BLACK WIDOW

Чимин проводит время в скромном ожидании на улице, таки заставив себя надеть куртку и плотно застегнуть молнию, заболеть вот так вот глупо — последнее испытание, которое его тело уже может не выдержать. Он топчется на одном месте, наблюдая за мимо проходящими людьми, за гостями, что выходят из ресторана, облачённые в совсем неуместные фраки и тёплые шубы. Следом за ними выходят несколько молодых парней, которые, проходя мимо Пака, здороваются и кивают головой в качестве приветствия. «Кто это? Люди Джина?». Он провожает пытливым взглядом удаляющиеся крепкие спины. «Наверное, подобное узнаётся сразу… Быстро сработано. Они в курсе, кто я такой». И с этим, пожалуй, ему остаётся просто смириться — если он думает довести начатое дело до логичного конца, его будут окружать множество людей. После рассказа Джина о подробностях его работе, честно, желание одно — разбить себе голову об асфальт, а там пусть что хотят с телом делают. Он сторонник протестантства — после смерти душа сразу соединяется с Богом. Осознание, что он может иметь какое-либо отношение к людям, владеющими крупным капиталом и чей бизнес непосредственно связывает общество друг с другом, — до того большие масштабы, — бросает в дрожь и пугает до болезненных импульсов в сердце. «Мне бы пригодилась его помощь, он многих знает… Она же мертва, так? Меня не будут преследовать из-за этого? Её труп давно обратился в пепел». Живот скручивает от подобных мыслей. «Должен представлять ценность… Что я могу ему предложить? Я ничего не умею. В футбол с ним играть на выходных, чтобы скучно не было? Что? Я даже в армии не служил». Бесполезный. Не сказать, что отсутствие навыков в подобных делах его расстраивает, но сейчас было бы очень кстати. «Он сказал, что разговоров будет много. Он не отказывается от меня. В любом случае, он очень помог мне, мне будет необходимо отблагодарить его за это. Благодаря ему я теперь могу быть на связи. Даже непривычно… Я могу спокойно звонить». Понимание этого наталкивает на светлые мысли. — Дедушка, — он произносит слова шёпотом. Облачко пара теряется в высоком воротнике куртки. — Получится? Я нахожусь так далеко… Чёрт, надо пробовать. Чимин снова достаёт сотовый телефон и вводит номер, который успел за пройденные два месяца выучить наизусть. Он прислоняет экран к уху и про себя искренне радуется, когда слышит на той стороне провода гудки. Ожидание затягивается, но он не оставляет попытки дозвониться, долгий ответ — нормальная практика, когда стараешься дозвониться до медицинских заведений. Пусть и платных — значения не имеет. Одна минута, вторая, пятая… И, наконец-то, он слышит по ту сторону приятный женский голос. «Получилось!». — Добрый день, Частная психиатрическая больница номер один города Сеул. — А… Добрый день, — он рвано вздыхает — нервничает. — Меня зовут Пак Чимин. В вашей больнице лежит пациент, Пак Ирсен. — Подождите, пожалуйста, я проверю информацию. Наступает небольшая тишина. Он нервно заламывает пальцы, спрятанные в тёплых карманах. Боязнь услышать страшные вести душат вместе с другими сомнениями — ему всё ещё нечем платить за клинику. Совсем скоро, меньше, чем через месяц, надо снова пополнять счёт, и одной серьги не хватит для покрытия лечения. Если это лечение вообще необходимо. Если его дедушка всё ещё жив. «Дерьмо, дерьмо, дерьмо!». — Прошу прощения за ожидание, — спустя время он снова различает прежний голос. — Пациент с таким именем числится в нашей больнице. «Господи, спасибо!». — Правильно я понимаю, Вы его внук, Пак Чимин? — Да, верно. Можете, пожалуйста, сказать, как он себя чувствует? — В последний раз Вы приходили первого декабря, сегодня семнадцатое число. После Вашего визита его состояние не изменилось, но он стал вести себя немного спокойнее. Ему постепенно начнут вводить более слабые нейролептики, чтобы посмотреть, будут ли возникать приступы в будущем. Я не могу сказать Вам много, Вам лучше поговорить с лечащим врачом. Вы приходили раз в неделю. — Я сейчас не на территории страны, — вздыхает. — Командировка, я за границей, у меня нет возможности. Спасибо, что поделились. — Не стоит благодарности. Касаемо, кстати, Вашей оплаты за лечение… «Что? Что случилось? Они даты поменяли? Что?». Сердце делает кульбит. — Что-то не так? — Нет, Пак Чимин, всё в порядке, — он даже не сдерживает вздоха облегчения. — Не переживайте. Я просто хотела предупредить, что с февраля месяца оно будет стоить дороже на десять процентов, имейте это в виду, когда будете оплачивать следующий месяц. За январь оплата прошла, так что можете не беспокоиться на этот счёт. «Оплачен? В смысле, оплачен? Я переводил только за декабрь». — Вы уверены? — Конечно, мы же видим реквизиты по оплаченным счетам. Почему Вы сомневаетесь? В голове он прикидывает возможные варианты событий. «Эти варвары списали все мои деньги с банковского счёта, они не могли перечислиться автоматически… Такие суммы переводятся только вручную. Не эти же отморозки оплачивали больницу, деньги забрали да ушли. Какие ещё могут быть причины?». — Пак Чимин? — Да, простите, отвлёкся. «У дедушки были свои связи и друзья, они тоже не бедные люди. Когда с ним случилось несчастье, немногие спрашивали меня о нём. Может, кто-то из них решил навестить его и помочь?». — Всё в порядке, — он делает свой голос ровным. — Из-за работы, наверное, забыл. Спасибо, что напомнили. Подскажите, пожалуйста, а кто-нибудь приходил к нему за время моего отсутствия? — Нет. «Они могли просто помочь деньгами». Единственный логический вывод напрашивается сам собой. По крайней мере, в его голове не разворачиваются иные повороты сюжета, и он сомневается, что кому-нибудь резко в голову прилетела стрела альтруизма, которая по совершенно магическому стечению обстоятельств решила сомкнуться на нём. Его старый немощный родитель никому не нужен, особенно — в больнице для психически нездоровых людей. — Я понял. Спасибо за информацию. Я обязательно навещу его, когда будет возможность. — Не благодарите. До свидания. Телефонный разговор заканчивается, и он убирает телефон обратно в карман, заранее посмотрев на время — Юнги должен скоро приехать. Он продолжает покорно стоять на одном месте, с интересом рассматривая заснеженные улицы столицы, мимо проезжающие автомобили. Снова уходит в мысли так, как любит это делать наедине с самим собой, но заставляет себя всё же не терять связь с реальностью. Теперь он не может себе позволить погружаться в глубины размышлений, он обязан быть настороже. «Без маразма, Чимин. Доверять никому нельзя, но если я буду подозревать всех подряд, то сойду с ума. Окей, хорошо, я хотя бы осознаю это… Надо быть внимательным. За себя самого только я несу ответственность». Простая истина продолжает усваиваться с огромным трудом. «Будет тяжело. Я никого не знаю здесь. Помощь Джина не помешала бы, но всецело полагаться на него нельзя. У меня свои цели, я должен сам к ним идти». Ну, или не идти, а ехать, да и не, что бы сам — отсутствие денег душит на корню все желания и мотивы. То не было ясно в период их наличия, у него никогда не было с этим проблем. Сейчас ситуация до того никчёмная, что у него нет денег на сигареты, которые успели ему осточертеть и привязаться снова. Хочется курить. Можно без любимого вишнёвого Chapman — сойдёт всё, что угодно. И, кажется, Юнги готов удовлетворить все его скромные желания, когда подъезжает на своём автомобиле, высунув одну руку в окно с зажатой между пальцами сигаретой. Простой старенький Mitsubishi Eclipse в классической ему красной расцветке. Нет, не старенький — древний, чёрт возьми, но почему-то подходящий такому парню, как он. — Здравствуй, — первый начинает разговор Юнги, аккуратно останавливаясь около бордюра. — Не замёрз? — Привет. «Аккуратно, Чимин. Будь внимательным». — На улице, вроде, не холодно? Нет, не замёрз. — Соображаешь сегодня, да? — тот усмехается. — Садись. — Я ещё вернусь к твоим вчерашним словам. Заторможенный? — он одаривает Юнги взаимной усмешкой, но принимает приглашение и садится на место рядом с водителем. — Разве нет? Сегодня ты даже разговариваешь со мной. — Я не очень хорошо себя чувствовал, не делай вид, что не понял этого, — он закрывает боковую дверь и осматривает внутреннее убранство машины. Странные ностальгические чувства вызывают в нём тоскливую улыбку. Старые устройства машин бросают его в начало нулевых, в те самые сериалы, идущие поздними вечерами по телевизору: магнитолы, которые становились любимой целью уличных мелких воров; старая-добрая механическая коробка передач — Чимин никогда на ней не ездил, он привык к стандартному автомату; да и вся внешняя конструкция отдаёт прошлым, задавая своё настроение. — Какого она года? — Кто? Машина-то? Девяносто третьего. — Девяносто третьего? — он позволяет удивлению быть искренним. — Раритет, — улыбается. — Откопал ведь где-то… Ещё и на ходу. — Ломается часто. Но прикипел к ней, не могу отказаться. Если уж и покупать новую, то нормальную, хотя бы десятых годов, у меня таких денег нет. А брать бэушную не вижу смысла, у меня и эта ездит неплохо, — он поворачивает свою голову в сторону парня. — Разбираешься? — Да, немного. У меня была машина, — о своей работе менеджером в автосалоне он решает тактично умолчать. Стоит осторожнее раскидываться личной информацией. — Вчера ты говорил, что у тебя нет машины. — Теперь уже нет, — он горько усмехается. — Какая? — М-м, Тойота Камри, тринадцатого года. — Так ты у нас богатый парень, — уголок его губ дёргается. — По тебе и не скажешь. Хотя… Нет, серьёзно, ты очень глупо выглядишь. Избитый, с грязными волосами в чёртовом Кляйне. — А ты очень тактичный и аккуратно подбираешь слова, я сразу подметил. — Это моя лучшая черта, — Юнги делает вздох и откидывается на спинку сидения. — У тебя что-то случилось, и я не должен об этом знать, потому что мы мало знакомы, понял, закрыли тему, — он отмахивается от возможных рассуждений на тяжёлые темы. — Куда тебе нужно? — В ломбард. Знаешь где-нибудь ближайший? — Не доводилось бывать. Давай, в карту вобьём, поищем адреса. — Спасибо. Я могу попросить у тебя сигарету? — На твоё счастье, сегодня аттракцион невиданной щедрости, мать его, — он протягивает ему синюю пачку Winston. Да, идеально — с такой машиной только его и курить. — Не благодари, не за что пока. Юнги хватает из кармана сотовый телефон и начинает что-то печатать — Чимин не смотрит, считая это излишним. Он достаёт из полупустой пачки толстую сигарету, вытягивает оттуда же чёрную зажигалку Zippo, зажимает фильтр губами и поджигает конец красным пламенем. Он открывает окно, чтобы не распространять запах на салон даже не собственной машины, отдаёт ему пачку с сигаретами обратно и выдыхает густой терпкий дым, наполняя морозный воздух никотиновым ядом. Хорошо. Он прикрывает глаза, наслаждаясь горьким привкусом во рту, снова тянется к фильтру и томительно удерживает мягкий дым во рту. Голова немного кружится, перед глазами зимние пейзажи плывут — отсутствие рядом с собой сладкой зависимости на протяжении двух недель чётко сказывается на самочувствии. Прохлада на улице отрезвляет и заставляет чувствовать себя не так паршиво. В его ситуации самым лучшим способом было бы лишить себя такого груза, но осознание, что то не сделает его жизнь легче, расставляет вещи обратно на свои места. Пусть он хотя бы будет радоваться полученной никотиновой дозе. — Что-то нашёл, — говорит себе под нос Юнги. — На Эйч-Стрит, недалеко от рынка. Быстро приедем, тут прям рядом. — Справишься без карты? — Ну, центр города я уже объездил, только окраины знаю плохо. Справляюсь, без проблем. Трогаемся? — Да, пожалуйста, — он выкидывает фильтр и поднимает стекло, чтобы не пускать в машину холод. Машина, издав приятный рычащий звук, трогается с места. Чимин без интереса, но внимательно рассматривает мелькающие за окном улицы — ему необходимо запомнить местность, он видит эту задачу достаточно логичной и важной. В дороге они не решаются восстановить начатый разговор, каждый погружается в собственные мысли. Любое занятие Пака — трахать самому себе мозг до беспамятства, пока не начнёт тошнить. Он снова думает о дедушке, о Валери и Энтони, об их запечатанных с корнем в разуме мёртвых телах, красных масках и Мистере Руди, уже вышедший на встречу со своим персональным дьяволом. «Он заслужил это». Собственные мысли пугают, но кажутся такими правильными, верными и справедливыми, что он не ведётся на собственную провокацию. «Это жестоко, но он заслужил. И эти Домио тоже заслужили. Одного я сам убил. Я сам лишил его жизни. Он хотел убить меня, хотел испоганить моё тело. Я просто защищался». Он жмурит глаза, но быстро открывает их, вспоминая, с какой вообще целью таращится в стекло. Клыки снова начинают теребить потресканные сухие губы. «Бесполезно себя оправдывать». И вздыхает, тем самым обращая на себя внимание. «Я уже это сделал. Я сделал это и не жалею». Пустой магазин начинает наполняться патронами. Первая пуля пущена в оборот. — Вздыхаешь, — невзначай говорит Юнги. — Думаешь. — А что мне остаётся? — он облокачивается плечом о боковую дверь, не отрывая взгляда от проносящихся точно в киноплёнке зимних улиц столицы. — Без понятия, ты меня в свои дела не посвящаешь, — водитель усмехается, делая поворот направо. Управление, как у танка — тяжёлый и грузный, надо сто раз провернуть руль, чтобы развернуть старую карету. — Не начинай, я не настаиваю. Мы друг друга не знаем, все дела. Как насчёт того, чтобы решить эту проблему? Чимин улыбается, но делает это слабо, почти не искренне. Он не прочь занять время разговором, если тот не будет излишне вдаваться в детали его жизни. — Давай попробуем. — Сколько ты живёшь здесь? Раз говоришь, что тоже недавно обосновался. — Недели две, наверное. — Две недели? Чёрт, я думал, пару месяцев точно есть. — А ты? — Год где-то. Ну, я жил до этого жил в Кливленде, месяца три, но там вообще ловить нечего, нищета одна. Потом нашёл эту красную красавицу, а там оказался в Филадельфии случайно. — Случайно? Это не перепутать подъезды в доме. — Там точно была какая-то дикая тусовка. Я не помню, если честно, — Юнги позволяет себе улыбнуться. — У меня было несколько знакомых, я и в Кливленде занимался машинами в мастерской у одного парня. Один из клиентов хотел сдать тачку на металлолом, а мне она понравилась, не знаю, чем, говорю же, ломается постоянно, ещё и на механике, в семнадцатом-то году. Но она была на ходу, да и тот чувак отдал практически за даром. Грех отказываться, я тогда не был особо при деньгах. В Филадельфии получилось немного решить эту проблему. В Вашингтон само собой получилось перебраться, увидел объявление, что мужик шиномонтаж продаёт, и решил к чёрту, буду брать. Все накопления потратил. — Окупилось? — Вполне, здесь платят больше. Я тут сам два месяца тусуюсь, всего не знаю. — Ты знаком с Чонгуком? — он решает использовать шанс и продолжает заваливать парня вопросами. Он помнит, как тот спокойно, без уточнений и пауз, назвал имена его новых знакомых. — Его многие знают, по телеку же крутили. А он весь татуированный, всё равно выделяется. — Джин — тоже здешняя знаменитость? — Тот бар — разве не его? Я там частенько останавливаюсь. — Понял. — Или ты спрашиваешь меня про его дела? — он хмыкает. — Мне это не интересно. Я что-то слышал, но в подобное не ввязываюсь. — Ты предположил, что я с ним заодно. — Предположил, не утверждал же. Тебя это коробит? Значит, я оказался прав. — Не знаю, в чём ты считаешь себя правым, но спешу тебя расстроить. Чонгук просто оказался в нужном месте в нужное время, это не имеет к Джину никакого отношения. — Разъяснили, — он соглашается не касаться этого вопроса вновь, делает выводы про себя, молча. — У тебя ведь тоже были причины улететь из Кореи, да? — Да. Причины есть — у них обоих. И оба решают их не разглашать — так, словно заветные слова, произнесённые вслух, станут моментом роковыми и решающими всё. Рушащими — все стены, все преграды и дороги. Они не должны быть озвучены. Недосказанность душит обоих, имеющие за своими спинами свои истории жизни, и если Чимин знает свою, то становится интересно, что за ветер свободы привёл себя такого уверенного в себе парня, как Мин. Он не знает. Да и, признаться честно, до конца он не знает и собственную жизнь — он до конца не знает, что за человека он хоронил несколько месяцев назад, как и собственные чувства по отношению к ней. Он винит её в своих бедах, стараясь говорить рационально, а не зовами сердца, и даже так у него не получается ненавидеть её. Он не знает, кого должен ненавидеть — её личность остаётся ему неизвестной. «Я узнаю. Узнаю, обязательно. Ты обвела меня вокруг пальца, чертовка, но я тоже умею быть настойчивым». Иначе бы он не был сейчас в живых. Твердолобость и желание познать неизведанное — единственное, что продолжает его держать на ногах. Ну, или на колёсах старой модной машины. По крайне мере, так было до тех пор, пока они не подъезжают к кирпичному зданию и не паркуются аккурат у входа в ломбард — яркая вывеска светится неоном и привлекает к себе внимание. Чимин без слов покидает автомобиль, осторожно закрывает дверь, — он знает, как водители подобных агрегатов брюзжат из-за сильного стука, — на ходу достаёт из уха серьгу и немного очищает её от грязи пальцем. Заранее нащупав в кармане паспорт, он делает короткий вдох и проходит внутрь. Помещение встречает его запахом старых книг и звонок колокольчика. — Здравствуйте, — глаза быстро находят оценщика. Пожилой мужчина лет семидесяти, с круглыми небольшими очками, седой бородой и ясными голубыми глазами — точно линзы, встроенные в тело для выполнения работы. — Добрый день, молодой человек, — у старика был приятный голос, немного осипший и хриплый в силу возраста. — С какой целью пришли? — Я бы хотел продать серьгу, — он кладёт серёжку на протянутую раскрытую ладонь. Его дряблая кожа покрыта глубокими морщинами и золотой пылью. — Она из платины, с рубином. Но у меня не комплект. — Ну, платина-не платина, это мы сейчас проверим, — в его голосе отсутствует недовольство, он произносит слова с улыбкой. — Плохо, что не комплект. Хотя сейчас, наверное, модно у молодёжи одну серёжку в ухе носить. — Наверное, да. Может, Чимин и относится к группе молодых и горячих, но отсутствие второго украшения не ограничивается простым модным явлением, это — последнее, что у него осталось от погибшей девушки, которая тогда так и не вставила вторую серьгу в ухо. — Сейчас посмотрим. Он стоит в стороне, чтобы не напрягать, но продолжает наблюдать за процессом оценки. Пожилой мужчина под лупой рассматривает украшение, вертит её в пальцах и проверяет на наличие царапин и сколов. Несмотря на поражение огнём, ювелирное изделие выдержало испытание огнём и осталось невредимым. Он не хочет вспоминать, как после вычищал с граней кровь и обгоревшие куски плоти. — Да-а-а, Вы правы, молодой человек, настоящая платина, девятьсот пятидесятой пробы, — он убирает от себя лупу и кладёт украшение на весы. — Рубин тоже. Аккуратная огранка, три карата. Прозрачный… Не сказать, что он сильно разбирается в подобных вещах, но, очевидно, изделие имеет свою ценность — Чимин помнит, сколько оставил тогда денег в ювелирном магазине. Говорить о своём незнании является фатальной ошибкой, а потому он продолжает хранить молчание, выжидая, что следом скажет пожилой оценщик. — Плохо, что второй нет, — повторяет вновь мужчина. — Изделие простое, но камень очень крупный, огранки мало, а платина на рынке хорошо ценится. Продать хотите, значит… Ну, по моим примерным оценкам, я могу заплатить Вам за него полторы тысячи долларов. «Полторы тысячи долларов? Неплохо за одну серёжку без комплекта. Хотя бы месяц я смогу немного взять контроль над своей жизнью». И это радует — осознание, что ситуация, пусть и совсем скромно, начинает обратно возвращаться во власть его рук. — Меня устраивает. — Отлично. «Хорошо. Хорошо, Чимин, не плохое начало. Пусть так, пусть сначала будет так. У меня наконец-то появятся деньги, я смогу некоторое время свободно передвигаться и покупать еду. Я не могу жить вечно в ресторане, мне нужно жильё. Чёрт, надо подумать…». Он в прострации достаёт при просьбе паспорт и показывает пожилому оценщику. «Мне необходима помощь Джина. Он не многое знает о ней, но у него есть связи и люди, которые помогут мне узнать остальную информацию. Он сказал, что с документами помог Намджун, может, в его власти проворачивать махинации с иными документами? Если я собираюсь здесь задержаться, мне надо вертеться. Не помешало бы слетать в Корею, в больницу сходить… Нужен загранпаспорт. Они мне его не предоставили, почему? Раз они способны за одну ночь восстановить другие документы. Что-то в этом есть, всё не просто так». И ровно в такой же прострации забирает поданные наличными деньги. Стодолларовые купюры в ладонях наполняют грудь спокойствием. Ощущение, что теперь он не целиком зависим от стороннего благородства, дарит чувства контроля над ситуацией. Он благодарит старика, — махинация обмена ценностями прошла довольно быстро, — прячет деньги в карман пуховика и выходит из ломбарда. На улице стоит Юнги, приперев боковую дверь своим телом, с зажатом между зубами тлеющей сигаретой. — На, — Мин протягивает ему открытую пачку с никотиновыми палочками. — Спасибо, — Чимин — парень скромный, но отказываться не смеет. — Ты свою серьгу решил сдать, да? Удачно? — Да, вполне, — он сжимает в кармане пачку денег, боясь, что в любой момент деньги могут исчезнуть. — Полторы тысячи. — Полторы? Много. — Я их покупал где-то за пять, они дорогие. — Ты странный и стрёмный, — Юнги не готов затыкать свой рот, будучи слишком щедрым на комплименты. — То есть две недели назад ты рассекал на Камри, радовал себя побрякушками за пять тысяч долларов и жил свою лучшую жизнь, а сейчас ходишь с побитым лицом в незнакомой стране и сдаёшь всё ценное в ломбард, чтобы деньги появились? Твою мать. — В Кляйне же, верно? — Точно, — парень усмехается. — Тогда всё нормально. Чимин позволяет себе посмеяться тоже. Он понимает, как абсурдно и бредово это выглядит со стороны, даже не отрицает комичность и иронию ситуации. Смеяться — то единственное, что ему остаётся делать после случившегося. Всё слёзы он успел пролить за короткими истериками. «У меня есть деньги… Чёрт, наконец-то». Он радуется мысленно, про себя, чтобы не делать сегодняшнюю встречу ещё более странной. «Их надо потратить с пользой… Надо что-то придумать. С какой главы начинается твоя история, Валери?». Они одновременно выкидывают докуренные сигареты и садятся внутрь. «Надо начать с того, с чего начал я. Деньги. Ты хотела заработать денег, Валери». Всё сводится к одному — выживанию, каким-то боком ставшим проблемой в современном образованном мире. — Куда держим путь дальше? Тебя обратно отвезти? Чимин не пропускает через себя слова Юнги, уединившись с мыслями. «Джин говорил название клуба. «Eloquence»? Да, точно. Он работает сейчас? Название могло измениться. Надо узнать адрес, чтобы быть точным». — Эй, ты слушаешь меня вообще? Он также молча достаёт новый телефон из кармана и вбивает название модного заведения с уточнением города в поисковик. Мысленно он сомневается, что найдёт нужную ему информацию, учитывая то, как подобные дела стараются быть скрытными, однако только зарождающиеся сомнения тут же развеиваются, когда в экране телефона всплывают нужные данные. Под предполагаемым адресом сразу всплывают новостные заголовки о новом открытии здания, кричащие лозунги о сильном пожаре, даты публикации отсылают к событиям двухлетней давности. «Здание было сожжено». Горькая усмешка трогает пухлые губы. «Ты таки не смогла сбежать от огня, дорогая». Горячее пламя настигло её даже тогда, когда она полностью вычеркнула себя из этой жизни и написала себя на новой странице заново. Кажется, судьба, действительно, не сомневается в существовании правил собственной власти. И если это действительно так, как и то, что Чимин оказывается в таком состоянии здесь и сейчас, эта самая судьба — настоящая сука, бьющая больно и без тени сожаления. «Но здание сейчас в работе. В нём есть ночной бар. Открытие на месте прошлого борделя? Интересное совпадение. Не может быть всё просто так… Думай, думай, думай». — Ты опять в прострации своей? «Джонатан говорил, что у неё было достаточно много девушек под своим крылом. Раз она по каким-то причинам сбежала, не могли же они разом исчезнуть? Они все должны были куда-то направиться и продолжать жить дальше. Они вполне могли продолжить заниматься тем, чем и занимались. По крайней мере, часть из них точно осталась там. Сара говорила, что её могут знать ровесницы, девушки лет тридцати, может, чуть старше. Этот бар располагается том же месте, что и прошлое её пристанище… Надо что-то делать. Путь к истине должен проложить я сам». — Я тебя сейчас из машины выкину. — Едем, — произносит он резко спустя длительное время молчания. — Наконец-то, — Юнги устало вздыхает и заводит автомобиль. — Куда? — В бордель. Следом за одной тишиной наступает вторая — неловкая, напряжённая, громкая. Кажется, мимо проходящий мужчина поперхнулся своим тыквенным латтэ, а пробегающая перед фарами собака демонстративно повернулась своим грязным задом. Даже снег словно сбавляет свои скорости и прекращает сыпаться на людей рождественным настроением. Да и само настроение меняется с меланхоличного спокойствия на бесконтрольный хаос — резко, быстро и болезненно. — Куда, блять? Лучше вопроса и не придумаешь, чёрт возьми. — Выходи из моей машины и забудь нахуй мой номер телефона, — но Мин, противоположно собственным словам, не спешит его выгонять — он продолжает спокойно сидеть за водительским сидением, держа руки в карманах зелёной парки. — Нет, подожди. Давай обговорим ситуацию ещё раз, окей? Две недели назад ты покупал цацки за пять косарей, давил на газ своего грёбаного Камри, а сейчас, избитый и несчастный, носишь чёртов Кляйн, идёшь сдавать дорогущие брюлики, чтобы сходить в бордель? Увольте меня из этой жизни. — Я не за этим, — ни за что и никогда. Он достаточно увидел, чтобы не воспылать впредь от настроения подобных заведений. — Я, конечно, не знаю твоей жизненной ситуации, окей, допустим, но я не тупой. Серьёзно, Чимин? Нервный смех трогает обоих. — Я не могу объяснить, — Пак вздыхает. — Ты не прав. Мне действительно выйти? — он не будет спорить, в конце концов, Юнги услужливо согласился подвезти его, потратив личное время. Чимин уверен — он бы точно нашёл себе занятие пополезнее, чем сидеть сейчас и сопоставлять в голове пазлы из разных наборов. Наличие приличной суммы денег позволило бы ему вызвать такси. — Сиди, — он вздыхает. — Просто ответь — зачем? Я не собираюсь твою душу лобызать. — Лобызать? Отвратительное слово. — Не противнее того, что хочешь сделать ты. — Мне надо поговорить. — Со шлюхами не разговаривают, — улыбается. — Как правило. Один ты, такой особенный… Поговорить он хочет. — Ты явно знаешь, как с ними нужно обращаться, — у него получается сдержать нарастающий внезапный прилив крови, смешанного с чёрным негативом. Картины кровавого вечера продолжают мелькать перед глазами редкими размытыми кадрами. — Не интересно, — кидает он небрежно. — Не занимаюсь подобными вещами. — Сексом? — Чимин скромно улыбается. Специально. — Конкретно — с проститутками. Слова вызывают в нём непонятную странную радость. — Мы знакомы два дня, — продолжает свой диалог Юнги. — В какой момент наши отношения стали такими близкими, что мы заговорили о сексе? — и усмехается. — Делай, что хочешь. Куда? — Правда отвезёшь меня? — Твою мать, Чимин. — Спасибо. — Нет. Что угодно, но не благодари меня за это. — Ты очень выручаешь меня. — Как феечка Динь-Динь. Говори адрес. Чимин произносит адрес, указанный на странице браузера, и они продолжают «узнавать город лучше» в сопровождении крупного снега и запаха крепких сигарет. Юнги включает музыку в магнитоле, старые песни девяностых годов наполняют салон машины атмосферой. Чимин решает не раскрывать в дороге рот, пусть тот и наровится подпевать известным строкам. «Надо выстроить цепочку». Он прислоняется лбом к холодному стеклу. «Она сбежала два года назад. Значит, какое-то время она жила в другой стране, если её слова про то, что они живут в Корее полгода, не ложь. Упустим, это сейчас не самое важное. Она подстроила собственную смерть, как она это сделала?». Задача понять не кажется особенно ценной — это, в любом случае, её не уберегло. «Случилось что-то серьёзное, она перешла кому-то дорогу. У неё могло быть много врагов. Конкуренты, просто недруги, она могла кого-то обидеть. Как Мистер Руди. Он заплатил огромные деньги, чтобы отыграться на мне вместо неё. Чёрт…». Почти воет — от усталости, беспомощности и тоски. «Почему ты оставила меня?». В носу начинает щипать. «Неужели ты хотела, чтобы я сейчас страдал? Я лью из-за тебя слёзы, Валери». Хочется курить — снова. «Ты не могла меня так подставить… Ты говорила, что я не достоин плохого отношения к себе». Но, оказывается, она врала так часто, ему и себе самой, что даже такие чувственные интимные слова подвергаются сомнению. «Я убил человека из-за тебя». Его руки всё ещё по локоть в крови — она не сотрётся, не отмоется и не испариться по истечении времени. Самый страшный грех, и он будет висеть на нём красным клеймом. Будет жить шрамом на его сердце и измывать душу до тех пор, пока от тёплого эфирного ядра не останутся чёрные угли. Он не жалеет. Но это не отметает внутренних терзаний. Лишать кого-то жизни оказалось просто физически и невыносимо ментально. Что побуждает людей и впредь измываться над собственным сердцем? Кто? — А-ах, — вздох срывается с непослушных губ. Юнги никак не комментирует резкие всплески чужих эмоций, он сам погружается в паутину из собственных мыслей и кошмаров, параллельно следя за дорогой. Снег приятно шуршит под резиновыми шинами. Слим Шейди из магнитолы желает в агрессивных рифмах жаркого вечера. — Приехали. Чимин, не выходя из машины, осматривает здание. Видно, что оно новое, недавно отстроенное — город современный, лицо страны, но старые стены выдают отсутствие прикосновений надёжных рук строителей. Вывеска бара «Bear+, baby» светится ярко-красным неоном, и интуиция будто подсказывает, что одним алкоголем это место не ограничивается. Он хочет в это верить. Он хочет верить, что постоянные хаотичные думы приведут его хоть к чему-то. Если он окажется прав — банальная удача, которая, на сей раз, решила повернуться к нему лицом. Он устал смотреть на безликую сильную спину. — Спасибо. Правда спасибо, Юнги, — и он искренне благодарен. Отношения с Валери и Энтони немного раскрепостили его для некогда однокурсников и новых знакомств. Он рад, что здесь, в незнакомом страшном месте, нашёлся человек, который поддержал его вопреки абсурдной ситуации. — Я вчера повёл невежливо с тобой, прости меня. — Да забей, я и не думал об этом. — Я очень благодарен за понимание, — он достаёт из кармана купюру, ценностью в сто долларов. — Возьми. — Тебе нужнее, нет? — Нужнее, — даже не думает отрицать. — Но это странно. Ты помог мне без лишних слов и оправданий. Ты прав, мы знакомы всего два дня, и тебе этого стало достаточно, чтобы войти в моё положение. Деньги — меньшее, чем я могу тебя отблагодарить. Эклипс явно же много жрёт, да? — Как танк, чёрт возьми, — усмехается. — И управление, как у танка. — Это на потраченное за дорогу. — Оставь себе, ловелас. Мне не нужны твои деньги. Просто ответь мне, почему именно сюда. Поговорить, ты не смеёшься надо мной? — Да, просто разговор. — Почему здесь? — Есть причины. — Именно здесь? Другой бордель не подошёл бы? Чем этот отличается от остальных? — Не знаю. Ничем, наверное? У этого я сразу нашёл адрес. Как думаешь, это правда может быть просто бар? — Да сразу видно, что нет. Это проверка? Ты сам первым делом решил ехать сюда. Тебе что-то известно. — Тут раньше было заведение, которое занималось подобным, но оно сгорело два года назад. Здесь вычитал, — он трясёт телефоном. — Два года назад? Ну, меня здесь ещё не было, не в курсе, — он гасит мотор и вытаскивает ключ зажигания, пряча его в кармане. — Пошли. — Пошли? Ты со мной? — А ты доверяешь подобным заведениям? Нет. Совсем. Он вообще никому не доверяет. Но это не отменяет искреннего удивления. — Ты же сказал… — То, что ты делаешь, пиздец, как странно. И ты странный. И стрёмный. Это явно что-то незаконное, — он снова достаёт сразу две сигареты из пачки. — Не впервой… Здесь каждый крутится, как может. В Корее, может, я и бы начал шарахаться от тебя, но не здесь, — усмехается. — Америка, блять. — Страна возможностей? — И свободы, ага. Каждый понимает эти слова по-своему. — При всех твоих недостатках… — Юнги. — Ты не кажешься плохим, — продолжает он. — Может, ты где-то потерялся, сбился с пути. Сам себя наставишь, я ничем не смогу помочь. Подвезти и покараулить — дело не сложное. Но не смей меня в это вмешивать. — Я и не думал. «Он знал с самого начала, что я повязан в этом дерьме. Бесполезно оправдываться и делать вид, что он не прав. Я просто не буду говорить ему подробностей. Он довольно спокойно говорит об этом, учитывая, что он просит не вмешивать его. Это нормальное желание, но неужели ему не страшно?». — Тебя это пугает? — он решается спросить прямо. — А кого не пугает? Даже головорезов это должно пугать. Если не пугает — это либо враньё, либо травма. Головы. Понимаешь, да? Только наглухо отбитые люди не будут бояться. Жить хотят все, а если не хотят, то в добрый путь, как Камикадзе. Это проблемы, ограничения и отсутствие возможности спокойно дышать, зачем оно мне? — он меланхолично рассматривает ясное небо, пуская в лучи солнца табачные облака. — И при этом ты помогаешь мне, — Чимин аккуратно подходит к нему и встаёт рядом, также устремляя взгляд на голубой небосвод. — И при этом помогаю тебе, — соглашается. — Я не знаю, зачем. Чутьё? Как будто ты не собираешься творить дерьмо. Ну или, по крайней мере, не во вред другим. Ты полный псих, — усмехается, — но не кажешься мне жестоким. Я могу ошибаться. За свои косяки я сам отвечу. Нет, скажи, ты правда просто поговорить? Никаких оргий с моим участием? — Юнги. — Я на всякий случай. — Ничто не мешает мне лгать, верно? Чимину отчего-то начинает нравится тонкая нить их разговора. Несмотря на моральные терзания и зацикленный круг из мыслей, с каждым новым оборотом заставляющие ненавидеть себя только сильнее, ему приятно с ним общаться. Возможно, тактика отмалчивания и полного закрытия от общества в себе самом не канает ситуации — не иначе, как разговорами, он сможет что-то выяснить. Страшно, но ему пора перестать бояться. Бездействие и недомолвие приведут к большим бедам, чем длинный язык. Общение с людьми — утомительное занятие. Но окружающие его люди делает этот процесс менее энергозатратным. Простое везение — как и факт, что он всё ещё живой. Хорошее стечение обстоятельств и банальная, глупая удача. Он должен был умереть в розовой маленькой комнате с противными запахами клубники и секса несколько дней назад. Но он здесь. Здесь и сейчас, на свободе, без скованных за спиной рук стальными тяжёлыми цепями, вдыхает в себя никотиновые пары и болтает с малознакомым парнем насчёт его собственной легитимности. — Значит, буду сам виноват. Проглядел, — и выкидывает смятый фильтр в снег. — Идём? — Да. Юнги кажется странно надёжным. Он принимает его поддержку, и они вдвоём заходят внутрь. Заведение, подобное множеству других, встречает их резкими сладкими запахами — помесью женских приторных духов и алкогольных коктейлей. Убранство внутри, пусть видимо не отсылает к возможному ответвлению бизнеса, своей цветовой гаммой и атмосферой побуждают к раскованности и задают лад возбуждение, которое место способно удовлетворить. Клубная музыка, состоящая из разных вариаций ремиксов на известные хиты, вызывает рвотные позывы, от трущихся друг об друга танцующих тел сразу бросает в пот. Они вдвоём снимают куртки — становится жарко. Физически, ментально. Горячие женские тела с обнажёнными участками кожи вызывают чувства, граничащие с мерзким послевкусием и лёгким возбуждением. Картины рокового дня продолжают преследовать тяжёлыми воспоминаниями, но он не может оставаться равнодушным от вида мягких грудей и подтянутых ягодиц. Интимные места едва прикрыты ненадёжной одеждой, так и наравящейся подняться выше. Людей было немного — все они, довольные и пьяные, танцевали под тихие биты недалеко от барной стойки. Короткое наблюдение подтверждает догадки о лицемерии здешнего общества. — Куда нам идти? — Раз никого нет… Надо у бармена спросить. Подобная концепция прикрытия кажется куд более надёжной, чем прошлое заведение, в котором ему приходилось бывать. Они в паре подходят к барной стойке и обращают на себя внимание молодой девушки. Она умело крутит в руках шейкер, разливая по расставленным стаканам ядрёную смесь. — Здравствуйте, — Чимин начинает разговор первым. В конце концов, идея завалиться сюда лежит целиком на его ответственности. — Добрый вечер, — её голос звучит мягко и нежно. — Решили, что будете брать? — Э-эм, нет, — тянет он неуверенно. «Чёрт, как спросить? Вот так прямо? Дерьмо, надо было продумать этот момент». — Нас интересуют услуги другого характера, — Юнги встречает в их разговор, нарушая затянувшееся молчание. — Или мы не по адресу? Она недолго их сканирует — внимательный взгляд светлых глаз исследует наружное и самое сокровенное. — Я поняла, — произносит девушка спустя несколько мгновений тишины. — Охранник проводит Вас до нужного места. — Я останусь тут, — Юнги садится на высокий стул и кладёт куртку себе на колени. — Ты на машине, не пей. — Колу зеро? — Если только её, — Чимин улыбается. Краем глаза он видит приближающегося охранника, амбала под два метра ростом, который идёт точно в их сторону. — Спасибо, Юнги. — Трахайся быстрее. Он идёт следом за широкими шагами мужчины, мысленно отмечая начерченный смокингом путь. Ключ-картой он открывает дверь, совсем неприметную в тёмном углу зала, проходят небольшой коридор с множеством других таинственных дверей и направляются к лестнице, идущей вниз. Опять подвал — пропасть, низменность, дно. Тело невольно передёргивает от неприятных воспоминаний. В здании было жарко, но он снова накидывает на себя куртку, не в силах взять контроль над слабым телом и неокрепшим духом. Он делает несколько глубоких, но тихих вздохов, чтобы собраться. Тяжело. Тяжёлый воздух, тяжёлое сердце, тяжёлое дыхание — невыносимо. Он точно спускается в самое сердце Адового кольца, сам бросается всеми душой и телом в рабство дьяволу, от которого совсем недавно бежал. История будто повторяется снова — чёрные стены, цокольный этаж, голые тела и несчастье на красивых молодых лицах. «Тут нет добровольных». В глотке налит горячий керосин. Поднеси спичку — вспыхнет голубое марево. Но он старается держать себя в руках — это приходится делать, когда они доходят до конечной точки. В конце узкого коридора их встречает девушка, за её спиной тоже находится закрытая дверь. Слабое тело Чимина зажато между двумя проницательными взглядами. Это не способно сломать его — уже. — Добрый вечер, молодой человек, — девушка, или даже женщина лет сорока уважительно склоняет голову. Чимин отвечает ей взаимным жестом — демонстрация лояльности проходит удачно. — Как мы можем удовлетворить Ваш интерес? «Надо нормально сформулировать идею. Это место кажется более цивильным». — Я бы хотел провести вечер с девушкой. Часа, думаю, будет достаточно. Опытной, лет тридцати пяти, внешность не имеет значения. — Касаемо дополнительных пожеланий? Классический вариант включает в себя только прикосновения и вагинальный секс. Вы можете разнообразить времяпровождение анальным сексом, кунилингусом, минетом, дополнительными ласками. «Нет, нет, нет. Ничего из этого. Мне ничего не нужно». Лицо продолжает сохранять спокойное выражение лица — тело поддаётся, но с большим трудом. — Вы обязаны озвучить свои требования сейчас, в процессе Вы не имеете права что-то менять. «Тут всё так контролируется… Наверное, так и должно быть. Всё зависит от условий? Только на таких основах девушки идут сюда? Я не понимаю… Не хочу понимать». Подобный жизненный выбор не становится от этого менее мерзким и страшным. — Думаю, классического будет достаточно. Я не буду переступать грань. — Я Вас услышала. Подождите, пожалуйста, я найду свободного человека, — женщина скрывается за дверью, которая тоже открывается с помощью специального пропуска. «Она их сутенёр? Или просто встречает клиентов? Здесь, кажется, можно узнать номера телефонов. В том месте Мистер Руди никого не отпускал от себя, он боялся, что они сбегут, его сдадут. Здесь всё держится на простом доверии». Что не делает ситуацию легче. Одни мысли замещаются другими, когда женщина возвращается обратно. — Есть свободная девушка, время — один час, цена — триста пятьдесят долларов. Двести Вы оплачиваете сейчас, остальную часть — по окончанию. «Триста пятьдесят долларов? Так дорого…». Конечно, он осознаёт на трезвую голову, что проституция — как один из самых доступных способов заработать быстро большие деньги, однако только сейчас, на своей собственной шкуре, он пропускает через себя это удивление. Триста пятьдесят долларов за один час секса кажется космической и даже смешной до истерии ценой. Подобные риски в лице заболеваний и быть изнемождённой в процессе стоят того? Нет, не стоят — столько. Дороже. Они готовы жертвовать собой за большую сумму денег. «Всё упирается в них». Деньги, деньги, деньги. Главное оружие капиталистов и единственный враг, способный невинного ангела превратить в беса с кровью по локоть. — У меня наличными. — Очень хорошо. Он достаёт две стодолларовые купюры и протягивает женщине, которая прячет их в какой-то папке, снова открывает дверь с позволением парню пройти дальше. Охранник уходит, дверь за ними закрывается, его ведут по длинному широкому коридору в одну из множества комнат. На золотом номере «двадцать три» они останавливаются, дверь в помещение оказывается открыта. — Девушку зовут Мишель, обращайтесь к ней так. Просим Вас воздержаться от рукоприкладства, оскорблений, съёмки и дополнительных услуг, за которые Вы не заплатили. В противном случае, я буду вынуждена позвать охрану. — Я Вас услышал. «Спокойно. Просто разговор. Я должен просто поговорить с ней. А если она её не знает? Но Валери была достаточно популярна в этих кругах… Мне нужно больше конкретики». Он проходит внутрь комнаты, дверь за ним закрывается за ключ. «Господь, я не прошу многого». Место, совсем не подходящее для обращения к Отцу, становится его личным храмом. «Я просто хочу знать. Я хочу знать, кто и что испортило мою жизнь, которой ты меня наградил». И которая, вопреки святым промыслам, едва не оборвалась. — Привет, — незнакомая девушка, именуемая как Мишель, встаёт с кровати и направляется к нему. — Какой хорошенький, — она тихо хихикает. Несмотря на возраст, у неё был достаточно высокий и милый голос. — Как я могу к тебе обращаться? — Джимми, — он сомневается, что простая девушка-эскортница может пожаловать в кабинеты к федералам с подробным доносом его личности, однако он решает осторожничать и не говорит ей своё настоящее имя. — Джимми, — она смакует фальшивое имя на языке, пухлых влажных губах. Её тёмные густые волосы подобают львиной гриве, взгляд — точно дикая кошка, а формы аппетитные, мясистые и мягкие — она охотилась на невинных оленей и с удовольствием употребила сырое мясо на ужин. — Не скромничай, — она подходит вплотную, обжигает его лицо своим тёплым сладким дыханием, берёт его руки в свои и кладёт на нежные широкие бёдра. — Мамочка позаботится о тебе. «Чёрт, чёрт, чёрт». — Н-нет, подожди, — он трясёт головой. — Подожди… — Чего ждать? — белоснежные зубы кусают нижнюю губу. — У нас всего час, мой хороший. Мой милый, мой… — Зузанна Новак, — действительно, она права — у них есть всего час, и именно поэтому он решает не тянуть. Пытаться объясниться и деликатно донести цель своего визита кажется бесполезной тратой драгоценного времени. — Знаешь её? Мишель тут же теряется, её яркие накрашенные глаза метаются из одной стороны в другую, она делает несколько шагов назад и смотрит на парня нечитаемым рассеянным взглядом. Чёрное кружевное бельё в момент перестаёт казаться сексуальным, красная мокрая помада кажется лишней и ненужный, и вся она — будто лишняя, не на своём месте, не здесь. Её нет рядом с ним. Простого упоминания заветного или злосчастного имени становится достаточно — кислород перекрыт, дыхание сбито, внимательность нарушена. Тело будто становится меньше, и девушка, такая горячая, большая и желанная, кажется такой маленькой, несчастной и одинокой. — Я… — голос теряет все озорные нотки вместе с возбуждением. — Я не знаю, где она. Что тебе нужно? Как ты узнал? — больше спрашивает о самой себе. — Она умерла. Слова — лезвие точёного ножа, и режет он по мягкому до переплетающихся мышц, крепких толстых костей. Режет насквозь, режет быстро и больно. — Умерла… — Её убили. Он видит кристаллы в её светлых зелёных глазах. Белая кожа становится ещё белее. — Убили? — шепчет себе под нос. — Убили… — и улыбается — с лаской, тоской и горечью. — Разве это возможно? «Об этой ауре бессмертия говорил Чонгук?». Его слова подтверждают все те, кто знал её. «Она едва произносит слова… Не может поверить». И это неприятно удивляет — люди готовы верить в полтергейста, но не её гибель. Чимин, ставшим этому свидетелем и жертвой, не даст себе совести лгать. — Кто ты? — спрашивает девушка тихо. Она отходит назад и грузно садится на кровать, обнимая себя руками. Холодно — им обоим. Их тела, должные разогреть эти стены до максимальных температур, мёрзнут и дрожат. — Друг, — он подходит к ней не спешными шагами и садится рядом. — Свидетель. Жертва. — Ха-х, — усмехается. — Жертва… Очень на неё похоже. — Ты была с ней знакома? — Да, недолго, — на его благо, она спокойно отвечает на вопросы. Кажется, предаться воспоминанием делает её сердцу приятно. — На начале пути мы были вместе. Зузанна, неужели ты правда… Ох, — она понуро опускает голову. — В твоём голосе звучит тоска. Скучаешь по ней? — Мы давно не виделись и не общались. Очень давно, — вздыхает. — Больше десяти лет назад. «Её слова совпадают с тем, что говорил Джин. Он встретил её, когда ему было двадцать четыре». Такие крохотные совпадения даруют небольшую надежду. — Вы были в одном борделе? — Да… Когда-то, — улыбка отражается на пухлых и влажных от блеска губах. Густые чёрные ресницы прячут полный грусти взгляд. — Это была наше и последнее место. Потом наши дороги разошлись. Я…Ах. Я ушла от неё. Ушла, потому что испугалась… Потому что мне было страшно. Очень страшно. Я была не уверена в том, что она делает, пусть и знала подсознательно, что она справится. Знала, но я не могла… Мне нужна была стабильность. Я должна была быть уверена, что заработаю. У меня был маленький ребёнок, — её пухлые пальцы нервно заламываются. — Мне нужны были деньги. Как и ей, как и многим другим. Но она думала по-другому. Она хотела власти, менять какие-то порядки. У неё была своя картина идеального мира, и она старалась воссоздать его вокруг себя. — Получилось? — Да, — её эмоции похожи на гордость. — Я пожалела, что покинула её, что не поверила в её силы до конца. — Ты могла вернуться. — Нет, не могла, — но её голос лишён злости и любого негатива. — Она никогда не давала второго шанса. Никогда не прощала, никогда не принимала человека назад. «Со мной было иначе…». Он всё ещё помнит её поцелуй и слова отторжения, которые, противоположно множеству речам, не стали точкой невозврата. Чимин не сдался, он пытался достучаться снова и у него получилось. Только у него? Это кажется таким абсурдным, ненужным и ложным. Она прошла через стольких людей, держала при себе сотню женщин, имела опасные связи со множеством головорезов — и только он, несчастный невинный студент, растопил её холодное сердце? Бред. Этого не может быть. «Эта Мишель может многого не знать». — Ты не можешь знать наверняка. — Я только слышала, это был довольно громкий скандал… Кажется, у неё был разлад с Коко. Ты, наверное, не знаешь… Она была её близкой подругой и помощником. «Коко… Джин упоминал её имя». — Которая китаянка? — Да… Верно. — Эти слова делают тебе больно? — Н-нет, совсем нет. Может… Это от зависти? Ах-хах, — она давится неловким наигранным смехом. — Вероятнее всего… Я не должна завидовать. Я просто знаю, что у них был очень сильный конфликт, и Коко — единственный человек, которого она смогла простить и принять обратно, даже не выгнала. А она убивала таких, она никого не щадила. Как, собственно, и Коко, — усмехается. — Они спелись на этой ноте. Они обе… Звери. — Что они сделали, почему ты так говоришь? Мишель быстро смотрит на настенные часы. — Пятьдесят минут… — Пожалуйста. — Я постараюсь.

***

— лето, 2005-й год.

Табачный туман тонкими лоскутами растирается по заполненному девушками залу, проникая в покрытую маслом кожу, в поражённые крэком лёгкие. Тишина, охраняемая слабыми потасканными телами, нарушается кашлем и шумом из кабинета. Что-то глухо бьётся о твёрдую поверхность, и эта вещь невероятно злит мужчину, голос которого скачет на децибелах от гортанного рычания до визга на высоких нотах. Они не смеют произносить слова вслух, прерывать чужую истерику, попытки скрасить неловкое молчание забавными диалогами — страшно. Страшно, что этой самой вещью, с таким усердием пытающуюся сломать на части, могут стать они сами. Да и эта вещь — живой человек. Такая же девушка, как и они. С крепкой головой и стальными, словно старые мечи нервами — за всё это время не произносит и звука. Но все знают, она в сознании — слышит, видит, чувствует, живёт. Всё ещё живёт. — Ненавижу! Ненавижу, блять, тебя! Тварь, тварь, тварь, блять! Когда же, — стук, — ты, — ещё один, — блять, — заключительный, — сдохнешь! Сдохни, блять! Ненавижу! Уродина! Проваливай! Проваливай нахуй! Поросячий визг режет слух, грохот открывающейся двери на секунду останавливает сердце. Они, прикрытые полупрозрачной занавеской, вжимают голову в плечи и отворачивают взгляд, чтобы не нарваться на неприятности. Девятнадцать девушек — достаточное количество, чтобы своим числом, агрессией и истерией придавить чужую на корню. Но они все, слабые и испуганные, продолжают сидеть в тишине, курить тонкие сигареты и снюхивать с круглого низкого стола белый порошок. Тонкие дорожки оставляют после себя мутные следы — ими испачкана вся деревянная поверхность, героиновая пыль впиталась в тонкие прожилки древесины. Они слышат приближающиеся шаги на каблуках, тела немного расслабляются. Она всё ещё была жива. Она идёт к ним на своих двоих и дышит прокуренными никотином лёгкими. — Зуз… Избитое окровавленное тело устало падает на диван. Всё её красивое лицо залито красным, красивую худобу поганит опухлость гематом, а ясные голубые глаза, смотрящие в зеркала души, залиты соком лопнувших капиляр. Костяшки на ладонях стёрты в мясо — они пульсируют, булькают и болят, на неё невозможно смотреть без подступивших к векам слёз. — Нормально всё. Дайте сигарету. Протягивают почти все — каждый по одной. От подобного внимания к себе она заливисто смеётся, и её пухлые губы разрезаются в страшной улыбке. Она подхватывает тонкую папиросу Winston с ментолом и позволяет рядом сидящей азиатке поджечь фитиль. Только она, чёртова китаянка, разделяет с пострадавшей спокойное выражение лица. И вторая, сидящая немного поодаль, не скрывает своего раздражения. Остальные семнадцать красавиц питаются общей эмоцией — страхом. — Зуз, ну зачем… Ну зачем ты его провоцируешь? Господи, — одна из них со слезами на глазах находит влажные салфетки и подсаживается ближе к ней, чтобы обработать пульсирующие раны и стереть с лица горячую кровь. — Я сама, — она грубо отбирает у неё пачку салфеток. — Не надо меня жалеть. Совсем страх потеряли? — и осматривает их с эмоцией, граничащей с презрением. — Себя жалейте, меня не надо. — Зуз, милая… — ласково произносит другая девушка. — Когда-нибудь он не сможет остановиться. Он убьёт тебя. Зачем ты так с собой? — Повторяю — себя жалейте. Или вам всем так оттрахали мозги, что вы все разом отупели? С утра нормально всё было. Просыпайтесь, дамы, и прекратите меня раздражать, — никотиновые облака стелят пол мягким ковром, они выходят из её гортани вместе со сгустками крови. — Действительно, зачем вы её жалеете? — сидящая с недовольной мимикой девушка подаёт свой тягучий низкий голос. — Слёзы ещё льёте из-за неё. Она же чёртова немка, наследница нацистов, а они любят, когда их вздёргивают побольнее. Верно, Зузанна? — Дрю, что ты такое говоришь… — со страхом лепечет наивная дурочка. — Ты, блять, абсолютно права, — а Зузанна только и рада. — А знаешь, что ещё делали нацисты? Травили людей в газовых камерах и резали их тела на эксперименты. Станешь моей подопытной, Дрю? Ты удивишься, когда увидишь свой мозг размером с орех. Я поставлю его в стекло и напишу снизу: «Остатки разума безмозглой шлюхи, которая пошла скакать по членам, не закончив школу». Для детей, чтобы точно знали. — Девочки… — Отстань ты от них. — Коко, ты-то куда? — У них юмор такой, — так называемая Коко скромно усмехается. — Две бляди-националистки, — она ладонями поправляет своё чёрное каре. — Экспортировать в Китай и на расстрел. — Ты гляди, Коко, действуй с умом. Мао Цзэдун уже давно коньки отбросил, он тебя не похвалит, — Дрю заливается противным смехом. — Она на короткой ноге со святым духом императора, — Зузанна поддерживает шутку короткими смешками. Подобное кажется обыденностью. Обмен колкостями заканчивается успешно. Они всегда так проводят вечера — за противным юмором, ядовитым сарказмом, смертельным порошком и никотином. Почему-то из них никто не употреблял алкоголь. Возможно, это из-за убеждений о сохранении хорошей фигуры. Сладкий порошок и сигаретный дым греют, когда помещение становится пустым — клиенты покидают место, клуб погружается в тишину, и только они, немощные и жалкие, наполняют глухие стены женским смехом. И кровью — всегда. И всегда — её. — Мне надо с вами поговорить, — голос Зузанны теряет свои озорные ноты. — С вами всеми. Разговор серьёзный. Моментальная реакция — все сразу обретают серьёзное выражение лица. Они знают, кого надо слушаться. Они видят в ней авторитет. Они его чувствуют. Они подчиняются. — Что такое, Зуз? — Вас устраивает ситуация, в котором мы с вами находимся? Условия, оплата, клиентская база. Начальник. Я спрашиваю всех. — Глупый вопрос, — лениво тянет Дрю. — Хоть с сарказмом, хоть без… Особенно — Мистер Спирит. Алкаш чёртов. — Он дурак. Головная опухоль. Не умеет держать вокруг себя людей — остались самые терпеливые и несчастные. От алкоголя, кажется, действительно иссыхает мозг. Два года назад он вёл себя иначе. — Он и два года назад бил тебя. — Было, за что, — и даже не отрицает. — А сейчас? Просто срывает на мне свои неудачи, которые не привык терпеть. У него всё валится из рук, он теряет хватку. Он никогда не был уважаемым человеком, но у него всегда была власть. Слышали? Один из его борделей закрылся. Скоро он потеряет всё. — И к лучшему, верно? — тихо произносит Мишель — специально, боится перебить, получить грозный взгляд. — Найдём что-нибудь получше… — Не надо искать, — она встаёт со своего места в полный рост. Высокая, статная — буквально возвышается над ними. — Надо делать. Строить самим. Ты нигде не найдёшь условия лучше, чем те, что создашь вокруг себя сама. — Зузанна. — Я озвучиваю это вам, потому что знаю, как это сделать, — стальной голос вкладывается в сознание прочным основанием. — Нет. — Я убью его. Я убью этого урода, всю его шайку и построю новое государство. Занавес, мать его. Вместо ширмы — стальная крепость, отделяющая одну реальность от другой. Беспокойств овладевает всеми. Беспокойство, страх и негодование. — Тормози, — Дрю теряет свою маску стервы. Её губы трогает истеричная усмешка. — Нет, нет, подожди. Ты серьёзно это говоришь, — не вопрос — утверждение. — Да. Я и Коко всё продумали. — Ты и Коко? Ха-хах-ха, смешно, смешно… Так выглядит демократия? Просто ставишь нас перед фактом? — Да. Ни тени сомнения. Раздражает. — Слышь, фюрер недоделанный. Что вы там продумали, мать твою? Профессиональными убийцами заделались? Ты говоришь страшные вещи, дорогая. Убить она его вздумала, ха-х. Смеешь произносить подобные слова в этих стенах? — конфликт начинает разжигаться. — С Коко они решили, блять. Вы не одни здесь находитесь. Думаете, без последствий обойдётесь? Просто убьёте, и сразу всё станет лучше? Грёбаная эгоистка. Сука, ты правда всё уже решила… — говорит и пытается поверить в происходящий вокруг бред. — Зря ты, Зузанна, это озвучила. Тебе надо было держать рот закрытым, чтобы у тебя что-то получилось. — О, думаешь, ваши длинные языки испортят мои планы? — она давит миловидную улыбку. — Коко, Айшет. Две названные девушки, хранящие за своими именами истории, точно по приказу генерала достают огнестрел. У Коко, изящной хитрой пантеры, уверенно зажат в ладони тяжёлый чёрный пистолет. Оружие в её руках сияет холодным матовым металлом, пальцы умело снимают оружие с предохранителя и направляют дуло на испуганных девиц. Айшет, лицемерно и грязно, поправляет платок на голове и держит немного дрожащими руками малогабаритный автомат АМБ-17. Её чёрный восточные глаза наполнены контрастами испуга и уверенности. Аллах, не сумевший уберечь её женскую долю от мучений, наделяет свою дочь мощным оружием для борьбы — за свою честь, за свою жизнь, за избавление от бесконечных терзаний. — Вы, вы чего? — даже такая наглая чертовка, как Дрю, поднимает руки. Многие девушки начинают тут же плакать, проливать по своим гладким розовым щекам нефтяные дорожки слёз. Тихо, без всхлипов, криков и возни, одно движение — они трупы. — Блять. Террористки ёбаные. Это ты, нацистка? Где ты это достала? — У меня есть не только «это». Хватит вооружить целую армию, чёрт возьми, — она усмехается. — Зря я это озвучиваю? Очень жаль, что ты так относишься к нашим отношениям. С недоверием, — она опасно щурит глаза. — Не хорошо, Дрю. — Именно поэтому ты наставляешь на нас оружие? — усмехается, но её смелости хватает только на развязные речи — руки по-прежнему подняты к небу, тело покрывается испариной, сердце бьётся мощными битами барабанов. — Ты… Ты чокнутая. Ты ненормальная. Айшет, разве твоя религия позволяет тебе браться за такое? — она обращает свой испуганный взгляд на девушку. — Это, вроде как, грех, нет? — Заткни свой грязный рот, тупая сука, — Зузанна давит довольную улыбку. — Не смей оскорблять чужую веру. Уберите, — две девушки, словно обученные войной солдаты, снимают их с прицела. — Что ты хочешь этим добиться? Дела свои вести? Или, как ты выразилась, построить своё государство? Настолько просто это звучит в твоей голове? Меня бесит твоя наивность. Ты не глупая, чтобы не понимать этого. Он сотрудничает со многими людьми, и даже если ты убьёшь его, то ты не сможешь избавиться от всех тех, кто к нему имеет даже косвенное отношение. Он является членом «Братства», ты не забыла учесть этот момент? Что тебе, блять, нужно? Последние слова звучат почти отчаянно, на грани срыва. Её не хватит надолго — охватит истерика, охватит с головой, будет погружать в чёрную бездну, на самое дно, где лёгким нечем будет питаться, где нет жизни, нет радости. Она просто хочет услышать ответ на свой вопрос. Он нужен им всем — иначе они пропадут. — Я хочу всё поменять. Хочу сделать то, чего никто не делал. Хочу прибрать власть к своим рукам и править людьми. Хочу делать своим людям хорошо. Хочу выпотрошить из этой системы всё самое грязное и собрать по-новой. Хочу снести фасад и возвести его заново. Хочу выжить из вас всю жизнь, чтобы подарить новую. Хочу вырезать у других возможность дышать и оставить их так. Хочу, чтобы нами восхищались. Хочу, чтобы это не было больно. Хочу, чтобы люди смотрели на нас и не желали прощаться. Хочу, чтобы мы въелись под кожу. Хочу, чтобы они, грязные жалкие мужчины, умоляли нас задержаться. Хочу, чтобы мы стали их первой и последней любовью. Хочу, чтобы её почувствовали вы. Слова дробятся на шрапнель и врезаются в тела колотыми ранами. Страх, неизвестность и недосказанность меняются простой тоской, на них всех одним мгновением наваливается усталость. — Звучит хорошо… — твёрдый голос Дрю становится необыкновенно тихим. — Но не зря даже народ, слабый и глупый, имеет право голоса. — Я никого не держу. Я добьюсь того, чего хочу, и вы поможете мне, а дальше — валите нахуй, если хотите. Похотью поглощена вся страна, она не ограничивается только этими стенами. Мне есть, куда вас пристроить, если вы не захотите следовать за мной. Считайте это актом моей добродетели — второго раза не будет. Захотите уйти все — проваливайте, но не смейте мешать мне, я всё равно сделаю это, даже если этот урод отправит меня на тот свет. Зря я озвучиваю? Кто-то хочет выслужиться перед хозяином и донести? — она осматривает каждую сидящую здесь безумным взглядом своих голубых ясных глаз. В синеве плескаются языки пламени, хаоса и разрухи. — Ну попробуйте, суки. Попробуйте перейти мне дорогу. Рискните. Рискните и будьте готовы нести за своё решение ответственность. Слова застревают в горле толстой костью. Страх — то самое спасение, которым хочется прикрыть дрожащие плечи. Слёзы подобают успокоительному лекарству. Разогретые сексом стены охлаждаются и превращаются в айсберги. Смертельный героин становится единственной надеждой пережить разбитое сердце.

***

— Она смогла как-то достать оружие, — рассуждает вслух Чимин. Они так и продолжают сидеть вдвоём на шёлковых простынях, питают кожу холодным воздухом и впитывают в память события недавнего прошлого. — Достать и пронести его на территорию борделя. — Мистер Спирит, действительное, последнее время вёл себя странно, у него были постоянные срывы. Возможно, она заметила это и решила использовать его нестабильное настроение в выгоду себе. А оружие… Я могу быть не права. Но она на протяжении долгого времени ездила на вызовы к одному человеку. У нас это не было распространённой практикой, ну, когда девушек вот так спокойно отпускают, но он платил большие, действительно большие деньги. Кажется, он был каким-то военным или типа того. «Джонатан упоминал это». Чимин напрягает мозговые извилины работать усерднее. «Похоронила двух любимых мужчин… Кто? Отец и этот военный? О них она говорила тогда?». Пазлы постепенно собираются в цельные фрагменты. — И… Что она сделала? К чему был этот разговор? — Предупреждение, — бросает Мишель тихо. — Ожидание. Я не знаю, как… Не знаю, чем она думала. Это кажется таким диким и нереальным. Знаешь, словно сцена из фильмов Тарантино. Всё в крови. Везде только она, только кровь, — её тело невольно вздрагивает. — Многие думали, что она задумала что-то грациозное, весомое большинство просто не поверило ей. Но, — усмехается, — что правда, то правда — никто её не стал сдавать. Она была не тем человеком, с кем пройдут подобные шутки. А она… Ах. Ха-х. Не шутила. Совсем… Совсем не шутила. Что она сделала? — смеётся. — Устроила дизастер. В один из дней она просто завалилась к нам со словами, что Мистер Спирит мёртв. Это всё, что она сказала. Все твердили, что это неправда, но никто не стал проверять… Его труп мы увидели позже. Оказывается, убить человека так просто. Ну, знаешь… Раз — и всё. Человека больше нет. Чимин понимает — понимает, как никто другой. Груз на сердце идёт врознь рукам, что умерили свою дрожь. Двух выстрелов неопытного бойца стало достаточно, чтобы лишить человека возможности дышать. — Она задушила его, — продолжает свой рассказ Мишель. — Они часто оставались наедине. Она и Мистер Спирит. Все знали, как он любил её. Ну, как, любил… Любил как ценного сотрудника, — усмехается. — Она приносила ему крышесносные деньги. Ей было всего восемнадцать, когда она переступила порог его борделя, и уже тогда она сводила мужчин с ума. Я не знаю, что она с ними делала, но она никого не оставляла равнодушным. Было в ней что-то… Магическое. Умела пленить людей и никогда не следила за своим языком. Он часто бил её за непослушание, а ей было всё равно. Хотел сделать из неё рабыню, но по итогу стал рабом сам — рабом денег и зависимостей. Он умер, потому что стал слабым, а ей не хотелось быть под крылом слабого человека. Она верила в свои силы, она никогда в себе не сомневалась. Чимин не старается скрыть в своей улыбке восхищения. Подобное вообще имеет право на существование? Она, двадцатилетняя девушка, эскортница без образования, имеющая за спиной больного отца и младшего брата, имела в себе уверенность достигать больших целей, чем простое зарабатывание денег. Слова Мишель твердят чётко и ясно — Зузанна пользовалась спросом, у неё были деньги, и даже этого ей было недостаточно. Ей было недостаточно просто поддерживать жизнь горячо любимых родственников. Её горячее сердце и душа, полная амбиций требовали большего, несмотря на высокий риск провала. Она могла лечь мёртвым грузом в тот злополучный день исполнения желаний. Она могла быть убита конкурентами ещё на первом году работы. Факты твердят обратное — она правила грёбаных десять лет в этой сфере и успела оставить после себя след, продолжающий сиять мягким сиянием лампочки. Люди до сих пор её помнят — помнят и скучают, льют по ней слёзы и вводят себя в тоску. Но её больше нет. Она умирала множество раз — тогда, два месяца назад, её попытки воскресить себя исчерпали свой ресурс. Кто? «Кто убил тебя, Валери?». Девушка перед ним не в состоянии ответить на его вопрос. — Одного убийства было недостаточно, верно? — Верно, — Мишель снова разрастается в приятных эмоциях. — Она устроила настоящую перестрелку. Охрана подняла шум, и они с Коко открыли огонь. Да и не только они… Все мы. Все мы отстреливались. Никто не умел, но стреляли все. Криво, косо, но жить хотели все. Много, кто из девочек погиб в тот день, там были не только, ну… Ты понял. Все танцовщицы пали в тот день. Их она не соизволила предупредить, — усмешка. — Как и простых работников, ей было всё равно, они были ей не нужны. Она использовала их, как живой щит. А потом она заставила нас убирать кровь и сдирать со стен мозги. Они с Коко вдвоём погрузили тела в машину и сожгли за городом, там был мусоросжигатель около крупной свалки. — Ты спокойно говоришь об этом. — Прошло так много времени, что я почти забыла ужас, который тогда испытала. Это очень страшно, Джимми, за один вечер перед моими глазами пронеслась вся жизнь. Я уже тогда попрощалась со своим сыном, всей своей семьёй, мне только и оставалось, что молиться Господу и просить пощадить меня хотя бы один раз. И он, действительно, отвёл от меня беду. И, действительно, только один раз, — он замечает на чёрных мазутных глазах прозрачные капли слёз. — Потому что сын вырос с ненавистью ко мне, а я так и не смогла выбраться отсюда. Думаешь, что-то меня держит здесь? Деньги? Я накопила так много, что мне хватит на всю оставшуюся беззаботную жизнь. Я уходила, постоянно уходила, сбегала, но снова возвращалась. Это… Затягивает. И она, Зузанна, прекрасно это знала, и потому старалась сделать эту зависимость менее болезненной. То было её главной целью, к которой она так стремительно шла — превратить страдания в удовольствие. Чимин склоняет голову — он услышал для себя достаточно. Новую информацию приходится переваривать, и это даётся с трудом. Её потрет продолжает постепенно складываться, но эти рваные куски полноценной картины отказываются складываться в единое целое — противоречий слишком много, чтобы игнорировать данную проблему. Её путь построен на реках крови и обугленных костях. Её методы стоят смертной казни и пожизненного осуждения. Её слова пропитаны ядом дикой кобры и лишены сострадания — к другим и самой себе. Её цели полны странного благородства в мире, полном похоти и грязи. Её вспоминают страшным, но добрым словом — мозг отказывается это понимать. «Превратить страдания в удовольствие». Звучит до крика отчаянно и больно. Подобные слова не должны находиться в симбиозе — слишком противоречивы. Эта чертовка творила невозможное. Эта чертовка творила невозможное с ним. Эта чертовка пленила и его. Навечно, намертво. Страшно. Страшно, что человек, к которому он не испытывал бесконечной нежной любви, вызывает в нём яркие эмоции даже после собственной смерти. Настолько сильно её личность и слова въедаются в кости? Становится мерзко от самого себя. — Спасибо, — голос теряет свою звонкость. — У тебя не будут из-за этого проблемы? Ты очень многое мне рассказала. — Воспоминания не приносят проблемы, только боль, — она проводит ладонью по его плечу и слегка сжимает. — Наверное, ты послан ко мне судьбой, — смеётся. — Воспоминания… О таком нельзя забывать. — Прости. — Это не самое неприятное, о чём я могу думать. Я обязана. Я обязана помнить и умереть с мыслями об этом. «Что ты творишь с людьми, Валери? Какими методами ты руководствуешься, что так сильно въедаешься в память?». — У тебя ещё есть десять минут. — Я пойду. Спасибо за разговор. — Совсем нет настроения на горячий вечер? — Точно нет, — и улыбается на прощание. — Удачи тебе. И уходит, оставляя девушку выть от отчаяния на шёлковых чёрных простынях. Он оставляет на выходе двести долларов наличными и наконец поднимается наверх. Глаза быстро находят Юнги, который продолжает сидеть за барной стойкой с двумя пустыми бокалами. «Не сбежал». Осознание этого греет сердце. — Юнги. — Твою мать, наконец-то. — Ты правда здесь… — Да, да, поцелуи и благодарности на улице. Здесь пиздец, как душно. Они застёгивают свои куртки только когда покидают помещение бара. Юнги, уже сродне привычки, достаёт две папиросы и чиркает зажигалкой, опаляя холодный воздух коротким пламенем. — Ну, как? Не зря припёрлись? — Не зря. — Даже не потрёпанный. Ты, кажется, реально чисто поболтать пришёл. — Я тебе сразу это озвучил. — Ты просто поговорил и даже не потрахался, — Мин усмехается, ему сложно поверить в происходящий вокруг него абсурд. — Ладно, без вопросов. Ебанутым их не задают. — Это ты меня сейчас так назвал? — Да. Потому что ты решил мило побеседовать о жизни со шлюхой за двести баксов. — Триста пятьдесят. — Триста пятьдесят? — его удивление кажется искренним. — Чёртовы капиталисты, и до сюда добрались. Чимин смеётся, находя его слова забавными. Он вспоминает, как подобными ругательствами любил кичиться дедушка, и на сердце становится немного тепло. Состояние, которым он старается наслаждаться, пока не стало поздно, его внутренности — грёбаные качели, и от положительных эмоций эта дребезжащая шкала резко опускает его обратно в состояние тоски и скуки. Юнги, будто подсознательно чувствуя это, не даёт парню пасть духом. Работа на ментальных рефлексах — никто из них не контролирует себя, всё происходит само собой. — Остальные деньги на своих девочек не истрать, а то сдавать уже надо будет кое-что другое. — Попрекать теперь будешь? — Да, это весело. И Чимин даже готов разделить это веселье вместе с ним, — кому, как не ему, иметь право смеяться над самим собой, — пока не чувствует в кармане куртки вибрацию вместе с тихим звуком уведомления. Реагирует почти сразу — в его положении стоит быть осторожным, в его окружении не так много людей, с которыми он может иметь контакт. Он успокаивается, когда видит входящее сообщение от Джина, — очевидно, ему заранее вбили нужные номера телефонов, — но это спокойствие моментально улетучивается вместе с сигаретным дымом. Д: «Буду рад тебя видеть на ужине в пять часов. Проблемы». Лаконично, ясно и страшно. От глаз Юнги не уходит резкая перемена настроения. — Едем? Табак травит белый невинный снег. Морозный ядовитый воздух питает лёгкие и засаживает в сердце тревогу. — Едем.