселением в город мигрантов, за поставкой оружия и дряни для тех, кому алкоголя уже недостаточно. Ты ведь в курсе, что всё это здесь легально? — В определённом количестве. — Точно. Если он уверен, что кто-то пытается обойти ограничения, связывается с ним, пытается договориться. Все могут избежать смертей, если будут держать планку. Как ты мог понять, большинство даже не пытается. Но при нём количество убийств и подобных эксцессов снизились, пусть и не очень значительно. Он только два штата держит, а в этом весь континент замешан, даже не страна. Мексика же рядом, а там, сам знаешь… — Два штата? — Столица и Нью-Йорк. — Серьёзно… — Он справляется. Много знакомых, люди повсюду, всегда держит нейтралитет, но от своих принципов не отступает. Крутой, но простой до безумия. — Разве в его руках есть столько власти, чтобы влиять на ситуацию глобально? — Он имеет связи с ФБР. — Это аргумент? — Ну, как сказать. Насколько я знаю, в других городах, Лос-Анджелес там, Чикаго, Сан-Франциско, да вообще во всех, тоже есть такие, как он. Да они везде есть, не только в Штатах. Пытаются контролировать, как-то уладить ситуацию. Ты сам видишь, в какой ситуации оказался? Не по своей вине. Это же пиздец. — Мгм, — слов нет — он просто молча соглашается. — У меня тоже есть вопросы к тебе… Много вопросов. Я не очень давно в этом кипише нахожусь, но твоя связь с… М-м, этой женщиной, — удивительно, как в такой ситуации Чонгук старается держать тактичность, — очень… Хм, странная? Не знаю, как сказать… Говоря по честному, я ошалел, когда мне сказали, что её убили. — Знал её? — Пересекались периодически, у них с Джином тоже были общие дела. Я не очень хорошо был знаком с ней, но увиденного и услышанного мне было достаточно. Оттого это всё кажется ещё более странным. Опять же, я не был с ней в каких-то отношениях, но мы перекидывались парой фраз и работали вместе, и она создала вокруг себя репутацию несокрушимости. Как и Джин, ты поймёшь, когда увидишь его. Как и он, она не похожа на человека, которого возможно убить. То ли удача, то ли, действительно, какая-то аура бессмертия… Прям мистика. И, действительно, мистика, самая настоящая — потому что описанный образ совсем не совпадал с тем, как думал о ней Чимин. Как бы она не старалась держаться нерушимой скалой, трещина уже тогда делило вершину на двое — он не видел в чужих глазах жизнь. Это были мудрые, опытные, откровенные и громкие, но мёртвые глаза. Но слова Чонгука не кажутся ложью или нарочитым заявлением выставить её в лучшем свете, и от этого становится хуже — он ничего о ней не знает. Совсем. Тот разговор, повернувший кардинально их отношения, теперь кажется бессмысленным. Она врала ему прямо в глаза. «Лучше бы выгнала…». Он прикрывает глаза. «Лучше бы промолчала и не открывала дверь». И он бы просто ушёл, без ответов на вопросы и размышлений над ними. Он не оказался бы здесь. Он здесь по её вине. — Приехали, — Чонгук паркует свою машину. — Чимин? — М? — отвечает односложно после небольшого молчания. — Что-то ты совсем потерянный. Поспал бы лучше. — Всё нормально. — Я вижу. Ты не настроен на разговор. В прочем… Давай-ка в одно место заглянем. Бери плед с тобой, прикроешься. Куртку дать? — Машину в итоге тоже предложишь? — Шутить силы есть? Значит, не так уж тебе и плохо, зря тебя жалею. — Не надо меня жалеть. И, действительно, не стоит — противное чувство отторжает честное сердце. Он закончил этот вечер живым. Кто-то погиб. «Им тоже жалость не нужна…». Прискорбно. От куртки Чимин отказывается, на улице была достаточно сносная погода, несмотря на зимнее время и снег, укрывается сильнее пледом, чтобы закрыть оголённые участки тела, и они вдвоём идут ко входу в неизвестное помещение. Рядом с ним он видит презентабельный вход в, судя по всему, какой-то ресторан, но не успевает прочитать название. Они вдвоём заходят внутрь. Знакомые элементы — барная стойка, небольшие столики, запах алкоголя, лёгкая музыка на фоне. Но данное место, по сравнению с прошлым, не вызывает отторжение, наоборот — приятные тёмные зелёные тона стен успокаивают, людей немного, все ведут себя прилично, разговаривая между собой и скромно попивая алкогольные напитки, а на место бармена стоит не зашуганный школьник, а взрослый мужчина тоже азиатской внешности. Первое впечатление — приятное место, после всех происшествий чуть ли не божья благодать. — Здравствуйте, Чонгук, — бармен приветливо склоняет голову. — О, Гуан-сяньшэн, привет. «Китаец». — Угостишь парня? За мой счёт. — Как скажете, Чонгук. — Ты… — Возьми что-нибудь крепкое, согрейся. Успокоишься. Посиди, расслабься, здесь к тебе никто не пристанет. Это бар Джина. — Это все его люди? — намекает Чимин на сидящих за столами людей. — Да не обязательно, кто хочет, тот и приходит. Я отойду ненадолго, найду его, расскажу, как было, и позову тебя. Это недалеко, в соседнем здании. Лучше так, чем вываливать на него информацию о тебе. Не убегай только, ладно? Сяньшэн, прими нашего гостя хорошо. Чонгук уходит, оставляя после себя морозный воздух и запах духов. Чимин, будучи в некой прострации, присаживается за барную стойку рядом с незнакомым мужчиной и уважительно склоняет голову. — Добрый вечер. Как я могу к Вам обращаться? — Пак Чимин. — Что будете брать, Чимин? «Билеты отсюда. Лучшую версию жизни. Спокойствие, стабильность. Дайте мне это». Молчание затягивается. — Чимин? — Я… — Дайте ему красное вино. Горячее. И мёд добавьте, после улицы будет хорошо. Вместо него заказ делает сидящий рядом мужчина, и бармен приступает к своей работе. Чимин немного оттаивает, обращает внимание на окружающее его настоящее и украдкой поглядывает на незнакомца. Слишком, слишком, слишком много за день — ещё одного агента-сослуживца-бандита он точно не выдержит. Сознание не готово разделять вещи по рациональности и логики, и вместо слов благодарности или, как минимум, простого вопроса что, зачем и почему решает отмолчаться. «Хватит с меня». На сегодня — точно. Вряд ли жизнь прекратит в ближайшее время отыгрываться на нём. — Молчишь, — как и незнакомый парень. — Что вам всем от меня нужно? — огрызается. Достало. Достало. Достало. Хватит, просто хватит. — Бармену — твой заказ, мне… М, знаешь, хватило бы элементарной вежливости. Но твой внешний вид… Сочтёмся потом. О, да, Чимин представляет — размазанная по всему лицу тушь, взлохмаченные волосы, убитый взгляд. — Сочтёмся? — горько усмехается. Где-то в своей жизни он точно свернул не туда, что оказался многим должен. — Я тебе ничем не обязан и ничего не просил. — Мне бы хватило простого «спасибо». Не за что, Пак Чимин. Наверное, благодарить стоит, если знаешь имя собеседника? Это тоже знак вежливости, — и протягивает свою руку, с которой он заранее снимает кожаную перчатку. — Мин Юнги.