BLACK WIDOW

— Мин Юнги, — и подаёт правую руку в качестве приветствия. Чимин молчит какое-то время, рассматривая протянутую ладонь. Толстые синие вены плавными изгибами обвивают тыльную сторону руки, обтянутую бледной сероватой кожей. Он подмечает их сухость и уродство фиолетовыми глубокими шрамами, которые незнакомец не пытается прятать за украшениями. Голые пальцы, приплюснутые и костлявые, но длинные и странно мужественные — именно так должна выглядеть настоящая мужская ладонь. По крайне мере, так пишут во многих романах для простолюдинов. Несмотря на стройное спортивное телосложение, у Чимина были маленькие ладони, с короткими пухлыми пальцами, нежной кожей и ухоженными ногтями, без извращённых изысков в лице ранений и узоров шрамирования. До поры до времени. Эмоции периодически овладевали им, и он разбил свои костяшки в мясо — стены подвала не поддавались резким всплескам чувств, кожа была содрана и тоже приобрела фиолетовый оттенок. Раньше эти руки брались за руль и чёрную гелевую ручку, а сейчас, вынужденные обстоятельствами, разбивают лица и хватаются за пистолет. Кровь с них не отмылась даже когда он тёр до дыр протянутыми Чонгуком влажными салфетками — бурая жидкость въелась с морщины и неровный кожный покров. — Буду знать, — отвечает он односложно. — У меня руки грязные. — Это не проблема. — Нет… — своими грязными от крови ладонями светить не хочется. — Лучше не надо. — Сойдёмся за словах? — Буду признателен. Сяньшэн… Правильно? — Да, Чимин. Я Вас слушаю. — Можете дать мне, ну… Трубочку? — Конечно. Не по библейским законам, конечно, отпивать благородное вино с помощью лишних дешёвых материалов, но сознание находит только один способ не показывать посторонним испачканные кровью руки. Он благодарит за предоставленный алкоголь, губами подхватывает, стоит отметить, титановую трубочку и немного отпивает. Тепло. Горячее вино, действительно, немного согревает тело, он чувствует, как кожа на щеках немного розовеет, а приятный сладкий привкус мёда вызывают чувства, схожими с удовольствием. Чимин старается напрячь фибры своей души для концентрации на вкусе, чтобы немного отвлечься. На любую мелочь — сойдёт всё, что угодно. Как, например, и разговор с незнакомцем. — Вкусно? — спрашивает Юнги. Он не сразу отвечает, но обращает своё внимание на обращение и поворачивает голову в сторону голоса. Симпатичный. С чёрными, подобно Чонгуку, волнистыми волосами, похожей с ним же длины, заканчивающаяся в районе челюсти. Узкие маленькие глаза, смотрящие даже не в душу — глубже, проницательнее, и несмотря на жалкие секунды их знакомства, пытается выудить в уставших глазах самое сокровенное. Чимин бы, возможно, поборолся в упорстве, но точно не сейчас, когда силы держатся на мнимом сомнительном энтузиазме, и просто отворачивает голову. Рассматривать незнакомого человека так откровенно кажется неудобным. — Прошу прощения. Да… Приятное, — говорит он про вино. — Заторможенный. — М? — Вот и я об этом. Занятно, но мы не будем об этом говорить, правильно? Оценивать наглость собеседника нет сил, и он просто кивает. Пак ещё успеет вернуться к этому разговору позже. — За тебя заплатил Чонгук. Не особая настроенность на диалог Юнги совсем не смущает. — Мгм. — Ты один из людей Джина? «Достал. Ты же сам говоришь, что у меня не лучшее состояние, зачем лезешь?». И, в общем-то, решает не умалчивать — возможно, сработает, и мужчина отстанет. — Нет, — отвечает Пак. — Юнги… Вам, я так понимаю, скучно. — Чертовски. Я недавно здесь, никого не знаю. — Я тоже, — вздыхает. — Ничего интересного сказать не могу. Прости… -те, — не самое лучшее эмоциональное здоровье не должно мешать воспитанной вежливости. — Сейчас всё так. Я… Не настроен на разговор. — Кажется, я назойлив? Не хотел доставить неудобств. Пожалуй, мне лучше отлучиться. — Я никого не гоню. — Напрягаю тебя. — Совсем немного? — Всё равно не дело, — Юнги улыбается. — Но раз ты тоже здесь недавно, может, поможем друг другу узнать город лучше? — мужчина достаёт из кармана чёрной кожаной куртки небольшую карточку, похожую на визитку. Чимин быстро осматривает оставленную на барной стойке вещь — обычный картонный прямоугольник чёрного цвета, с напечатанным автомобилем, именем и номером телефона. — Мой номер. Занимаюсь машинами, тюнинг там, ремонт, все дела. — М, — без особого интереса тянет Чимин. — У меня нет телефона, машины тоже. Хочется в очередной раз смеяться — от истерики. Ничего нет, у него просто ничего нет за душой. — Без телефона в нашем мире сложно, — он не воспринимает слова, сказанные не в целях обидеть за отказ. Возможно, дело в глупой настойчивости. Возможно, состояние парня придаёт фразам немного правдивости. — Звони, когда появится. До свидания, сяньшэн. — Хорошего вечера, сэр. Он наконец-то остаётся один. Вздох облегчения кажется слишком громким в тихом помещении, чем вызывает улыбку у мужчины за барной стойкой. Стараясь выкинуть новое нежеланное знакомство из головы, он снова тянется к титановой трубочке и пьёт тёплое красное вино, пока бокал окончательно не пустеет. Просить повторить он не решается, не зная заранее расценок — вряд ли он имеет право здесь и сейчас напиваться. Не сказать, что подобное желание преследует его — одной порции оказывается достаточно, чтобы после ничего не хотеть. Он отказывается от лёгких закусок и молча пилит пытливым взглядом деревянную лакированную поверхность в ожидании непонятного чуда, ну или возвращения Чонгука с его обещанием в скором времени вернуться. Ожидание не кажется долгим, но излишняя интенсивность вечера нагоняет в усталость, начинает клонить в сон. Он сильнее кутается в плед, прикрывает глаза и облокачивается корпусом о барную стойку, чтобы позорно не свалиться со стула на пол. В прочем, ему не привыкать смеху со стороны на своё существование. Кажется, на его акцент и азиатское происхождение указали все ценители юмора и сторонники расизма. Америка, чёрт возьми, страна возможностей и свободы. Да, он по достоинству оценил свободу, которой его наградили по приезде сюда. — Не спать, — из лёгкой дремоты его выводит холод из открытой входной двери и знакомый голос. — Много выпил? — Всего один бокал красного вина, Чонгук, — отвечает вместо парня бармен. — Скромный, ха, — улыбается татуированный парень. — Усталость с ног валит? Ну, скоро отдохнёшь, пойдём. Давай, я помогу, хватайся. — Я сам. — Сам так сам, — Чонгук решает не настаивать, убирает от гордого парня руки и прощается с мужчиной, сразу направляясь к выходу, не намереваясь его ждать. Чимин пальцами вцепляется в тёплую ткань и встаёт с деревянного стула, делает небольшой поклон головой в благодарственном жесте и направляется вслед за горячей кровью. — Чимин, Вы забыли, — Гуан протягивает ему оставленную Юнги визитку. — Выкиньте её. Больше он ничего не говорит — объяснения, как ему кажется, излишни в простой и ясной просьбе. Он выходит на улицу и закрывает за собой дверь, оставляя тепло и пряной аромат в стенах помещения. На улице по-прежнему идёт снег, крупными облаками усыпая тёплые дороги. Яркое освещение окружающих зданий освещает улицу дневным светом, несмотря на тёмное время суток. Пахнет морозом, странной сладостью и сигаретами. Чонгук стоит в своей кожаной расстёгнутой куртке с зажатой между зубами папиросой. Вероятнее всего, сладкий запах исходит от лопнутой кнопки, спрятанной в белом фильтре. — Иди за мной. Они проходят несколько шагов до ранее подмеченного им ресторана, который находился аккурат рядом с баром. Видимо, Джин предпочитает держать точки бизнеса рядом, дабы проще контролировать ситуацию. Теперь, когда их шаги замедляются из-за недокуренной Чонгуком сигареты, у Чимина появляется возможность прочитать название. Крупная надпись «Decalcomanie» светится золотым и изыском, витки на буквах создают эстетичное удовольствие, а тёмные изумрудные шторы, закрывающие обзор на внутреннее убранство, добавляют дороговизны. Место кричит о богатстве и инклюзивности — именно так выглядят дорогие рестораны для высших слоёв общества. Чонгук и Чимин, внешне не особо походя на нефтяных магнатов, проходят внутрь — дверь была открыта. Её младший закрывает за собой припасёнными ключами, замок щёлкает ровно три раза. Приглушённый свет на люстрах создаёт интимную атмосферу, запах красных диких роз добавляет месту аутентичности, вся мебель покрыта такой же плотной зелёной тканью — очевидно, сейчас ресторан не в работе. Откуда-то издалека раздаются звуки пианино. И они становятся ближе, громче, отчётливее, когда вдвоём в полумраке добираются до двери на втором этаже. Массивная деревянная дверь в цвете тёмного дуба с такой же золотой надписью на фоне чёрного квадрата. «Ким Сокджин, генеральный директор». «Я его сейчас увижу… Этот человек имеет власть избавляться от паразитов по типу Мистера Руди, у него связи с полицией. Это может быть опасно, но ему многие доверяют». — Джин, я вхожу, — предупреждает громко Чонгук и открывает тяжёлую дверь, пропуская сначала трясущегося парня. — Ну, я всё рассказал, имена друг друга вы знаете. Дальше сам? — Да, конечно, — мужчина, сидевший до их прихода за музыкальным инструментом, отрывается от клавиш и встаёт со стула. — Иди, Чонгук. — Эй… — неуверенно тянет Чимин, хватая парня за рукав куртки. — Не бойся, — он одаривает парня своей странной кроличьей улыбкой. — В твоей-то ситуации, он — последний человек, которого ты должен бояться. Я буду недалеко, — и уходит. Запах мороза и мужских духов говорит о недолгом прощании. — Тебе неуютно, я всё понимаю, — звучит со стороны голос мужчины. — Проходи, садись, диван в твоём распоряжении. Он действует согласна указаниям, не имея ни моральных, ни физических сил как-то конфликтовать в силу своего бедственного положения, да и смысла это особого не имело — он не чувствует и не видит враждебности в человеке перед собой. Мужчина, выглядящий достаточно молодо и свежо, но ясный зрелый взгляд и твёрдый поставленный голос намекают на возраст старше тридцати; и действительно, как и говорила Сара, азиатского происхождения, кореец — его внешность была довольно прозрачна и приятна, на родине его бы посчитали довольно симпатичным согласно принятым стандартам; чёрные волосы, их естественного цвета, бросали тень на глаза чёлкой и свисали маллетом в районе шеи; высокий, широкоплечий, но не может похвастаться крепкой физической формой — он более утончён и даже аристократичен по сравнению с тем же подкаченным Чонгуком. Но его глаза наполнены странной силой, энергией, потому что чувствует на себе магическое воздействие. Несмотря на обстоятельства, ему резко становится комфортно, он чувствует себя в безопасности на этом небольшом кожаном диване, а плед, накинутый на тело, подобен стальному щиту. Он не доверяет ему, вряд ли даже прислушается к сказанным словам, однако тело расслабляется, а сердце, не нашедшее себе место с момента трагедии, успокаивает свой бешеный ритм. Возможно, дело в простой человеческой сонливости. Кажется, его больной мозг додумывает картины вопреки рациональности. Чимин ничего не говорит, таинственный Господин Ким тоже продолжает хранить молчание. Он обратно садится на стул за музыкальный инструмент, его костлявые пальцы начинают играть незнакомую умиротворяющую мелодию. Пак не знает композитора, как и название, однако манерные ноты отдают чем-то старинным и европейским — так, словно с небес спустился великий Моцарт и играет роль ведомого на клавишах, порхая на плече мужчины своими ангельскими крылышками. Его пальцы так легко и плавно скользят по клавишам, что он невольно засматривается на игру виртуоза, а мелодия, такая спокойная, мягкая и тихая, начинает убаюкивать подобно колыбели. — Вы этого добиваетесь? — тихо спрашивает Чимин. — Говорят, сон — лучшее лекарство. — Мне нужно с Вами поговорить. — Обязательно. Но сейчас поздний вечер, люди в такое время должны спать. Не хочешь дать себе передышку? Одна ночь — небольшая цена за возможность отдохнуть. У него приятный голос, мысленно он подмечает, что чем-то похож на его собственный. Под стать мелодичным звукам, звучит также тихо и расслабляюще, однако он, судя по происходящей ситуации, намеревается стоять на своём до победного. И у него, стоит сказать, получается из рук вон хорошо — сознание, на последнем издыхании старающееся пережить страшный день, начинает отключаться и погружаться в галерею нереалистичных картин, а дрожащее то от холода, то от нервов тело сломанной куклой распластывается на диване. — Я поверю Вам. — Это единственное, что тебе остаётся. Судьба ему давно показала и даже доказала, что доверять всем подряд — самолично приставить дуло плотно к виску с полным магазином патронов и стрелять в надежде, что не заденет. Должно быть, он тоже обладает странной аурой бессмертия, раз после стольких выстрелов продолжает стоять на своих двоих. С ним могут сделать всё, что он угодно, пока он находится в таком беспечном и уязвимом состоянии. Убить его не составит труда даже непрофессионалу. Его фигура ничего не весит, он ничего не может дать подобным отморозкам, — ни связей, ни денег, — и даже с подобными условиями его не раз и даже не три пытались убить. Сопротивление и сомнительное желание жить — единственное, на чём продолжает держаться эта красная тонкая нить, граница жизни и смерти. Желание узнать правду. «Я проснусь. Я проснусь и буду живым. Я проснусь и всё узнаю». Эти мысли сопровождают его всю дорогу от бодрствования до сна. Он по макушку натягивает тонкий плед в наивной надежде как-то обезопасить себя и засыпает. Звуки пианино ангелом-хранителем защищают уставшее раненое тело.

***

— 16-е декабря, 2017-й год.

Он ничего не видит по ту сторону грёз. Точнее, видит, но ничего конкретного, никаких чётких образов или знакомых черт — только странные вязкие картины, непонятные абстракции красного цвета. Такого тёмного, почти чёрного, все эти странные спирали и капли в границах эфемерного пространства были подобных оттенков. Цвет крови. Должно быть, это именно она, очень похоже. Он осматривается вокруг в попытке найти хоть одно светлое пятно, чтобы окончательно не ослепнуть от переизбытка красного, но ничего не находит, выхода из этого места нет, как и проблесков чего-то хорошего. Окружающая обстановка нагоняет тоску и ужас. Именно страх, ставший катализатором осознания безвыходной ситуации, будит его. Он не сразу открывает глаза, честно боясь вновь увидеть вокруг себя необъяснимое, но множество голосов со стороны немного отрезвляют и помогают понять, что странный сон остался в закромах сознания. — О, проснулся. Он не узнаёт голос, не сразу понимает, где вообще находится. Чимин медленно открывает глаза, видит перед собой бежевый потолок, лампу с приглушённым светом и брошенные тени. Болезненные ощущения в правой руке бьют по голове импульсами дискомфорта. Он слегка приподнимает голову, смотрит на свою руку и видит введённый под вену катетер, от которого шла прозрачная трубка к стоящей рядом с ним капельнице. Всякая сонливость пропадает напрочь, когда он осознаёт происходящую ситуацию. «Что это? Наркотики? Отравить меня решили? Что, что, что? Чёрт!». — Эй! — Не подходи! — Чимин реагирует быстро — настолько, насколько позволяет это сделать ошеломлённое состояние. Он выдёргивает из руки катетер и направляет иглу на незнакомца перед собой, забившись в угол дивана. Резкие движения повреждают кожу, игла царапает руку, и он чувствует, как тонкая струйка густой крови начинает течь вниз. — Убью! Это стало нормальной реакцией, учитывая, какой была его жизнь по приезде в эту поганую страну. Окружающие люди не вызывают в нём никакого доверия. Мысленно он корит себя, что так просто доверился Чонгуку, пил вино из бара Джина и дал усталости взять над собой верх. — Эй, эй, парень, успокойся, — кажется, напуган был не только Чимин — незнакомый мужчина выставил руки в защитном жесте и сделал шаг назад. — Что ты мне ввёл? Психотропные вещества? Что это? Без моего ведома! — Витамины. — И я должен поверить? Не подходи, я сказал! — Ты же себя нормально чувствуешь? Осознаёшь, где находишься? Мне нет смысла травить тебя. Меня зовут Хосок, Чон Хосок, может, слышал это имя раньше? Я врач. Чонгук не говорил тебе? Нет, Чонгук ничего не говорил ему, однако он помнит это имя — оно прозвучало раз во вчерашнем разговоре с тем парнем американцем, Кевином. — И что? Что мне должно дать твоё имя? Это как-то отметает попытки отравить меня? — Колба почти пустая, — он указывает пальцем на прозрачный резервуар, который, действительно, был практически пуст. — Это витамины группы В. Я её поставил час назад, примерно столько времени вводится препарат. С тобой же ничего не случилось, верно? При употреблении, как ты выразился, психотропных веществ люди ведут себя несколько иначе, тебе не кажется? — Зачем? Я спал. Или как я, по-вашему, должен реагировать на иглу внутри себя? — Именно потому, что ты спал, я её и поставил. — Ты бы был поаккуратнее с оправданиями, Хосок, — Чимин не сразу замечает стоящего в стороне Чонгука. — Он вчера одного из семейки Домио завалил. Чимин, — обращается он уже к парню. — Я убил больше. Убери иглу. Да, пожалуй, угрозы — залог успешных переговоров, кто бы что не говорил про дипломатию. Будучи под взором двух пар глаз, смотрящие на него в грузном ожидании, он всё же сдаётся и бросает катетер. Чувствует себя полным идиотом. Он не хочет думать, каким дикарём он выглядит со стороны, но душа так и кричит о том, что он имеет право сомневаться и не верить каждому второму проходимцу. Человек, с которым он был знаком и даже спал не оправдал его доверия, что уже говорить об остальных? — У тебя кровь идёт. Позволишь, перевяжу? Раз тебя это беспокоит, я обработал твоё тело, пока ты спал. Вот мазь, — он указывает на картонную упаковку. Видимо, некий Хосок решает действовать более осторожно, сразу называя вещи своими именами. — «Ортолекс». Ты весь в синяках… Можешь довериться мне? Я просто хочу помочь. — Никто от тебя ничего не требует, но стоило бы хоть немного быть благодарным, — слова звучат, как упрёк. Но на лице Чонгука нет никакого недовольства или иной негативной эмоции. Возможно, его немного раздражает недоверие со стороны после того, как они помогли ему спастись. Кажется, он состоит в хороших близких отношениях с Хосоком, раз старается защитить его честь. — Ты всегда можешь отказаться и продолжать истекать кровью дальше. — Тебе не привыкать оставлять людей позади себя в луже крови, так? — Чимин горько усмехается. — Я уже доверился и оказался здесь. — Уродов вокруг много, но, поверь мне, не все. Тем более — он, — кивает головой в сторону Хосока. — Он врач, жизни спасает. Тебя он тоже спас, растирал тут твои синяки с блаженным лицом. — Не наседай на него, — тот только отмахивается. — Его можно понять. Я тоже не прав, мне не стоило делать это без твоего разрешения, прости, — он сел перед ним на корточки. — Я делал это из убеждений, чтобы ты, как проснулся, почувствовал себя лучше. — Нет… Нет, — Чимин склоняет голову вниз. — Не оправдывайтесь. Я просто… Не знаю. Я не знаю, что происходит. — Пока всё, что у тебя происходит — это кровь, остальные вопросы позже. Позволишь тебе помочь? — Да… Пожалуйста. Спасибо. Они ненадолго погружаются в тишину. Хосок заботливо обрабатывает рану на сгибе локтя перекисью водорода и заматывает её бинтом. Его движения такие аккуратные, нежные и приятные, что становится тошно. В последнее время, что он получал в таких случаях — упакованные спиртовые салфетки, брошенные под ноги, свои раны он обрабатывал сам, чтобы не докучать проблемами более несчастным в борделе людям. Сейчас получать такую заботу кажется странным и даже не естественным. Он всё ещё считает, что бдительность имеет место быть, но мысленно рад тому, как мужчина отреагировал и не стал ставить его в неловкое положение. «Не убил, и слава Богу», — идеальное описание нынешней ситуации. — Вы тоже кореец. — О, мы можем общаться на «ты», — он улыбается. — Да, из Южной. — Совпадение? — Кармическое. Удивительно, да? — Джин вокруг себя все нации собрал, — говорит Чонгук. — Мы, получается, международная организация, Хосок. Как ООН. — НАТО. — Разве мы не занимается тем, что сеем мир? — Они тоже так говорят, — он смеётся, пока завязывает на руке аккуратный узел. Наверное, это что-то из американских анекдотов — Чимин не до конца осознаёт суть их диалога. — Мы не сеем мир, а предотвращаем хаос — это не одно и то же. — Твоя правда. Чимин уделяет себе немного времени, чтобы рассмотреть своего ангела-хранителя. В голове складывается простое описание: русые волосы, явно крашенные; невысокий рост, среднее телосложение — он не отличается ранее видимыми им широкими плечами или же развитой мускулатурой; несмотря на довольно примитивную, на первый взгляд, внешность, он по-своему выделяется своей приятной улыбкой — его губы странно складываются в форме сердца, а глаза блестят и сияют искренностью и честностью. Несмотря на сложившуюся ситуацию, он не кажется ему жестоким или же подобным человеком, как Чонгук, который знает, как делать больно и умеет это исполнять на уровне профессионала. Возможно, он много додумывает. Последнее, чему он готов доверять — собственной проницательности, уже предавшей его однажды. — Ну, всё, — Хосок встаёт в полный рост и убирает медицинские приборы. — Как самочувствие? — Нормально, — и даже не врёт. Он впервые за долгое время чувствует себя бодрым. — Спасибо, вам обоим. За вчерашнее, кров, лекарства… Я просто… — Брось это, — новый знакомый только отмахивается. — Мы всё понимаем. Я в курсе, через что тебе пришлось пройти, смириться с этим не просто. Ты ещё долго будешь приходить в себя, свой отпечаток это точно оставит. Старайся не бросаться в паранойю. Ты сумел пережить вчерашний день, значит, справишься и с остальными. К сожалению, бывает и такие испытания, жизнь много что подбрасывает, когда её не просят… Смириться не получиться, пропусти через себя этот опыт и делай выводы. Я понимаю, почему ты сомневаешься и не веришь нам, но Чонгук правильно сказал, что на твоём пути будут встречаться и те люди, которые не желают тебе зла. Не буду громко говорить, что мы одни из этих людей, — улыбается. — Но если тебе нужна необходимая помощь — прими её. У тебя явно был сбит режим сна, истощение, нервные проблемы, ещё и избитый. У меня нет цели навредить тебе, ты пережил достаточно. Я учту твои слова на будущее, никакой инициативы. — Говорят, наказуема. — Точно. — Ты говоришь подобные слова из собственного опыта? — Да, богатого и насыщенного. Придёт время — узнаешь, если интересно. Хотя, конечно, лучше, если Джин сам тебе об этом расскажет. — Вы немного похожи… Глазами. Может, формой лица? — Мы братья. Ну, отец у нас общий, мамы разные, как и фамилии. Удивительно, что ты заметил. Как ты там говорил, Чонгук? Что мы тянем на родственников в третьем поколении разных национальностей? — Но вы совсем не похожи! — Чимин, запоминай — в разведку с ним не иди, — Хосок отсмеивается, очевидно не произнося подобные слова всерьёз. — Тебе надо поговорить с Джином. — Да. — Сейчас обед, он находится в зале. Оденься, приведи себя в порядок, Чонгук поможет тебе и проведёт. Договорились? — Вполне… Спасибо ещё раз. — Это наша работа, — и с этими словами он покидает кабинет, оставляя двух парней в одиночестве. Только сейчас Чимин чувствует лёгкий флёр чего-то сладкого и мучного. — Одевайся, — Чонгук берёт со стола картонный большой пакет и кладёт рядом с ним на диван. Белая бумага с чёрными тканевыми ручками и такой же тёмной лаконичной надписью «Calvin Klein». — Должно подойти. Тебе помочь? — Не стоит, я чувствую себя лучше. — Я посмотрел на размер одежды, в которой ты был, ну а по росту ты, кажется, не сильно ниже меня. — Твоя? — Нет, я с утра в магазин скатался. — Дорого, — говорит он понуро. Не сказать, что Чимин до этого экономил на себе — не стоит забывать про его бывалого богатого старика, и он тоже умел наряжать себя, несмотря на ценник. Но это — не то же самое, когда тебе предлагает это малознакомый человек в альтруистических порывах. — Можно было и подешевле найти… Как мне с вами всеми расплачиваться? — Тебя никто не обязывает. — Обязывает. Совесть и логика. — Чимин, просто оденься. — Я ни за что не поверю, что вы делаете это без сторонних мотивов. — Не верь, просто оденься и иди к Джину. Будешь есть? Я попрошу сготовить что-нибудь для тебя. — Ты… — Значит, будешь, — Чонгук ведёт себя настолько непринуждённо нагло, что Чимину остаётся только обречённо вздыхать. — Кофе и чизкейк, неплохо, а? Или ты очень голодный? — Нет, — кажется, ему остаётся только покорно следовать чужим указаниям. Это имеет место быть — не он здесь хозяин, его мнение не имеет никакого веса. Тут, скорее, вопрос в другом — зачем его тогда вообще о чём-либо спрашивать? Кажется, Чонгук находит их диалоги забавными. — Я не хочу есть. — Энергии надо откуда-то браться. Сахар там, жиры, углеводы. Витамины не спасут тебя от голодного обморока. Я сомневаюсь, что в той дыре ты нормально ел. Или я ошибаюсь? — Не ошибаешься, — он не видит причин врать. Их восполнение так называемой энергии было довольно скромным, по факту — то, что останется после ухода гостей, они редко доедали в силу более важных, по их мнению, дел в лице оголённых тел девушек. Он не сомневается, что Мистер Руди был богатым и состоятельным человеком, и подобные привычки были ничем иным, как очередной попыткой поиздеваться. Жадность и жестокость — его грехи, и он отмыл пролитую кровь своей собственной. — Кофе? — И чизкейк. Банановый? — Кофейный? — Ты странный. Кофе и кофейный чизкейк? Ты один из тех эстетов, которые одеваются во всё бежевое и дрочат на кофейные зёрна? — Впервые о подобном слышу. — Вот они тоже запивают эспрессо макиато с ложкой тирамису во рту. — Не любишь? — Кофе-то? Не знаю, я больше по молоку. — Просто молоко? — Чимин усмехается. — Ты странный. В комнате ненадолго наступает молчание. Чимин слышит голоса по ту сторону двери, какую-то незнакомую мелодию и звонкий топот ног. Он смотрит на Чонгука, который прерывает зрительный контакт широкой улыбкой. Сам того не замечая, Чимин начинает улыбаться сам. Скромные эмоции постепенно перерастают в громкий смех. Думается, а чего смеяться, когда жизнь не определена, находится на границе с опасностью, а люди вокруг него имеют за спиной не один десяток жертв? Но он почему-то хочет позволить себе быть счастливым, даже в такой момент. Они говорят о глупостях, совсем не смешных и даже странных, но Чонгук разделяет вместе с ним искренние радостные эмоции, отчего тоска немного отходит на задний план. — Ладно, кофе с кофе, заказ принят, — Чонгук прячет короткие смешки в ладонь. — Одевайся и выходи. Тебе, наверное, умыться ещё надо? Как выйдешь из кабинета, то с левой стороны есть туалет, увидишь сразу. Джина ты вчера видел, так что, думаю, найдёшь. Мне всё равно надо будет закрыть кабинет, так что я буду рядом. Ключ в двери не трогай. — Понял. И он наконец остаётся один. Вздох облегчения слетает с губ невольно. Не то, что бы его напрягало нахождение Чонгука рядом с собой, и его даже удивляет, что они так быстро смогли найти общий язык, несмотря на обстоятельства. И всё же желание побыть в одиночестве, без взглядов в свою сторону и множества голосов намного выше, чем быть увлечённым беседой в чьей-то компании. Наедине с собственными мыслями, ставшими за последний период его лучшими друзьями. «Чимин, спокойно». Параллельно он достаёт из пакета купленную одежду. Чонгук, очевидно, тоже сторонник похоронных цветов, он не сразу распознаёт в сложенной аккуратно одежде конкретных вещей — всё чёрное. Чёрная лёгкая куртка, чёрная водолазка, спортивные штаны, носки и кроссовки. Дорогие вещи пахнут приятным запахом чистоты. «Это всё стоит денег. Раз они такие альтруисты и помогают за «спасибо», откуда они берут их? Им платит правительство? Вряд ли полиция заключает с ними финансовые сделки… Или я ошибаюсь? Ни черта не знаю». Он аккуратно, не торопясь натягивает на себя тугую водолазку, стараясь лишний раз не касаться усеянных по всеми телу синяков. «Предотвращают хаос, значит… Чонгук говорил об этом. Договариваются с тварями подобно Мистеру Руди? Их так много? Они платят ему?». Спортивные штаны сели на ноги идеально — по росту и размеру. «Что мне делать? Я поговорю с Джином, а что будет потом? Он отпустит меня? Чонгук вчера говорил, что они никого не держат. Наверное, в этом есть смысл, у них связи с полицией — жаловаться некому, они сами кого захотят сдадут. Ладно, это неважно. Вопрос остаётся открытым — что мне делать? Мне нужны деньги, чтобы вернуться. У меня всё еще есть серьга. Документы, надо что-то делать с документами, я не смогу сдвинуться и с места без паспорта». Голова снова начинает болеть. Кажется, одной проданной серьги будет недостаточно, чтобы сбежать отсюда. «Они знакомы… Джин и Валери. Я ведь собираюсь спрашивать об этом? Мне интересно, что он скажет. Её смерть привела меня сюда, что она ещё прятала, что не рассказала?». Горько усмехается. «Ни черта она не рассказала. Совсем». Желание узнать неизвестное — одна из причин, почему он не бежит сломя голову и сверкая пятками куда глаза глядят. Да и люди, находящиеся здесь, внушают не столько опасности, сколько он встречал в посторонних до этого. Возможно, ему действительно стоит быть более благодарным за то, что всё ещё живой. Он накидывает на плечи куртку, не видя надобности натягивать на себя верхнюю одежду, выходит из кабинета и прикрывает за собой дверь. Сразу направляется по указанному маршруту в мужской туалет. Заходит, включает кран, наполняет сложенные ладони холодной водой и брызжет себе на лицо. Немного растирает ладонями, чтобы смыть остатки усталости и смотрит на своё отражение в зеркале. — Ну… — картина не радует. Честно, хочется наполнить руки кислотой, провести по лицу ещё раз и смыть всё это убожество: убитые глаза, серые мешки под ними, кровоподтёки с синяками, искусанные сухие губы. Его лицо немного опухшее из-за набухающих гематом и выпитого вчера алкоголя. Чёлка грязными отростками лезет в глаза. — Голову бы намыть, — Господи, да он мечтает наконец-то сходить нормально в ванну, без спешки и громких стуков в дверь, смыть с себя все запахи пережитых дней и содрать тронутую мерзкими руками кожу. — И подстричься, — самая скромная проблема из тысяч нерешаемых, однако он с радостью решит её первоочерёдно, чтобы чувствовать себя немного лучше. Он выдавливает на ладонь жидкое мыло и смывает с лица остатки косметики. Чёрные разводы на щеках и тушь на ресницах убираются быстро. Сухими салфетками он вытирает лицо, бросает скомканный клочок бумаги в корзину и выходит из санитарной комнаты. В коридоре он сразу натыкается на Чонгука, который стоит напротив него, прислонившись к стене и вертя связку ключей в ловких татуированных пальцах. — Выглядишь посвежее, — комментирует парень. — Через несколько дней всё лицо будет синее. — У меня есть охлаждающая мазь, очень классная, я поделюсь с тобой. Мне тоже часто приходится получать по лицу, необходимая вещь. — Ты дерёшься прямо так, без перчаток? — Бинтами обворачиваю. — Это риск. — Как и общение с сомнительными людьми, — Чимин понимает, на что намекает младший, и оставляет слова без ответа. — Пойдём, кофейный парень. Они вдвоём проходят в просторный зал. Обеденное время, ресторан работает в самом разгаре дня — он не находит ни одного свободного столика. Мимо них размеренными шагами проходят официанты, молодые парни лет двадцати пяти, одетые в зелёные рубашки и чёрные прямые брюки. Очевидно, высокая стоимость блюд в составе меню ограничивает контингент возрастными состоятельными людьми — их одежда кричит брендами, а доносящиеся до ушей короткие высокопарные диалоги на философские темы только подкрепляют его догадки. Нет нужды в подробном изучении или анализе — таких людей видно сразу. Вдалеке, в скромном углу около панорамного окна он видит Сокджина вместе с другим мужчиной. Джин, искусно попивавший кофе из маленькой белой чашки что-то тихо произносит на ухо незнакомцу. Тот не отвечает, никак не реагирует на просьбы и даже не смотрит в его сторону — весь его взгляд был устремлён в монитор ноутбука, занимающего место на столе. Его худые аккуратные пальцы быстро печатали что-то на клавишах, в драконьих глазах отражаются чёрные строки. — Ого, Намджун, ты решил «в люди» выйти, — со смехом произносит Чонгук. — Ну и дела, ждём дожди. — Меня заставили. — Я бы ни за что не поверил, что ты сделал это по своей воле. Джин, я же тебе не нужен пока больше? Мне в спортзал надо, тренер ждёт. — Я свяжусь с тобой при необходимости. Конечно, иди, спасибо за помощь. — Не благодари, — он только отмахивается. — Ничего сложного, особенно — для тебя. — Я должен запоминать такие моменты. Пиши, Намджун, «шестнадцатое декабря, две тысячи семнадцатый год — плохой парень Чон Чонгук говорит приятные слова». — Разве я недостаточно уважаю тебя? — но улыбки и смешки на их лицах твердят о несерьёзности спорного диалога. — Ты же знаешь, что это не так. — Говорил бы только почаще. — Знаешь, что? Да, Намджун, пиши, и очень аккуратно — это последний раз, когда я произношу подобное вслух. — Невоспитанный ребёнок. — Не серчай, отец. Они снова смеются. Подобные разговоры бросают его куда-то в прошлое, когда он попивал с дедушкой красное вино из его любимой Сарагосы и смеялся вместе с ним над глупыми политиками. С криками говорил, как обожает Францию и ненавидит их чокнутого президента, что круассаны — это не вкусно, и как немецкое разливное пиво вкуснее прочих алкогольных изысков. Чимин не понимал его недовольства, но всегда смеялся — он всегда находил эмоциональность пожилого родителя забавной. Находил — в первый и последний раз. Подобного больше не будет. — Садись, Чимин, не стесняйся. Пак послушной собакой выполняет указания и садится за стол, заранее повесив новую куртку на спинку стула. — Сейчас принесут кофе, подожди немного. — Я не тороплю… Спасибо. — Как ты себя чувствуешь? — Ну, если сравнивать с последними неделями, наверное, лучше. Спасибо. — Ты уже поблагодарил нас, не стоит так часто бросаться этим словом. — Вы многое для меня сделали… Для всех нас, меня и тех, кто был там. Накормили, дали нормально поспать, лекарства… Но мне только и остаётся, что говорить. У меня нет денег, чтобы отблагодарить всех вас. — Я не нуждаюсь в деньгах, чтобы просить их, — Джин улыбается. — В отличие от тебя. Кажется, эти вещи сделают проблему не такой значительной? Передай ему, милый. «Милый?». Мужчина, вслух именованный Намджуном, отрывается от экрана и передаёт ему в руки чёрный полиэтиленовый пакет. — Что это? — Открой, сразу поймёшь. Он решает не повторять дважды и послушно разворачивает сложенный в несколько раз пакет, отмечая его тяжесть — там лежит что-то твёрдое и весомое. Не глядя, он выкладывает оттуда несколько вещей, раскладывает их на столе и только после приступает к изучению данных предметов. Зелёная небольшая книжка с золотыми корейскими иероглифами, две пластиковые карты и небольшая коробка. — Паспорт, — говорит он тихо, почти не веря. Чимин тут же хватается убедить себя в правильности слов и раскрывает его. Его старая фотография, которая была в документе до передачи в чужие руки, и тот же номер — он помнит их последовательность наизусть. — Ах… — Он новый. Это не поддельный, можешь не переживать. Я на короткой ноге с миграционной службой, — Джин улыбается. — Водительские права тоже. — Права? — не успевает он отойти от удивления при виде документа, буквально подтверждающего его существование, он тут же переключается на новую вещь. Та же история — старая фотография, тот же номер. — Чёрт, правда… Вы сделали это за одну ночь? — Полезно иметь связи, не так ли? — Вы же ничего не знали, кроме имени и возраста. — Намджуну достаточно этой информации, — он хлопает мужчину рядом по плечу. — Частая проблема, научились справляться с подобным быстро. К сожалению, приходится иметь дело с детьми, которые попали в нелегальный бизнес через продажу, рабство и прочую грязь. Знакомая ситуация, правда? — Да… — У них тоже отбирают документы, лишая их права на существование. Мы стараемся помогать им в данном вопросе. — А в коробке что? Она тяжёлая. — Телефон, — улыбается. — Не твой, конечно. Скорее всего, от него уже избавились. Связь — полезная штука, согласись? — Телефон? Серьёзно? — Чимин тут же бросается руками к коробке и открывает туго натянутую картонную крышку. Он правда находит внутри телефон, белый тонкий IPhone лежит новым и нетронутым. — Я попросил Чонгука заранее всё подготовить. СИМ-карта тоже новая. Мы могли, конечно, привязать к ней твой старый номер телефона, но это не очень безопасно. — Да, да, я всё понимаю. Это… Спасибо, — слова — единственное, чем позволяет ситуация ему отблагодарить. Он смотрит и не верит в происходящее — разве может всё так хорошо складываться? — Вы всем так помогаете? — Я сотрудничаю с полицией, это моя работа. — Я не верю, — он вздыхает. — Всё это… Как так вообще? Простите. Я хочу вам всем довериться, Вы очень помогли мне, но… — О, поверь, я понимаю твои метания. Ты оказался не в простой ситуации. Но не я загнал тебя в этот угол, а те, с кем привык бороться. Подобные люди не только твоя головная боль. Говорить со мной дальше или воздержаться — твоё решение. Уверен, что тебе нужен разговор со мной? Впервые за долгое время ему дают выбор. Две чащи качаются в недолгом равновесии — уйти или остаться. Сейчас, когда у него есть на руках документы и способ связи, он может позволить себе сбежать. Дорогого украшения будет достаточно, чтобы купить билет на самолёт и вернуться в родную страну. Пожалуй, у него даже останется немного денег, чтобы влиться в прошлый ритм жизни и сделать страдания дедушки немного проще. В конце концов, у него была официальная работа, его не было лишь пару недель, он сможет найти себе оправдание. Этот порочный круг начнёт свой новый ход: работа, больница, дом, работа, больница, дом. Это будет тяжело, он уверен, и вряд ли у него получится вести спокойную жизнь без частых оглядок за спину, спать с закрытыми глазами и не рваться в драку при минимальных признаках агрессии. В той же неизвестности. Неведении. Без знания правды. Сдалась ли она ему? Ему нужно всё знать? Хочет ли он знать, что она от него скрывала? — Я останусь. Поговорите, пожалуйста, со мной. У него ещё есть шанс сбежать, но решение как будто уже принято заранее. — Мне не нужно, чтобы ты потом жалел об этом и винил меня. Снова выбор. — Я принял решение и озвучил его Вам. — Ты не уверен. — Уверен. Но мне страшно. Мне очень страшно, Джин. — Оно стоит того? «Я не знаю. Я ничего не знаю. Ничего, ничего не знаю». — Да. «Мне надо знать. Мне нужна эта грёбаная правда. Я хочу знать, за что страдал. Я хочу знать, почему страдает мой дед. Я хочу знать, почему сгорел мой дом. Я хочу знать, почему оказался здесь. Я хочу знать, что испортило мою жизнь». Принцип. Одержимость. Жажда. Безумие. Всё сразу — ему это нужно. Необходимость — он не сможет без этого жизнь. Он может вернуться назад, снять с себя это бремя, существовать и жалеть о своей слабости всю оставшуюся жизнь, пока это не поглотит его полностью подобно огню. Ему уже нечего терять — он уже всё проебал. По-крупному. — Хорошо, — он отвечает не сразу. Этих коротких взглядов друг на друга становится достаточно, чтобы продолжить разговор. Чимин отмечает про себя, какой, на самом деле, у Джина тяжёлый взгляд — спокойный, но проницательный. Эта битва заканчивается ничьёй — Пак научился выдерживать такие испытания. — Давай по-порядку. С чего мне стоит начать? — Мне интересно, чем Вы занимаетесь. Чонгук говорил мне, но я хочу услышать это от Вас. Мне трудно представить, как Вы срабатываетесь с правоохранительными органами. Вчера Ваши люди расстреляли целую толпу. — Культурный аспект, я так понимаю, не менее важен в понимании, — Джин складывает руки в замок и кладёт их на стол. В этот самый момент официант приносит кофе в большой белой кружке и такого же цвета тарелку с небольшим куском чизкейка. Ким просто кивает ему, как благодарность и знак молча удалиться. — Ты рос всю жизнь в Корее, тебя воспитывала твоя родная страна. — Я был здесь однажды. — Этого недостаточно, чтобы сделать точные выводы, — он уже прекрасно это понял. Даже Энтони когда-то говорил ему об этом. — Конечно, мы можем говорить о том, что люди везде одинаковые, и это действительно так. Мы все одинаково дышим, одинаково ходим на работу, трудности отношений возникает в каждой точке земного шара. Но людей творят обстоятельства, которые его окружают, менталитет — та самая грань, где становится понятна разница. Я не очень долгое время жил в Корее, но знаю методы, какими там пользуются по борьбе с преступностью. США в принципе отличается подобными механизмами от всего мира, только здесь тебе позволительно стрелять в окружающих без осуждающих взглядов. Дико, страшно, но такова реальность. Вторая поправка Конституции США гарантирует право граждан на хранение и ношение оружия, этот закон вступил в силу пятнадцатого декабря тысяча семьсот девяносто первого года. — Какая точность… — Подобные знания — необходимость. Штаты никогда не хотели жить спокойной жизнью, не хотят и сейчас, — Джин усмехается. — Вся власть идёт от верха. Каждый штат контролируется губернатором, каждый город — мэром. Они принимают свои законы, ты удивишься, если будешь путешествовать из одного штата в другой и увидишь, как они разительно отличаются друг от друга законодательством. И если в одном штате наркоторговля и продажа оружия строго контролируется и регламентируется, никто не даст гарантии, что так будет в остальных. Ты можешь уехать в штат Вермонт, куда-нибудь в Берлингтон, красивый город, и жить спокойно, там очень низкий уровень преступности, город маленький, тихий, спокойный. А можешь обосноваться здесь, в столице, или в Нью-Йорке, есть риск нарваться на недоброжелателей. Но мы говорим с тобой про крупные города, и даже есть относительно безопасно в сравнении с тем же Детройтом. Понимаешь мою суть? — Н-наверное? — Я говорю это к тому, что ситуацию невозможно контролировать, здесь нет единого закона для всех, кто бы не старался прикрыться Конституцией. Всё ложится на плечи глав городов и полиции. Здесь и в Нью-Йорке стараются контролировать оборот оружия, наркотических веществ, продаж людей, но ты сам видишь — это не исключает подобных случаев. Вчерашний инцидент — самый наглядный пример. Полиция, может, и в состоянии справиться, но вопросы «где, как и что» остаются открытыми. Ответами на них мы и занимаемся, — он делает небольшой глоток кофе. — У меня достаточно связей с портами, аэропортами и, как уже говорил ранее, миграционной службой. Мы также контролируем дорожный трафик, редко от нас может удрать машина без номеров. Связи, конечно, куда без них? «Делинквентное содружество десяти братьев», слышал о них когда-нибудь? — Братья? — Чимин старается в закромах памяти найти озвученные слова. Кажется, Джонатан упоминал подобное ранее, когда он поведал нелестное прошлое о Валери. Она входила в их число — единственная женщина в их составе. — Да, что-то было. — Красивое название, не так ли? Они являются основным злом этой страны, главы американских мафий, лица здешних мелких преступников. Не таких, как Рудольф, — насколько я знаю, он занимался своим делом самостоятельно, — но семья Домио находится на короткой ноге с Матео Иви Васкесом. Это ведь он держит близь себя латиноамериканцев, милый? — Да, — коротко отвечает Намджун. «Серьёзно, почему? Почему «милый»?». — Это всё сложно, Чимин, — Сокджин вздыхает. — Этих борделей, притонов, подполье — бесчисленное множество. Практически за каждым стоит своя верховная власть, эти десять братьев — как раз они. По факту — умные бизнесмены, занимаются нефтью, отмыванием денег и подпольной фармагологией. В их число не вхожу, но я всегда желанный гость на собраниях, — усмехается. — Мы поддерживаем общение, никому нет выгоды превращать страну в помойку. Они умеют делать на этом состояние и не тянуть за собой горы трупов. Это проверенные опытом люди, порой такие вещи — вынужденная необходимость. Но их всего десять, а прочих банд — все сто, тысячи. Я не уверен, что Матео Васкес обрадуется, когда узнает, что его люди были падки на детские тела. Осознаёшь сказанное? Всё сводится к одному — контролировать процесс невозможно. Однако я и мои люди стараются делать всё возможное. Мы постоянно занимаемся мониторингом подобных дел и ищем, где была пресечена грань. Не думай, что я лишаю их права носить пистолеты и курить инородные смеси, в моих руках нет столько власти, да и законом это не запрещено. Так, законодательство Вашингтона разрешает носить короткоствольное оружие, но эти черти имеют в арсенале автоматические пулемёты и взрывные устройства. Забота об искоренении подобных инцидентов — моя ответственность. Проституция запрещена везде, что уж говорить о рабстве и детской порнографии. — Кроме Невады, — между делом комментирует деловитый парень. — Намджун, дорогой, никто не поедет в Неваду ради сомнительного удовольствия. — Сомнительного, но легального. — Были бы все так честны, как ты, — Чимин успевает поймать быстрый влюблённый взгляд, брошенный в сторону парня. Ситуация становится немного яснее. — Надеюсь, я объяснил достаточно доходчиво. Мне нет дела до того, что кто-то травит себя или добровольно отдаёт своё тело на продажу, но некоторые вещи переходят не только границы закона, но и морали, и мы должны помогать в данном вопросе, я сам возложил на себя это обязательство. Это очень тяжело, я слишком много информации вывалил на тебя. — Ах, нет, всё нормально. Мне, ну… Спасибо. Спасибо, что поделились, мне было важно знать. — Но волнует тебя немного другое, я прав? — и снова улыбается. — Зузанна Новак. Дыхание тут же перехватывает. — Да… Да, Джин, — он старается придать голосу больше уверенности, чтобы не выглядеть в крайней степени жалко. — Меня это очень волнует. — То, что с тобой произошло — очень страшно, Чимин. Все мы можем только посочувствовать тебе, но это всё, на что мы способны. Понимание, что это случилось по её вине, меня, честно, неприятно удивляет. Она была не из тех, кто оставил бы своих людей в опасности. «Значит, не так уж сильно я был ей близок». Эта мысль поддаётся сознанию и делает больно. После её версии своей прошлой жизни он осознавал, на что шёл, пытался понять, что она за человек, из чего состоит состоит и как мыслит — и у него не получилось, ни разу. Пережитое прошлое, казалось, оставило слишком жирный отпечаток — они были близки и одновременно незнакомы. Они разговаривали о дорамах, об учёбе и музыке и никогда — о личной жизни. Они знали мысли друг друга, но никогда не озвучивали их вслух. Больные, пропитанные враньём, недосказанностью и лицемерием отношения. Без дружбы и романтики. Он не может назвать её своей подругой. Он не может назвать её своей женщиной. Кем она была для него всё то короткое время? Кем он был для неё? «Никем. Мы были никем друг другу. Нам было хорошо вместе, с ней я чувствовал себя счастливым». И не будет даже отрицать — самому себе врать бесполезно. Она будоражила, она пугала и интриговала, она заставляла его задавать вопросы и самому искать на них ответы. Он доверял ей. И, как оказалось, зря. — Вы с ней… Гм, — слова складываются не сразу. — Ну, какое у Вас было общение с ней? Чонгук говорил, что Вы работали вместе. Он застал её? — Мы периодически встречались и решали общую проблему, которая касалась нас обоих. Чонгук не очень давно с нами сотрудничает, — он вздыхает. — Зря. — Вас это беспокоит? — Ему только двадцать один, ребёнок совсем. Но я очень давно знаю Грейвса, он начальник городской полиции и, по совместительству, его отчим, наше знакомство было неизбежно. А Зузанна, дама такая, яркая, умеет привлечь внимание. Они виделись пару раз. Сколько лет я знал её? Наверное, м-м, лет восемь? Я застал, когда она только начинала свой путь. Начинала, ха-х, — усмешка. — Перфоманс. — Что она сделала? Расскажите, пожалуйста. — Я не могу вести такие разговоры не под градусом, — Джин усмехается и нервно потирает ладони друг об друга. Кажется, его можно понять — воспоминания о далёком прошлом нервирует и трогает каждого. — Официант! Разговор обещает быть интересным.

***

— лето, 2005-й год.

— Я начал свой путь сразу, когда мне исполнилось двадцать один. — Вы были так молоды… Разве подобного желало ваше юношеское сердце? — Это юношеское сердце не видело ничего того, что должно было видеть в свои годы. Подростковая пора обошла меня стороной. Но я не жалуюсь, это судьба многих, и вести сейчас людей за собой — тоже моё предназначение. До этого этим занимался мой опекун, любимый дедушка Карл, но старость, Чимин, не щадит никого. Ты прав, я в довольно молодом возрасте возглавил такое ответственное дело, но со мной были его приближённые, которые старались мне помочь. Адаптироваться в среде, познакомиться с важными людьми, знаешь. Периодически происходят собрания, по самым разным причинам — где-то случилась кровавая заруба, были приняты новые законы, найдены серьёзные конкуренты. Мы все встречаемся, обсуждаем проблемы и стараемся их решить. Нам необходимо поддерживать общение, пусть и формально. — Собрания… Прямо как в кино? Ну, знаете, про кланы там, мафию. — Слушай, почти, — Джин отвечает на, казалось бы, наивное предположение смехом. — Ну, конечно, без фанатизма, закрытых дверей на десять замков и подвалов. — Ночных клубов? — Там очень шумно. Простое кафе или ресторан — самый оптимальный вариант. Собственно, и это местечко досталось по наследству. Мне тогда было двадцать четыре, место встречи было здесь. В общем-то, Зузанна и стала главной причиной проведения вечера. Неопытного Ким Сокджина сопровождало трое — один телохранитель, некогда лучший коллега его воспитанника и Хосок, любимый младший брат. На подобные светские мероприятия не принято звать с собой толпу, большинство приходят со своим самым близким подчинённым, чтобы обсудить вопросы со сторонником мнения, развеять скуку в ожидании или, элементарно, в качестве простой безопасности. Это не те люди и не то место, где будут размахивать пистолетами или рассыпаться в щедрых острых угрозах, но бдительность, лучшая подруга каждого здесь гостя, всегда ходит за людьми родной тенью. Джин видел необходимость в защите в силу своей неопытности. Лучший друг прошлого главы помогал ему узнать новых людей и делал ситуацию более прозрачной, а скверная проницательность бывалого старика не позволяла остаться обманутым. С Хосоком они всегда были неразлучны, с ним спокойно и ему можно доверять. В конце концов, они вдвоём, бок о бок следовали этому пути с самого начала, все возникающие проблемы стали общими, и подобные мероприятия — не исключение, они были обязаны влиться в окружение и узнать, какие дела вертятся вокруг собственной личности и его людей. — Добрый вечер, Господин Ким, — он, как хозяин места, был обязан встречать входящих гостей. — Компания «Гонзалес-транзит» благодарит за приглашение. — Добрый вечер, Господин Гонзалес, — они пожимают друг другу руки. — Благодарю Вас за обратную связь. — Сегодня будет насыщенный вечер, Господин Ким. — Постараемся решить всё дипломатичным путём. — Конечно, мы же не варвары, — мужчина, так называемый Господин Гонзалес, усмехается. — Белое сухое вино всё ещё в ходу? — Здешняя высокая кухня удовлетворит все Ваши пожелания. — Рад слышать. Пройдёмте, господа, — он проходит вместе с двумя молодыми парнями лет двадцати внутрь, оставляя после себя тошнотворный запах духов и дорогих сигарет. — Ты знал, Чимин, что все железнодорожные пути в США принадлежат частным компаниям? — Никогда не интересовался. Серьёзно? — Да. Потому и говорят, что Америка — лучшая страна для ведения бизнеса. Законы против монополи совсем не решают проблему. Кажется, это началось ещё с господства Рокфеллера. Белл Гонзалес — один из подобных чертей, он владеет большинством компаний, занимающихся проведением и эксплуатацией железных дорог. — Ты с такими людьми ведёшь дела? Опасно. — Вчерашняя перестрелка наглядно показала, насколько это опасно? Забавный ты парень, Чимин. — Мне трудно поверить, что такие серьёзные люди имеют отношение к дешёвым борделям. — Их влияние сказывается на всех сферах жизни. — Звучит отвратительно. — Согласен. Зал ресторана постепенно начинал наполняться. Пришли девять представителей, один из гостей продолжал какое-то время отсутствовать, хотя именно его присутствие ждут все собравшиеся здесь. Но время ещё было, стрелки часов ещё не достигли девяти часов вечера, и потому он продолжает покорно ждать, параллельно обсуждая с Хосоком дешёвый вкус в одежде присутствующих и скромно смеясь в ладони от собственных шуток. Звуки приближающегося автомобиля и посторонние голоса заставили натянуть на себя серьёзное выражение лица. — Женские голоса, — комментирует возникший шум младший брат. — Насыщенный вечер, говоришь? — усмехается. — Поправьте меня, если я не прав, сэр, — обращается он к пожилому мужчине, близкому соратнику его опекуна. — Женщины никогда не входили в состав содружества? — Никогда, Господин Ким, — тот, несмотря на старший возраст, как и более высокую ценность в их команде, относится к младшему коллеге с уважением — именно его предыдущий глава выбрал в качестве своего преемника, и он не смеет спорить с данным решением, полностью признавая власть над собой совсем юным парнем. — Мы можем много говорить о феминизме и прочих эпитетах, и я лично с великим обожанием отношусь к женщинам, какими бы они не были, но они сами показывают себя не с самой презентабельной стороны как руководители. Редко им удаётся удержать в своих руках власть над людьми. Не думайте, что им не давали шанс. Многие из них владеют ночными пабами и кабаками с позволения сеньоров, но никто так нагло не пытался присвоить себе главенство над единой сферой. — Время покажет? — Само собой. Их переговоры заканчиваются, когда на пороге ресторана появляются незнакомые фигуры. Две девушки. Одна из них идёт впереди, что невольно намекает на иерархию в их паре, вторая спокойно держится за спиной, в её руках находится продолговатая деревянная коробка среднего размера. Молодые, возможно, даже слишком — на вид они казались его ровесниками, если не младше. Учитывая здешнее окружение и строгий регламент на тему совершеннолетия, вероятнее всего, им исполнилось двадцать один совсем недавно. Пустые предположения, но так чертовски походившие на правду. В голове сразу проносятся мысли, зачем им, таким молодым и красивым девушкам связывать себя с подобной грязью, как у них получилось проникнуть в самую глубь и какие цели преследуют юные, но, определённо и точно, амбициозные головы. — Добрый вечер, Господин Ким, — произносит девушка. Роковая красавица. Её длинные чёрные волосы тонкой вуалью стекали вниз по кожаному плащу, яркие голубые глаза будто светятся в темноте на фоне глубокого тёмного макияжа, а красная влажная помада больше напоминает кровь, которой она упивалась, прогрызая дорогу сюда, к вершине. — Мы с Вами не знакомы. Меня зовут Зузанна Новак, Вы можете обращаться ко мне по имени, без формальностей. — Ким Сокджин, взаимно, — он, как настоящий джентельмен, оставляет лёгкий поцелуй на тыльной стороне протянутой ладони. Её руки были бледными, сухими и холодными. Из-за выпирающих вен кожа казалась почти что синей. — Ваша спутница? — Рада познакомиться с Вами, Господин Ким, — она делает небольшой поклон. — Вы можете звать меня Коко. Вероятнее всего, то было простым прозвищем, за которым скрывалось её настоящее имя, но Джин решает не делать на этом акцента — частая практика. Она, как и он, является представительницей азиатской нации, но он не видит в ней родную корейскую кровь. — Имею ли я право спросить, откуда Вы, Коко? — Китай, Господин Ким. — Между всеми азиатами такое снисхождение друг к другу? — его новая знакомая усмехается. — Что же вас всё в Америку тянет… — он слышит в её голосе издёвку. Смеет дерзить прямо так, с порога? Интересно. — Вас это смущает, Зузанна? Носительница немецкого имени, — он не намерен оставаться в стороне. — Кажется, я выгляжу грубой? Не берите на свой счёт, это не была попытка оскорбить Вас, — она улыбается. Улыбка эта — язвительная, резкая, но искренняя и честная. — Я уважаю азиатской народ, самые трудолюбивые люди. Немецкое имя, ха-х, — она смотрит на него с азартом в глазах. — Пожалуй, Вы правы. То, что все народы мира стекаются сюда, может означать только одно. — Стечение обстоятельств? — Судьба. Ответ почему-то приходится ему по душе. Он без слов пропускает их мимо себя, позволяя Хосоку закрыть двери ресторана. — Хамка, — недовольно плюётся пожилой мужчина. — С таким настроем она недолго продержится среди нас. — А мне кажется, что всё с точностью наоборот. Замок щёлкает, часы бьют ровно девять вечера. Они втроём проходят к своему столу, занимая места аккурат по середине зала. Молодой человек, извечный оратор их мероприятий, встаёт перед гостями, делает уважительный жест головой и подаёт свой громкий ясный голос: — Встанем и поприветствуем друг друга! Тишина в помещении разряжается какофонией голосов. — Значит, таким было ваше знакомство? — Донельзя простым. Она впечатлила меня. — Чем? Отсутствием тактичности? — Чимин усмехается. Ситуация кажется донельзя знакомой. Примерно такими словами его встречали на пороге её дома. — Может, от того, что она была молодой, или в её голове были иные мысли… Но она казалась мне бесстрашной. Умной. Она не старалась выглядеть передо мной или окружающими, м-м, не знаю, крутой? Она вела себя довольно естественно, явно знала, что ей делать. Всякие попытки смутить её были неудачными. — Понимаю… — Вот и я об этом. Вечер, как и полагается в нормах этикета, начинается с простых, менее грузных и более стандартных тем. Они вслух обсуждают работу друг друга, узнавая, как идёт большой бизнес, незначительные нововведения в законодательстве и даже личные темы — ни у кого не отобрать это глупое желание поделиться делами внутри семьи. Многие, несмотря на сгущающиеся за спинами тени, всё равно являются примерными семьянинами, и плохими они могут быть только для государства и невинных граждан, совершенно не ведущие о процессах, совершенно и точно влияющие на их жизни. Правительство, естественно, в курсе проходящих через них махинаций, — оно не может не знать! — но тактика закрывать на всё глаза актуальна даже в подобных схемах. Нет, чёрт возьми, у политиков — это слишком излюбленная тактика. Джин почему-то смеётся, когда думает об этом. Хосок тихо спрашивает его, всё ли в порядке, и он только отмахивается, мысленно обещая себе рассказать брату позже. Ахуеть, как смешно. Настолько, что хочется плакать — от отчаяния. — Дорогие гости, — множество голосов прерывает один единственный, самый громкий и звонкий. — Понимаю, редкие встречи заставляют вас скучать, но мы должны обсудить главную тему сегодняшнего дня, — молодой человек поворачивает голову в сторону незнакомой большинству девушки. — Леди. — Разрешаете подать нам голос? — нет, серьёзно, она ненормальная, настоящая дикарка — за подобное раньше резали языки. Кажется, пора вводить методы переговоров прошлого столетия в современность. — Благодарю. Хочу поприветствовать важных гостей: Господин Ким, Бэлл Гонзалес, Мартин Рид, Матео Иви Васкес, Эдвард Ян, Джейсон Мартин, Жан Беверли, Доминик Росс, Мор Ривер, генерал Вильям Прайс и их свита. Меня зовут Зузанна Новак, мою спутницу — Коко, мы представляем интересы стороны прошлого господина братства, Мистера Спирита. — Сдаётся мне, тут пахнет самовольством, — спокойно, совсем без негативных эмоций тянет Эдвард Ян. Он является крупным инвестором, одним из самых богатых и успешных на территории континента. Учитывая остальной состав их единства, он периодически пополняет кошельки владельцев бизнеса, тем самым увеличивая свой собственный. — По красоте, он должен был прийти на собрание, осветить проблему и выставить свою кандидатуру. Зузанна, конкуренция, все понимают, но мы бы всё равно не смогли повлиять на решение. — Дипломатично, просто, как и подобает, верно? — она даже не старается скрыть хитрую улыбку. — Боюсь, подобный исход невозможен, даже если мы разойдёмся и соберёмся заново. Мистера Спирита больше нет в живых. В зале повисает недолгая тишина. Конечно, все слышали о громкой перестрелке в самом крупном ночном клубе столицы — невозможно игнорировать подобные события, особенно если учесть, как здешние гости любили время от времени наведаться старому приятелю с просьбами одолжить на часик-полтора хорошенькую девушку. И, естественно, после подобных инцидентов страдает одна челядь, жертва главы явно не в приоритете, но её слова являются наглядным примером исключения из правил. — Вы его убили, Зузанна? — Да. Слова идут легко и спокойно. В голосе отсутствуют неловкость и чувство вины, а глаза лишены даже толи сострадания. Джин тщательно запоминает её мимику и эмоции, одна беда — запоминать практически нечего, её лицо было до того ровным и равнодушным, что становится тошно. — Мы бы хотели узнать причину. Ничто же не делается просто так, верно? — лениво тянет генерал Прайс, потягивая толстую сигару. Всё помещение пропитывается запахом креплённого табака. Генерал-то, правда, и не совсем сказать, что генерал — бывший, но связей в Департаменте обороны США у него достаточно, чтобы продолжать кличать себя громким званием, а имение за пазухой руководство над крупнейшей военно-промышленной компанией «Beretta Silver» только закрепляет его власть над оружием. — Зузанна, вы, получается, были одной из его работниц? — Внешний вид выдаёт во мне шлюху? — серьёзные люди не позволяют рту выговаривать слова немного мягче. — Вы правы, генерал Прайс. Хотите узнать причину? Всё же на поверхности, почему Вы задаёте мне такие вопросы? — она усмехается. — Это слабый человек, недостойный вести такие деликатные дела с не менее деликатными созданиями. Женщины — созидательницы мира, согласны? Они прекрасны. Всё, чего касаются женские руки, становится шедевром. Да, дорогие гости, даже касаемо таких интимных вещей. Разве не мы, такие проницательные, нежные и любимые, заставляем ваши глаза закатываться от удовольствия? Только женщины способны делать мужчин такими уязвимыми. Это короткие моменты, но которые так хорошо запоминаются. Моё мнение? За таким сильным оружием надо ухаживать, чтобы оно продолжало исправно работать. Политика менять сломанное ружьё на новое когда-нибудь приведёт к жадности, а жадность — к несчастью. И, знаете, он не менял, не ухаживал, ничего не делал — просто продолжал пользоваться сломанным, ненужным, и неважно, что оно стреляет через раз. Он не умеет контролировать людей, не умеет пользоваться ими, не бережёт и не ценит, за что и поплатился. Я ведь целый план составила по тому, как убрать его. Такой проницательный человек, как вы, генерал Прайс, как и многие здесь, пресекли бы мою попытку на стадии скромного размышления. Простая глупая невнимательность и нежелание замечать вокруг себя зарождающуюся революцию погубили его. Мне не льстило находиться под таким руководством. Что делают люди, когда их мучает дискомфорт? Идиоты вроде него давятся анастетиками, здравые — избавляются от корня проблемы. Именно это я и сделала. Теперь я хочу задать вам всем вопрос — почему такой слабый человек, как он, имел право сидеть за одним столом рядом с вами? Момент, и мгновение молчания снова закрывает рты. В эту грузную и даже неловкую паузу время как будто останавливается. Джин так глубоко погружается в анализ сказанного, что начинает слышать едва неуловимые звуки: то, как тлеет тонкая бумага на сигаре, как бурлят пузырики в бокале с шампанским, биения неспокойных сердец. Тишина наполняет сознание, давая возможность глазам закрыться, как это делают перед глубоким сном. Но он вынужден снова распахнуть веки, отрезвить собственный разум и вдохнуть в окружающую обстановку жизнь. — Меня вполне устраивает Ваша кандидатура, Зузанна. Он решает этот вопрос самостоятельно, без советов. Совершенно не зная, что она из себя представляет, насколько окажется им полезной и какими методами пренебрегает для решения проблем, он почему-то всё равно со всей своей уверенностью готов доверить ей место за их общим единым столом. Он может пожалеть. Он может быть неправ. Он может ошибаться. И совершенно в это не верит. — Радостно слышать, Господин Ким. Начало было положено.

***

— Лидер видит другого лидера сразу, — Ким сопровождает свои слова широкой улыбкой. — А у меня не плохая интуиция, я хочу сказать. — Твоё доверие оправдалось? — С лихвой, — он делает глоток красного вина. — Не пойми меня неправильно, я знаю, как это было опрометчиво. Ну, вот таким я был, поверил и всё тут. Я был готов нести за своё решение ответственность, но мне не пришлось. В тот же вечер она раздала приглашения на открытие нового клуба. Как сейчас помню, «Eloquence» назывался, — смеётся. — Пришли не все. По сути, их отсутствие — объявление немой войны. Их тоже можно понять, не буду их судить. Это была недолгая борьба. Она была очень активным членом братства, много помогала и не лезла туда, где ей не место. Нужный человек в нужном месте. Им пришлось смириться с её хамством. — Знакомо, — Чимин вздыхает. — Ты ведь не знал? В тот момент, когда она исчезла из нашего инфополя, она подстроила свою смерть. Нет, он не знал. Он вообще ничего о ней не знает. Чимин молча сидит, пьёт уже остывший кофе, насильно пихает в глотку сладость и ахуевает от подробного рассказа. — Нет, — вздыхает. — Я ничего не знаю… — Это не твоя беда, Чимин, тебя не должно это расстраивать, — Джин протягивает руку и мягко треплет его по плечу в качестве поддержки. — Да и мы, оказывается, знаем не всё. Я обращаюсь к ней так, как она представилась мне, всем нам, но ты знал её под другими именами, даже не одним. Ты говоришь, что так звали её мать, она озвучила это имя вслух. Так ли делают люди, которые хотят сбежать и оставить прошлое позади? У неё были свои причины так поступать, и ты их всё равно уже не узнаешь. — В этом и проблема! — он позволяет эмоциям вырваться наружу. — Я ничего не знаю, ничего! Она врала мне всё это время. Умерла не только она, но и вся моя жизнь! Мой дом, мой родной дом сгорел, дедушка сошёл с ума, я бросил университет! Я, я постоянно работал, я только и делал, что работал, хотел покончить с собой, — признаться в такой чувственной истине спустя время самому себе оказывается легче. — А потом ко мне заваливаются какие-то бандиты и стреляют. Они стреляли, Джин! Они избили меня, меня постоянно били, последние две недели я постоянно получал по лицу, у меня всё болит. У меня всё тело ломит. Я человека убил. Я лишил кого-то жизни из-за неё, — зубы вцепляются и без того опухшие окровавленные губы. — За что? Я всю жизнь никого не подпускал к себе, стоило лишь расслабиться… Чёрт. — Какие цели ты преследуешь? — Она досконально изучала меня, постоянно. Теперь моя очередь. Мои цели? Узнать всю её подноготную. Весь её путь. Детство, юность, последние годы жизни — всё. Пусть это будет платой за то, что она сделала со мной. Она испортила мне жизнь. Я хочу знать человека, который это сделал. И раз ты так лестно о ней отзываешься, а многих она приводила в ужас, мне интересно узнать, у кого получилось до неё добраться. Я хочу узнать имя, — и он показывает свою решимость прямым точным взглядом. — И убить его. Это — красная линия границы, которую он оставляет своими словами позади. Шаг сделан, обратного пути уже нет, оберёшься — железный занавес стоит точно перед носом, как бы насмехаясь. Свой последний шанс попытаться начать новую размеренную жизнь он без зазрения совести отдаёт на корм голодным диким псам, получая взамен только одно — неизвестность. Совсем нечестная сделка, которая его почему-то более, чем устраивает. Он не может просто так сбежать. Он не может взять себя в руки и уйти после сказанных слов. — Чонгук говорил, что ты хочешь вернуться домой. — Хочу. Мне есть, ради чего возвращаться. — Ты говорил про своего дедушку. — Мне есть, ради чего жить. — США встретило тебя не самым должным образом. — Человек — очень адаптируемое создание. — Ты всё равно будешь настаивать на своём? — Да. Точка. — У меня нет власти над тобой, чтобы отговаривать, — он наполняет прозрачный бокал новой порцией красного вина и протягивает его Чимину. — Выпей. Пак послушно осушает протянутый бокал с красным пойлом. Возможно, Джин был прав — вести подобного рода беседы без повышения градуса невозможно. — Это всё, что Вы можете рассказать мне? — Нет, но на сегодня, я полагаю, достаточно информации. Не грузи голову, раз хочешь взяться за такое серьёзное дело. Мой тебе совет: дай себе отстрочку, подумай ещё раз. Это очень тяжело, и на одних амбициях ты не сможешь далеко уйти, у тебя ничего не получится, как итог — никакого результата, одно расстройство. Выдохни. Тебе нужно знать, с кем общаться, чтобы не нарваться на неприятности. Тебе нужны деньги, чтобы иметь мобильность, она очень важна. Порой приходится платить за информацию. Ты всё это должен иметь в виду. Учитывай все обстоятельства, все риски, все варианты. У тебя не выйдет просчитать всё, ты будешь что-то терять и ты должен быть к этому готов. — Я, ну… М-м, — тянет он неуверенно. — Могу я рассчитывать на Вашу помощь? — Ты взрослый человек, который имеет на руках документы, ходит на родных двоих и даже в состоянии постоять за себя, — и снова эта улыбка. — Некоторые люди нуждаются в помощи куда больше, чем ты. Ты должен представлять для меня ценность. — Вы очень помогли мне. Если Вам тоже может понадобиться помощь, то я постараюсь сделать всё, что в моих силах. — Очень громкие слова, не раскидывайся ими впредь. Ты очень эмоционально нестабилен сейчас, ты злишься, охлади пыл. Сходи, прогуляйся немного, проветрись, но постарайся не увлечься, ты не знаешь этот город, как и он — тебя. Ночевать тебе негде, поэтому ты можешь вернуться сюда в любое время. Сдаётся мне, разговоров у нас будет много, — усмехается. — Не сегодня. Мне не сложно, но дай самому себе отдохнуть. — Да… Наверное, — он склоняет голову. — Спасибо за обед. Чимин встаёт из-за стола, берёт в руки куртку и выходит на улицу. Он даёт коже немного подышать и охладиться, потому не спешит натягивать на себя тёплую мантию. Он неприятно морщится от нынешних скудных ощущений в своём теле, но боль беспокоит его не так сильно, как должна. Тело вне слоëв одежды покрывается неприятной дрожью и вместе с тем обретает долгожданную свободу — кожа дышит, и сдавленная до сего момента напряжением грудь наполняется морозным воздухом и успокаивается биться в рваном ритме. Губы раскрываются, из рта выходит небольшое облачко пара, холодный воздух со снегом проникает внутрь. «Джин прав, я должен быть спокойнее». Он прикрывает глаза, наслаждаясь тем, как крупный снег ложится маленькими облаками на макушку головы, как бы успокаивая. «Успокоиться… Надо успокоиться. Давай, Чимин, бери себя в руки. Ты так долго держал эмоции в узде, продолжай». Не сказать, что подобным качеством стоит бравиться, но сейчас оно было бы как нельзя кстати — он никогда не поддавался порывам чувств и всегда старался держать себя в спокойном размеренном состоянии. Он всегда считал спокойствие своей лучшей чертой, пусть именно оно на пару с равнодушием стали ограничителем в общении с окружающими людьми. Сейчас думается, что одиночество было не второй и даже не пятой проблемой его жизни. По крайней мере, вряд ли отсутствие близких людей и общение с кем бы то не было привели бы его к такой ситуации. Жалеть о своих поступках можно долго, итог один — делать подобное поздно. «Мне надо отталкиваться от того, что я имею на руках». Это единственное, что ему позволительно в данной ситуации. «Мне нужны деньги, у меня есть паспорт на руках. И серьга. Её можно сдать в ломбард. Надо поискать… Я совсем не знаю город. По карте ориентироваться? Сомневаюсь, что он находится в центре, это может быть далеко. Чёрт, были бы деньги на такси». Отрезвлённый прохладой разум сам находит решение проблемы. «Юнги». Личность, которую он не хотел запоминать в силу удручающего положения, но так удобно всплывшая в памяти в самый нужный момент. «Он же занимается автомобилями, так? Насколько велика вероятность, что у него есть своя машина? А если нет? Он ничего не говорил вчера. Но он сам предложил позвонить, верно?». Чимин с сомнением оборачивается на дверь в помещение бара. «Надо пробовать». И бежит в сторону входной двери, слишком резко открывая её и едва не вбегая сломя голову внутрь. — Сяньшэн! — Пак быстрым шагом оказывается около барной стойки. Беглый взгляд отмечает полное отсутствие людей, — дневное время, как никак, — а сам Гуан спокойно протирает прозрачные бокалы, готовясь к вечерним гостям. — Простите, — устало вздыхает. — Здравствуйте. Здесь вчера визитку оставили, я попросил Вас её выкинуть. Это… Куда Вы её выбросили? Я сам поищу, мне просто очень… Ах, — он не успевает договорить — бармен с улыбкой на лице прячет руку в карман чёрных брюк и протягивает ему картонный прямоугольник. — Вы не выбросили её. — Моё решение оказалось не самым плохим, Чимин? — Д-да, прям как знали, — и тоже улыбается, почему-то радуясь чужой проницательности. — Спасибо. Спасибо Вам огромное, сяньшэн. — Не стоит благодарности. Хорошего дня. — И Вам. Недолгий визит заканчивается для него успехом. Чимин вздыхает, быстро молится и набирает номер телефона, напечатанный на картонке, прислоняет холодный экран к уху и ожидает ответа в сопровождении протяжных гудков. «Я его совсем не знаю… Но я же не собираюсь посвящать его в свои дела, верно? Просто скататься до ломбарда, ничего подозрительного. Он знает Джина… Или его знают все? Он знаменитая фигура в этих кругах? А если Юнги тоже связан с подобным? Твою мать». — Слушаю, — слышится усталый знакомый голос на том конце провода. — А, да… «К чёрту! Так можно подозревать кого угодно. Я не смогу узнать этого заранее. Не доходи до маразма, Чимин. Успокойся, успокойся». — Кто это? — Чимин, — парень старается выровнять свой нервный голос. — Мин Юнги, я правильно запомнил? Мы встретились вчера в баре. — Надо же, — чужая усмешка заставляет немного злиться. — Ты и правда соизволил мне позвонить. Телефон появился? — Глупый вопрос, раз я Вам звоню, — закатывает глаза. — Разве не ради звонка Вы оставили визитку? — Логично. Но я думал, что ты её выбросил. Не сказать, что он не прав. От такого совпадения хочется смеяться. — Ладно, оставим твою прожарку на потом. Ты с какой-то целью звонишь? — Вы… Ты, — пожалуй, сторонняя фамильярность позволяет обращаться друг к другу более неформально, — говорил, что плохо знаешь город. У меня тоже такая проблема. Мне надо кое-куда съездить, я буду признателен, если ты согласишься помочь мне добраться. — Машины выдают только на вторую ночь? — Очень смешно. — Ну, а о чём? — хриплый смех. — Просто не думал, что ты решишь проблему со связью так быстро. Я рад, что ты позвонил, знаешь. Всегда приятно, когда на твои жесты отвечают взаимностью. Так уж и быть, в качестве благодарности, я решу твою проблему с транспортом. Поможет узнать друг другу город лучше? — Да… Спасибо. — Куда мне подъезжать? — Туда же. — К бару-то? Понял. Мне надо переодеться и отмыть руки, я сейчас в мастерской, придётся немного подождать. Пол часа ожидания — не проблема? — Нет, всё в порядке, я подожду. — Отлично, — и первый сбрасывает трубку. Чимин убирает сотовый телефон в карман, глубоко вздыхает и продолжает морозить лёгкие в целях охладить вспыхнувший огнём темперамент. Он оборачивает свой взор на серое светлое небо, ища любопытными глазами солнце, но мутные облака манной закрывают собой сокровенное тепло — главный источник его жизни. Слипшиеся в полёте снежинки падают на лицо, обрамляя нежную кожу влажной вуалью и оставляя после себя влагу вместе с покалывающей краснотой. Вздох вырывается из груди почти обречённо. Лёгкие и сердце болят, пусть их ничего и не сдавливает. Растаявшие на ресницах снежные орнаменты подобают слезам.