BLACK WIDOW

Юнги быстро доставляет его до нужного места, по сути — точка невозврата, с которой всё и началось. Дорогой ресторан «Decalcomania» встречает их с закрытыми зелёными плотными шторами окнами, через тонкие полоски он видит сияющий в зале тёплый свет. Чимин быстро замечает Чонгука, который стоит около входа в ресторан с другими знакомыми лицами. Они курят толстые сигареты и что-то бурно обсуждают между собой — их диалоги сопровождаются смехом и несерьёзными ударами по плечам. — Этот Чонгук — нормальный парень? — Мин задаёт свой вопрос спокойно — из любопытства, нежели желания выудить для себя какую-то личную информацию. Чимину это личное неизвестно. Всё его впечатление о Чонгуке ограничивается осознанием его наглости, юным возрастом, горячей кровью и любовью к лактозе. — Неплохой, — просто отвечает Пак. — Ясно и доходчиво, — усмехается. Граница эфемерных понятий «хороший» и «плохой» стёрта до того, что почти невидима, и этот ответ — максимум, на который хватает его недолгих размышлений. Он сам невольно задумывается, мысленно составляя в голове таблицу с двумя крайностями. Очевидно, он не может отнести Чонгука к невинной пастве, его совесть не позволяет это сделать — тот, вообще-то, ночами ранее оставил после себя гору из трупов, а его спортивное прошлое не исключает разбитых носов или более серьёзных несчастных случаев. Он наглый, бестактный и эгоистичный — их коротких перебрасываний диалогами становится достаточно, чтобы сделать для себя такие выводы. Но преследуемые им благородные намерения сглаживают острые углы. Чимин помнит, как тот возился с ним, и это оставляет за парнем приятные впечатления. Чёрное и белое — оно взаимодействует и смешивается, каждый цвет не теряет при этом индивидуальной структуры и своего контраста. Картина получается абстрактной и неясной — цвет не превращается в серый, две противоположности просто входят друг в друга, не мешая существованию. Да, возможно, «неплохой» — идеальное описание, которое он пока может составить. То не является попыткой что-то скрыть или наречь весомой тайной. — Он хорошо разносил американцев на ринге. — Признаться честно, не видел. Это что-то вроде гордости? — Круто, когда твой земляк достигает таких высот. Я бы не сказал, что Корея может похвастаться своими спортсменами, а он смог заявить о себе. Реально не видел? Посмотри как-нибудь, телефон тебе для чего? — Юнги улыбается. — Или сам с ним подерись. Точно, затей с ним драку, сними это на видео и отправь мне. — Подраться? — он снова обращает свой взгляд на парня. Чёрная кожаная куртка не скрывает весомых габаритов, широких сильных плеч и подтянутую спину. Он помнит сильные руки Чонгука, украшенные хаотичными татуировками, и мышцы, набитые упорными тренировками. — Ни за что в жизни. Поиздеваться захотелось? — Чимин давит скромную усмешку. — Он убьёт меня. Нет, серьёзно, видео? — Просто шутка. — Юнги. — Реально шучу. Салон автомобиля не желает его отпускать — ему не хочется уходить. Хочется продолжать перебрасываться с Юнги глупыми бессмысленными фразами, питать лёгкие ядовитым никотином и слушать лиричные строки Тупака из старой магнитолы. Он, привыкший к обеспеченной спокойной жизни, научился выуживать из происходящего вокруг него хаоса приятные моменты. Юнги разделяет это безумие вместе с ним. Он не кажется тем человеком, готовый поддержать любой кипиш, но от чего-то сопровождает суету Чимина своим присутствием. Всю дорогу он не бился в беспокойствии из-за человека под боком, он уже доверил ему свою жизнь, когда сел к нему в машину. И даже осознавая, насколько мутными и сомнительными вещами он занимается, не сбегает и старается поддержать. Отвадить беду негативных эмоций. Сбить градус напряжения и наделить сердце мгновениями спокойствия. «Когда я так ослабил бдительность, что легко привязываюсь к людям?». Он отрицательно мотает головой. «Мне нельзя». Сейчас Чимин выйдет, они попрощаются, и страшные мысли вернутся к нему вновь. Присутствие Юнги дарит мнимые надежды и убеждает, что всё, на самом деле, не так уж и плохо. Это ненадолго. Когда он останется наедине — порочный круг даст своё начало снова. — Спасибо тебе за помощь. Ты здорово выручил меня сегодня, я отнял у тебя много времени. — Не проблема, — он отмахивается. — Ты странный, но было весело. Не будем долго прощаться, тебя ждут, — кивает он в сторону компании парней. — Деньги мне не предлагай. Лучше позвони, — произносит он чуть тише. — Позвони ещё раз. Чимин недолго моргает невинным взглядом, а после не может сдержать искреннюю эмоцию на губах. Эти слова, такие простые, лёгкие и ненавязчивые, почему-то отдают болезненными импульсами в сердце. «Ты будешь ждать моих звонков, Юнги». Зубы кусают губу. «Она ничего от меня не ждала». — Без приглашений в бордель? — Вот дерьмо, я не куколд. Забудь, можешь не звонить. Смех оставляет тоску где-то в груди. Он выходит из машины, аккуратно хлопает дверью и провожает взглядом удаляющийся красный автомобиль. Хочется курить — снова. Снова наполнить лёгкими серым дымом и задохнуться в табачной горечи, упасть замертво в снег и никогда больше не видеть пробивающихся через серые облака солнечных лучей. «Нет. Терпи. Терпи, терпи, терпи. Терпи и живи». Он прячет руки в карманах и направляется в сторону входа. Краем глаза видит, что шумная компания к его приходу разошлась, на улице стоит только Чонгук. — Уже бойфренда себе нашёл, — со смехом встречает его Чон. — Америка возвращает упущенное. — Просто знакомый, — он не воспринимает слова всерьёз. Очевидно, тот просто шутит. — Познакомились вчера в баре. — Я часто его вижу там, — младший хмыкает и пинает ногами рыхлый снег. — Если Гуан-сяньшэн его видел, то ладно, — делает голос немного тише. — Будь аккуратнее. Не якшайся со всеми подряд. Он ничего не отвечает, принимая совет к сведению, действительно — ему стоит быть осторожным. Юнги не вызывает столько подозрений, чтобы избегать с ним контакта, и в свои планы он не стал его посвящать — его радует, что напускное безразличие у них взаимно. Кажется, ему и правда всё равно, за что тот готов браться в жалких попытках заработать хоть немного и узнать нужную информацию. Пусть так. Пусть лучше ему будет всё равно. «Почему меня это волнует?». Он оборачивает свой взор на закрытую дверь. «Почему мне не всё равно?». Чонгук без слов направляется к выходу. Слабое тело Чимина направляется вслед за ним. «Я должен думать о другом. Сосредоточься, Пак. Сначала надо выслушать Джина, потом анализировать информацию. Я достаточно узнал для себя за сегодня, мне надо подумать». Но сейчас он вынужден сосредоточить своё внимание на возникшей неприятности, природа которой ему на данный момент неизвестна — Ким не соизволил ввести его в курс дела через сообщение, что было бы в данный момент неуместным. Он снимает у входа куртку и оставляет её на поданной вешалке и принимает приглашение боевого парня сесть рядом с ним. Они втроём, — Чимин, Чонгук и Кевин, — занимают место за столом, все сидячие места заняты его приближёнными. Большая часть людей стоят старыми горами вдоль стен и окон, его сознание поражает количество — внушительное число присутствующих смущает и доставляет дискомфорт. Незнакомые лица, бросающие в спину косые взгляды, заставляют сжиматься в неуверенности. Его, как новое лицо среди прочих, рассматривают с любопытством и взаимным недоверием. То не было бы проблемой, если бы он не знал заранее, на что способны окружающие его головорезы. Стрелял в тот день, как минимум, не только Чонгук. — Расслабься, — его татуированная рука в успокаивающем жесте массирует его плечо. — Они просто не знают, кто ты такой. — Ты сам-то знаешь, кто я? — ухмылка отчего-то получается горькой. — Даже я не знаю, что из себя представляю. — Ты, кажется, не намерен отступать? — его лицо снова обретает природную наглость. — Вот и узнаем в процессе. От понимания, что его душу будут исследовать вновь, тело невольно передёргивает. Он понимает необходимость данного процесса в подобном вопросе, ведь он, действительно, не намерен отступать и сбегать, будучи готовым предложить Джину любую помощь в обмен на информацию, но от этого сердцу не становится легче. Не только он сам, но и другие будут лезть в пучину его мыслей — доверие познаётся только во взаимных чувствах. И он обязан это сделать — передать во владение свои переживания другому, чтобы получить нужные тезисы взаимен. Тактика отмалчивания не канает ситуации, как бы он не хотел не раскрывать рот дальше. Почему-то Юнги кажется ему подходящим кандидатом. Джин, на которого он так рассчитывает, стоит вне очереди эфемерного списка. И стоило ему подумать о нём, как Ким тут же оказывается в его поле зрения. Он выходит к толпе с Хосоком под руку, они оба одеты в стильные чёрные смокинги, в сиянии лакированных туфлей можно разглядеть собственное отражение. С их появлением в зале словно из ниоткуда появляются молодые официанты, с рабочими улыбками на лицах расставляя на столах бутылки шампанского. Прозрачные бутылки мерцают розовым сиянием содержимого, даже от закрытого горлышка Чимин чувствует запах спелой клубники. Людям, не нашедшим своего места за столами, работники подают прозрачные бокалы, которые сразу наполняют слабым алкоголем. Он молча наблюдает за происходящей ситуацией вокруг. Кто-то с блаженным лицом сразу тянется к бокалу, некоторые вежливо остаются ждать начало вечера, и лишь меньшяя часть находящихся праведников справедливости отказываются вовсе. Интересно — наблюдать за такими мелочами. Портреты неизвестных личностей складываются сами собой. — Не буду, спасибо, — раздаётся голос Чонгука по правую сторону. Его бокал остаётся пустым. — Начал трезвую жизнь? — Кевин, сидящий рядом с молодым парнем, усмехается. Американец берёт в руки прозрачный сосуд и начинает медленно трясти его в руках, поднимая пузыри с газом на поверхность. — Я что, прям упиваюсь? — Чон достаёт из-под стола небольшую прозрачную бутылку с простой газированной водой и делает глоток. — За рулём сегодня. — Кто же на такие вечера приезжает на личных машинах? — Ты издеваешься надо мной. Я всё ещё планирую уйти отсюда на своих двоих, — голос, мгновениями ранее имевший игривые нотки, теряет азарт и становится серьёзным. — Повода всё равно нет. За что пить? — За скорбь, — Кевин, однако, старается не терять самообладание и хранить позитивный настрой до победного. — Аргх, к чёрту. Сегодня без слёз, хватит, наревелся уже, — он смотрит на Чимина и поднимает свой бокал. — Не чокаясь. Отчего-то он принимает приглашение выпить. Они ограничиваются простым лаконичным кивком и делают первые глотки, отдавая тем самым дань памяти павшим в тот день. Каждый думает о своём — обе стороны потеряли какую-то часть себя. Чимин не знает этого Кевина, как и других мужчин и молодых парней, находящиеся под чужим крылом, но его слова и низменная тоска в голосе дают ему сделать выводы о близких отношениях с коллегами. Тот пытается откинуть личные эмоции в угоду профессионализма, да и, он уверен, им не впервой переживать о подобном, — о смерти, — что не исключает вероятность банальной глупой усталости. Усталость от траура и серой, выженной скорби. Существует ли грань, переходя которую человек потеряет себя окончательно? Когда тоска по мёртвым и страх за собственную жизнь заменит стальное сердце, выкованное долгом, на единой ком из боли, грусти и слёз. Тогда, когда переживания за гибель других приведут к собственной смерти. Чимин стоит на этой грани и играет с ней в русскую рулетку. Заветный патрон, готовый всё перечеркнуть, греет порох и не спешит обрывать его существование так быстро. Страдания — часть этого процесса. Чимин погряз в нём — тотально. — Братья, — тихую какофонию голосов нарушает звонкий голос. Старший Ким стоит во главе, на невысокой сцене перед залом ресторана. Хосок стоит немного позади него — прикрывает спину, защищает, отдаёт главную роль старшему брату. За их тенями стоит блестящее чёрное пианино. Пак бы хотел послушать игру Джина снова и уснуть вечным дрёмом под умиротворяющие звуки клавиш. — Благодарен за обратную связь, очень рад видеть присутствующих. — Босс, Вам пора расширяться, — незнакомый голос звучит откуда-то сзади. — На всех Ваших людей здесь места не хватит. «Здесь нет даже половины. У него очень много подчинённых». — У других свои обязанности, новости до них дойдут, можно не волноваться за их отсутствие, — он быстро находит глазами нужного человека в толпе и благодарно кивает. — Нью-Йорк тоже здесь. — Спасибо за приглашение, Господин Ким, — Чимин решает не скупаться на любопытство и оборачивается. Мужчина, лет тридцати, стоит сзади него около стола. Незнакомец из Нью-Йорка показывает уважение глубоким поклоном корпусом — не распространённое приветствие среди американцев и глубоко чтившееся в азиатской нации. Его светлые золотистые волосы аккуратно уложены гелем, зелёные малахитовые глаза наполнены благородством. — Ваши люди слышат Вас, — словами намекает на находящийся в ухе наушник. — Общая проблема объединяет, — улыбается. — А когда я говорю проблему, я действительно имею в виду её, — вздыхает. — Днём ранее мы совершили облаву на один из ночных борделей. Его глава, Рудольф Стерман, привлекает к насильной работе несовершеннолетних девушек. Ранее удалось узнать, что многие из его сотрудниц были куплены у других хозяев, это помогло убедиться в правдивости их сомнительного возраста. По воли удачи, всплыла информация, что в один из вечеров к нему заявится семья Домио во главе с Майком, их отцом. В силу обстоятельств… Это был их последний вечер. Чимин слышит тихие смешки позади себя. Находящимся людям нравится, когда подобные твари получают по заслугам. Они упиваются жестокостью в угоду потешания мнимой справедливости. Он тоже начинает этим грешить. Его тоже начинает тянуть куда, ко злу, к тёмному и страшному. — Но все мы, я надеюсь, понимаем, с кем имеем дело. Семья Домио носит мексиканские корни, горячая кровь, бешеная, и им не нужен повод, чтобы взяться за ножи. А мы им дали этот самый повод. Сегодня со мной связались члены семьи и ясно изложили два варианта: первый — мы отдаём причастных к инциденту на плаху правосудия, второй — война. «Война? Плаха правосудия? Что они с ними сделают, просто расстреляют? Так выглядит эта самая справедливость?». Хочется смеяться — смеяться до разрывов в горле и горячих слёз. «Джин ни за что не согласится на первый вариант… Он не может». Но слова звучат до того грозно, уверенно и ясно, что он не сдерживает внутреннего порыва и обращает своё внимание на рядом сидящего Чонгука. Человека, который спас его, и теперь его собственная жизнь, пусть и совсем незначительно, находится на волоске от смерти. Чимин уверен — Ким не посмеет придерживаться чужих выставленных условий. В этом уверен и сам парень — его выражение лица не меняется и продолжает сохранять ровные спокойные эмоции. «Я переживаю за него?». Он снова хватается за бокал и делает глоток. Холодное игристое вино немного охлаждает мысли и частые ритмы сердца. «Почему? Почему я волнуюсь? Когда я успел впустить его в своё сердце?». Третья порция подобна панацее. — Первое условие не канает, босс, — говорит незнакомый мужчина из толпы. — За что они ополчились? Что их «папочки» это простые педофилы и любители дешёвых проституток? Суки. Суки — самые настоящие, без сомнений. Идеальное описание, мать его. — Я предложил им мирный вариант в расчётом на дальнейшее существование друг с другом, — продолжает Ким. — И поставил уже своё условие — они выбирают нового главу при моём одобрении, и мы их больше не трогаем. Они не согласились на такой вариант. Дипломатия в данной вопросе не поможет. Шериф Грейвс может нас лучше проинформировать? «Шериф Грейвс… Это отчим Чонгука». — Господин Ким, напомните-ка мне, в каких вообще вопросах хоть раз помогла дипломатия, — низкий прокуренный голос раздаётся отдалённо по левую сторону. — Договорённости не в состоянии войны остановить, видели, что творится в Афганистане? По сей день. Все дипломаты в петлях висят на показ публике. — Категорично, шериф. — Такова правда. Чимин на грани восхищения рассматривает взрослого мужчину. Он стоит, прислонившись к стене крепкой широкой спиной, зачёсывая пальцы в короткие седые волосы — под лучами приглушённого света волоски блестят белым серебром. Подтянутое крупное тело обтягивает чёрная полицейская униформа, на погонах гордо и статно сияют пять золотых звёзд. Голос, пропитанный возрастом и табачным дымом, стелит помещение грубыми басистыми волнами. Смотрит на него, после — на Чонгука, и мысленно кивает собственным выводам. Одного образа и пары фраз становится достаточным для понимания — в младшем виднеется почерк его воспитания. Только этот уверенный голос и стальное тело могли воспитать Чонгука тем, каким он является сейчас. — Они уже начали движение? — Я связывался с пограничниками, два корабля прибыли в порт, — шериф Грейвс театрально вздыхает. — Внедри в свой ресторан новшества, Джин, невозможно говорить о таких вещах без сигареты. — Единственное место, где он не курит, — говорит Чонгук Чимину, тихо посмеиваясь. Пак видит детскую любовь в его тёмных оленьих глазах. — Чтобы ты, шериф, провонял и эти стены? Ни за что в жизни, — Ким отсмеивается на замечание. — Учитывая, что Матео Иви Васкес держит у руля НКММП, подозреваю, они спокойно перешли границу. — Все два судна были забиты мексиканцами, Джин. Не хорошо. — НКММП? — Чимин обращается к рядом сидящему Чону. Стоит быть более инициативным, чтобы находиться в курсе всей ситуации. — Национальная компания межконтинентальных морских портов. «Чёрт… Этот Матео Васкес держит морские порты. С его руки люди могут спокойно пересекать территорию страны. Его имя говорит о многом… Неужели такой человек объявит войну из-за расовой солидарности?». Последствия не прямого конфликта пугают хуже реального столкновения. Осознание этого в очередной раз подтверждают, в какую серьёзную сферу он старается влиться, и последствия этого — непоправимы, только смерть. Смерть души и тела. — Они уже готовы к наступлению, Джин, потому что знают, что ты не согласишься на их условие, — продолжает Грейвс. — Я уже уведомил об этом спецназ и федералов. Но они могут сделать это в любой момент, нам всем надо быть готовым. К тому же… Этот Васкес, как бы он не был лоялен к тебе, не потерпит, если мы вырежем всю его мексиканскую братву. Не убей вы их тогда — всё было бы нормально. — Да они и в тот вечер не особо хотели договариваться, — небрежно бросает Чонгук. — Пап, я же говорил тебе. Они первые достали оружие, ещё и девушками прикрывались. Уроды, — его мягкие пухлые губы кривятся в презрительной усмешке. — Что нам надо было делать, если не начать стрелять в ответ? Просто, как оказалось, мы делаем это лучше, — фыркает. Чимин видит в глазах его отчима чувства, похожие на гордость. — И если этот Васкес будет залупаться только потому, что люди, творящие такую дичь, носят его корни, то на кой чёрт он всё ещё входит в «Братство»? Пусть несёт ответственность. — Сомневаюсь, что он пойдёт в прямое столкновение, — продолжает мысль Джин. — Гордости в нём больше, чем тщеславия. Что, конечно, не даёт нам никаких гарантий. Я бы всё ещё предпочёл договориться, но не намерен жертвовать ради этого своими людьми. Защита. Оборона. Стальная крепость. Именно таким Чимин видит Джина — надёжным и верным. За его спиной хочется укрыться без страха за собственную жизнь. Чувство кажется новым и по-дикому странным — разве можно считать нормальным до тошноты доверие к постороннему человеку? Чимин недостаточно знает его, чтобы класть в раскрытые ладони собственную жизнь. Но он делает это — делает без зазрения совести и тени сомнений. Он уже раз сделал это и успел пожалеть, цена за доверие оказалась слишком высока. Сейчас, смотря ему точно в глаза, он делает эту ставку снова. Стоимость — смерть. Путь в никуда, пусть в пустоту, путь к мёртвым. И он готов идти этой дорогой снова. Риск, такой глупый и совсем ненужный в его положении, бьёт по мозгу дофамином. — Я собрал вас здесь, чтобы предупредить — будьте готовы. Шериф Грейвс прав, на уступки они не пойдут, как и я. Матео Васкес — адекватный человек, но не будем забывать, что он носитель горячей крови, они очень мстительны и жестоки. Семья Домио должна сама ответить за свои поступки, если они привлекут к конфликту высшие лица, будет не просто. Не невозможно, так ведь? — отчего-то Джин начинает широко улыбаться. — Тэхён скоро возвращается. — Майор Ким! — Наконец-то, чёрт возьми. — Армия снова с нами. Эти Домио узнают, как перечить нам. Шум от названного имени кажется слишком громким. — О-о, фанатки очнулись, — усмехается Кевин. — Ну что, девушка дождалась своего солдата? — и смотрит с огнями в глазах на Чонгука. «Тэхён, майор… Он военный? У них что-то вроде отношений? Кевин точно обращается к нему». — Ты меня девушкой сейчас назвал? — Чон на это только смеётся. — Подраться захотел? — С тобой-то? Уволь меня, — он со смехом осушает наполненный вином бокал. — Майор… Его не хватало здесь. Я даже успокоился, — и откидывается на спинку стула в расслабленной позе. — Он задаст этим Домио жару. Не в нужное время они решили точить зубы на нас. Разъебёт этих мексиканцев в херам. «Джин, кого ты собрал вокруг себя? Грёбаных чудовищ? Чёрт, чёрт». Слова не кажутся ложью или попыткой возвысить неизвестное ему лицо. «Ты не меньшее чудовище, Господин Ким». Ведь только настоящие диктаторы способны держать подле себя диких псов. Ведь только истинные властители умеют точить острые губы. Только они, праведные и правящие, заставляют мустангов вставать на колени. Джин променял душу дьяволу, убил его и забрал вместе с отданным сердцем демонов преисподни. Они вместе варятся в этом адском котле и приклоняются ему в ноги. «Какова твоя история, Ким Сокджин?». Сегодняшний вечер не сможет дать ответ на этот вопрос. — Хочу также уведомить присутствующих о том, что через два дня, восемнадцатого декабря, пройдут похороны наших братьев и невинных девушек, убитых прошлым вечером. Похороны будут на кладбище в Бетесда. Мы обязаны хорошо проводить и почтить их память. Спасибо, что пришли сегодня, скоро мы увидимся снова. Люди постепенно начинают расходиться, звуки моторов наполняют зимний вечер шумом автомобилей. Все окружают Джина и Хосока, о чём-то спрашивая и прощаясь крепкими рукопожатиями. Чонгук, с забавной потасовкой попрощавшись с молодыми парнями в компании Кевина, подходит к отчиму и тянется с тёплыми детскими объятьями. «Тебе всего двадцать один, Чонгук. Зачем тебе это? Что за жизнь привела тебя сюда?». Связь его родителя с Кимом не звучит как достойное оправдание. И пусть инстинкты самосохранения тот оставил давно на ринге, должны быть более весомые причины браться за пистолет и лишать людей жизни. «Им может быть тот парень…». Ким Тэхён. — Твою ж мать, Чонгук, убери этот взгляд. Ты уже растекаешься на ровном месте, — с усмешкой произносит шериф Грейвс. — Ты разве не рад, что Тэхён возвращается? — Век бы мои глаза его не видели. — Не ври, — младший мягко треплет отца по коротким седым волосам. — Сам же ругался, когда его на учения отправили. — Терпеть его не могу, — его хриплый низкий голос лишён чувств, близких к презрению. — Но когда он рядом с тобой, я могу быть спокоен за твою жизнь. — Я сам в состоянии защитить себя, пап, тебе ли не знать. — Мне известен лимит твоих сил. Я знаю, что ты можешь постоять за себя. Но не сравнивай себя с профессиональным военным. Смогут ли такие, как Рокки Марсиано, противостоять залпу из зенитных орудий? Не будь глупым, Чонгук, Тэхён — чёрт ещё тот, но он будет стоять за тебя горой, это единственное, что мне нужно. «Он окружён любовью». Не зависть, а отчаяние — истинное его проявление. Чимин, пусть и не привыкший за свою короткую жизнь к проявлению мягким сентиментальных чувств, получал достаточно внимания к себе последние несколько месяцев до трагедии, и уже начинает тосковать по этому. Он никогда не видел любовь родителей, чтобы скучать, как и от Валери — она была слишком горда для комплиментов и душевных слов, а любимый дедушка, старательно воспитавший его, часто пропадал в горячей Европе и на работе. Одноклассники не стали ему близкими людьми, как и однокурсники — никто из них не знает, что Чимин из себя представляет, тот злополучный вечер в клубе не отвечает на множество вопросов касаемо его личности. Он не нуждался в любви, не нуждался в людях и не чувствовал одиночества — ему это незнакомо, ему это чуждо. Раньше — так было раньше, так было грёбаных двадцать четыре года. Но сейчас, смотря невольно поникшими глазами на Чонгука и Грейвса, их приятные разговоры и тёплые семейные прикосновения друг к другу, его душа начинает кровоточить. Что может заделать эту рану в бесполезных попытках облегчить страдания хоть немного? Кто? «Мне нельзя впадать в отчаяние». Бокал, к его сожалению, оказывается пуст. «Мне нельзя скучать. Мне нельзя. Я должен думать о другом. Я должен действовать. Мне надо всё узнать. Я не смогу вести нормальную жизнь, пока не решу эту проблему». Эта проблема решится, когда спрятанные в шкафу кости снова обрастут мясом, а человек, ставший всему этому виной, не начнёт наполнять глотку землёй. «Я узнаю её подноготную». Он встаёт со стула, разминая затёкшее тело. «Узнаю, кто сделал это со мной, и убью его». Одержимость приводит к выполнению цели. — Чимин, — Джин, вдоволь наговорившись с подчинёнными, подходит к нему, поправляя чёрный пиджак. — Джин, — он приветливо кивает головой. — Спасибо, что написали. — Как ты реагируешь на ситуацию? — Не знаю, — усмехается на грани истерики. — Страшно. Я не в состоянии защитить себя, — вздыхает. — Это не проблема. — Твои мысли остались на своём месте. Не передумал сотрудничать со мной? — Нет, — и, несмотря на страх, его голос звучит твёрдо и уверенно. — Тот же вопрос я хочу задать Вам. Мы говорили с Вами о моей ценности. Мне нужна Ваша помощь, я буду полезным. — Это покажет только время. Возможно, мои слова покажутся из ряда вон… Но я люблю заключать сделки. — На крови? — усмехается. — Кровь всё равно прольётся, то не зависит от нас. — Прошу прощения. — Я понимаю твоё смятение. И всё же мне есть, что тебе предложить. Как по мне, это докажет твою эффективность, я не заключаю договора с кем попало, — Джин протягивает руку. — Переживи эти дни. Переживи этот конфликт. Будет тяжело. Возвращение Тэхёна повышает шансы выживаемости, но не даёт гарантии, что люди чинами выше не решат вмешаться. Тут каждый день умирают люди, Чимин, и не к каждой смерти прикасается судьба. Головорезы и бандиты перерезают эту нить сами. Тебе удалось пережить так много, но не думай, что удача будет помогать тебе впредь. Она обязана брать что-то взамен, на неё опасно полагаться. Твоя вера должна ограничиваться только самим собой. Мы подставим тебе спину, но мы тоже не бессмертны, погибнуть может каждый. Это — моё единственное условие. Продержишься — можешь рассчитывать на мою помощь. Кажется, тебе нужно улететь в Корею? — он знает даже это. — Я сделаю тебе загранпаспорт и обеспечу финансами. Никто здесь не жалуется на отсутствие денег, я довольно щедрый. И если думаешь, что я делаю слишком много, выкинь эту мысль из головы — человеческий ресурс стоит дорого, ни одни деньги не способны его покрыть. Если ты согласен, то жми руку. Выбор — снова. Жизнь состоит из них — приоритетов и отсекания худших вариантов, метаний от одного решения к другому в поиске рациональности, благоприятного исхода. Он смотрит на протянутую роль, и весы в его голове начинают судебный процесс. «Это риск». Две чаши колышатся в сомнениях. «Я могу умереть. Я действительно могу умереть». Чимин — приговорённый, Чимин — сам судья. Он обязан вынести сам себе приговор. «Мне будет всё равно, если я погибну. Я ничего не почувствую, меня просто не станет». Не станет и переживаний за других, уйдут все стеснения и неудачи, пороки и мольбы. Душа вместе с сознанием прыгнут в объятья Бога и растворятся в его сильных могучих руках. «Только в моих силах сохранить себе жизнь. И если получится, я смогу добиться того, чего хочу. Я начну жить по-новой». Умереть и родиться заново. Его сухой уверенностью можно подавиться. Но именно она, шаткая и бледная, ведёт его к действиям. Он протягивает руку и пожимает сухую крепкую ладонь. Их союз заключён. Их связь прочна, как стальные нити. — Это твоё решение. — Целиком и полностью, — Чимин выдыхает. Сердце отдаёт в грудину болезненные импульсы, дышать становится нечем. — Спасибо. Я, наверное, пойду. — Тебе есть, куда? — Нет, но я смог найти немного денег. Можно снять номер в отеле. — Не глупи, никто не прогоняет тебя, — Джин по-доброму, почти по-отцовски трясёт его по плечу. — Чонгук, — обращается он к младшему. — Заберёшь Чимина к себе? — Не стоит… — Давай. — Чонгук. — Брось. Типо, стесняешься? — к этому времени Чонгук уже успел попрощаться к отчимом, шерифа полиции рядом не было видно. — Мне всё равно одному дома скучно. Хоть приведу тебя в порядок, — он взлохмачивает его грязные отросшие волосы. — Носишь Кляйн и ходишь, как бедный беженец. — Ты недалеко ушёл от правды. — Мне нравится твой юмор, чувствую весёлый вечер, — смеётся. — Мы тогда пойдём, Джин? — Вам нужно нормально отдохнуть, не смею больше задерживать. — Тогда погнали. — Уже? — А чего тянуть? Если хочешь работать с нами, пора начинать соображать быстрее. Пошли. Суета. К подобному невозможно привыкнуть. Но Чонгук, не изменяя себе, спрашивать его не собирается и сразу тянет к выходу из ресторана. Они садятся в заранее прогретую заведённую BMW и трогаются с места. Город продолжает сиять неоном, не торопясь ложиться спать. Чимин наблюдает за жизнью города по ту сторону стекла и сам начинает чувствовать себя немного живым, осознание, что у каждого живущего здесь есть свои мысли, переживания и грехи отчего-то делает его участь не столь тяжёлой. Простая психология и самообман. Чимин строит эти ненадёжнын ловушки и самовольно позволяет телу в них повязнуть. Пак, искренне любопытствующий, что за чудовище в лице Ким Тэхёна тот пригрел у себя на груди оставляет этот разговор до дома, и тишину в чёрном матовом салоне нарушает разве что Чонгук, напевая себе под нос песни Тейлор Свифт. Он проводит параллели с сегодняшней встречей с Юнги и находит забавным эту разницу между ними — дорогой немец идёт врознь старому японцу, как и музыкальный вкус двух молодых парней. Юнги выглядит старше, но отсроченные года не кажутся ему проблемными или внушительными. Ему, как никому другому, не привыкать окружать себя более возрастной группой. «Юнги». Он достаёт из кармана телефон, открывает контакты и решает подписать его номер телефона именем — привычка не отвечать на незнакомые звонки, он уверен, будет следовать за ним и в США, и на Багамы. Пальцы сами, по воле случая или ведомого сердца, открывают вкладку с сообщениями. Перед глазами высвечивается пустой чёрный экран для диалога. «Написать ему? Зачем?». Он нажимает на поле, внизу раскрывается непривычная английская раскладка. «Почему я хочу написать ему?». Короткий вздох остаётся на покусанных сухих губах. «Что написать? Я такой глупый». Сердце решает эту проблему быстрее мыслительных процессов. Ч: «Спасибо тебе за сегодня. Моих слов недостаточно, чтобы отблагодарить за твою помощь». Небольшая пауза. Ч: «Я пугаю тебя?». Ю: «Нет». Ответ приходит сразу же. Простое слово на такой неоднозначный вопрос греет разбитое сердце. «Что это? Что я чувствую, как это называется?». Ю: «То, чем ты занимаешься, имеет для тебя значение. Мне всё равно, пока это не касается меня». Ю: «Будь осторожнее. Пиши, звони, я всегда отвечу». Сдержать глупую улыбку не получается, и он прячет свой позор в высоком воротнике куртки. Их короткий диалог на этом заканчивается — Чимин решает оставить сообщение без ответа, принимая к сведению чужие слова. Он убирает телефон обратно в карман, обращая внимание на дорогу. Недолгое отвлечение сбивает с пути, он теряет нить маршрута и не понимает, где находится. Чонгук аккурат поворачивает автомобиль в сторону высоких небоскрёбов, на территорию наземной платной парковки. — Ты живёшь здесь? — Ага, вон там, — он указывает ладонью на первую высотку. Широкие стёкла квартир зеркалами отражают неоновый свет города. — Как раз на последних этажах, сорок девятом и пятидесятом. — Этажах? — Ну, двухэтажные квартиры, не слышал? — Проще жить в простом частном доме. Высоко ты забрался. — Я не выбирал, просто перебрался к Тэхёну домой, — улыбается. Чёрт, да у него купидоны в глазах уже вовсю оттанцовывают быстрый вальс. — У него здесь живёт много людей из штаба, специально, чтобы быть на постоянной связи. Ну, и на крыше есть вертолётная площадка, он там свою малышку оставляет, поэтому и обосновался на последних этажах. Пожалуй, время удивляться должно уже в кое-то веки прекратиться. Он, в конце концов, не был бедняком, но личного вертолёта, стоит признаться, не имелось, да и не считал себя последним наглецом, чтобы на постоянной основе тратить баланс пенсионера. Чонгук, должно быть, и сам не нуждается в деньгах — спортивная карьера, пусть и осталась позади, всё равно принесла достаточно плодов, а связь с отчимом-шерифом и ещё неизвестным ему Тэхёном-военным только закрепляют золотой стандарт. Чонгук с радостью окружает себя возможным богатством и одаривает им других. Когда-то у Чимина была такая же жизнь — он мало, в чём себе отказывал, и вопрос был исключительно в скромности, нежели в отсутствии возможности. Сейчас он обязует себя повязать на горло галстук, чтобы притупить непрошенные мысли. Чонгук паркует автомобиль, и они вдвоём направляются в сторону лифта, который быстро доставляет их до нужного этажа. Хозяин прикладывает ключ-карту, сканирует отпечаток пальца и поворачивает три раза в замочной скважине ключ — неприятности наглых недоброжелателей встретят их сразу на входе, квартира достаточно хорошо защищена. Двое молодых парней переступают порог, снимают верхнюю одежду и проходят вглубь квартиры. Запах хлопка и заветное тепло встречают растерянного парня распростёртыми объятьями. Очевидно, полюбившийся Чонгуку чёрный свет окружает его повсеместно — дизайн стен и мебели также был сделан в тёмных матовых тонах. Только высокие цветастые растения в горшках немного разбавляют наполненную мраком квартиру. Несмотря на давящие чёрные стены, Чимин ощущает себя вполне комфортно — яркое освещение и панорамные окна делают помещение достаточно светлым. Он видит лестницу, ведущую на второй этаж квартиры и несколько дверей, с верхнего балкона отлично видно, что происходит внизу. — Симпатично. — Я всё сделал под свой вкус, — Чонгук берёт с журнального столика две свечи в прозрачных плотных стаканах и поджигает их. Запах чистоты и белого хлопка усиливается. — Как раз, когда он уехал, было время что-то поменять. — Он… Ким Тэхён? — О, точно, ты же его не знаешь. — Расскажешь? — С удовольствием, — Чимину хочется смеяться от этого довольного влюблённого лица. — Но давай начнём с малого. Тебе надо в ванну, иди, сходи, я закажу что-нибудь поесть. Одежду дам, можешь не париться. Тебя подстричь? — Умеешь? — Эти руки могут не только приёмы отрабатывать. — Не терпишь проигрыши и не обделён талантами? — Да, чёрт возьми, — его смех наполнен искренними неподдельными эмоциями. — А ещё я неплохо стреляю и отлично трахаюсь. — Избавь меня от этого. — Поверишь на слово? — Думаю, умения рук не связаны с твоими навыками в постели. — Уверен? — Нет, Чонгук, пожалуйста, не продолжай. Квартира наполняется приятной атмосферой дружелюбия. Пожалуй, Чимин чрезмерно категоричен к себе, когда уверяет себя в отсутствии социальной приспособленности. Со стороны их наполненные сарказмом диалоги напоминают что-то, похожее на хорошие отношения. Чонгук, держа в одной руке Айфон, параллельно заказывая пиццу, протягивает свободной второй стопку с одеждой, и Чимин со словами благодарностями уединяется в ванной. Запахом груши и сандала пропитаны холодные чёрные плиты. Он снимает с себя одежду, аккуратно складывает и смотрит на себя в зеркало. От собственного отражения становится мерзко. Худые руки мёртвым грузом виснут на слабых опущенных плечах, поверхность кожи покрыта синими пятнами гематом, глубокие раны затянуты багровой корой. Тело чешется и зудит, хочется скорее смыть с себя противную грязь и пыль. Он быстро отводит взгляд, не в силах смотреть на себя впредь, включает душ и встаёт под горячие напористые струи. — Чёрт… Люди слишком многое возомнили о себе — для человеческого удовольствия, в самом деле, необходимо не так много вещей. Простого душа становится достаточно, чтобы почувствовать себя человеком. Он видит, как вода становится серой, и от этого становится тошно. Ладони с усердием натирают слабое тело, он буквально чувствует, как противная грязь отстаёт от нежной поверхности, и кожа начинает дышать. Тело ноет, болит и трещит по швам, один точный удар — он растворится пылью, скелет не способен держать этот груз на своих хрупких переломанных костях. «Я соберу их заново и продолжу жить дальше». Безосновательная уверенность в себе. Вера, что у него может что-то получиться. Осознание, что он всё ещё жив. «Я должен жить. Я так долго держался не для того, чтобы просто взять и сдохнуть». Удар кулака об плитку отдаёт в тело боль. «Живи». Он бьёт снова. — Живи. Чимин бьётся лбом об горячий твёрдый кафель, чтобы мысли встали на своё место, чтобы, блять, вбить себе эти слова и зацементировать их под костями черепа. — Живи. Без мыслей об обратном. Тяга к смерти, когда-то преследовавшая его, начинает тлеть. Он выключает горячую воду, даёт немного времени каплям стечь вниз и покидает после распаренную ванну. Быстро вытирается полотенцем, поданным ему вместе с одеждой, чистит зубы и выходит из комнаты в однотонной широкой футболке и коротких шортах — тотал блэк, не иначе. Чонгук, одетый примерно также, до его появления спокойно сидел в телефоне и листал новостную ленту. — О, ты вышел. — Да, спасибо. — Успеешь ещё отблагодарить. Ну что, возьмёмся за тебя? Пока волосы мокрые. — Хуже ты явно не сделаешь. — Ты недооцениваешь меня. Давай, не дрейфь, я давно хотел попробовать. — То есть ты даже опыта не имеешь? Дерьмо. — Эй. Чимин, в самом деле, не сопротивляется — хочется думать, что такой стильный парень, как Чонгук, не решит отыгрываться на нём. Волосы — последняя вещь, требующая его беспокойства. Стоит более рационально потреблять нездоровый ресурс, на все проблемы не хватает — категорически. Он послушно садится на стул и молча наблюдает за парнем, который вооружает уверенные ладони ножницами и плоской расчёской. Чимин не видит, что творит Чон с его непослушными волосами и ловит себя на мысли, что, в прочем, и всё равно — пусть делает, что хочет, он полностью отдаёт себя во власть татуированным рукам. Ненадолго, всего лишь на жалкие тридцать минут — этого достаточно. Достаточно — потому что вести за собой жизнь, контролируемую господствами, порядком осточертело. — Ким Тэхён — кто он? — Он давно работает с Джином. Может быть… Лет девять? Около того. — Майор — это прозвище или звание? — Оба, — усмешка раздаётся над ухом. Мягкой влажной кожи лица касается холодная сталь ножниц. — Майор в таком возрасте? Сурово. — Ему тридцать один будет в этом году. «Он старше его на десять лет». Чимин решает не делать на этом акцент, будучи сторонником похожей ситуации. — Ты говорил, что он на каких-то учениях. — Армия США периодически отправляет военных на сборы. Ну, знаешь, чтобы развивать навык, быть всегда наготове. Его четыре месяца назад отправили в Ирак, подготавливать молодых бойцов против грёбаных шахидов. — Такой спокойный. Совсем не переживаешь за него? — Нет, — его смех кажется надломленным, неискренним. — Я его слишком хорошо знаю, этим террористам придётся постараться, чтобы убить его, — противоположно словам, его движения становятся неуверенными и рваными. В какой-то момент рука, сжимающая ножницы останавливается, Чимин слышит над своей головой тяжёлый глубокий вздох. — Переживаю, — шёпот пламенем из тоски и скорби опаляет его кожу. — Очень. — Прости. — Постоянно думаю об этом, — Чимин всем телом чувствует, как Чонгука позади него всего передёргивает от испытываемых терзаний. — Не хочу, не хочу думать, а мысли, суки, всё равно лезут, — горько усмехается. — Я всегда себя стараюсь убедить, что такого, как он, не сможет подобное сломать, он не может умереть так. Не может, — вздох. — Но будучи здесь и наблюдая за тем, как даже нас, простых гражданских, окружает опасность, не хочу представлять, какого сталкиваться с подобным ежедневно. Всего один выстрел… И всё. Выстрел — умер. Человека больше не станет, его жизнь оборвётся в одно мгновение — так, словно и не было некогда прожитых тридцать лет, на момент смерти это становится неважным. Смерть приносит безразличие и смирение. — Но сейчас всё нормально, — парень старается сам себя немного приободрить. — Джин сказал, что Тэхён скоро вернётся, значит, он в порядке. — Это тоже что-то вроде, как ты говорил, ауры бессмертия? — Нет, он просто ненормальный, — он позволяет себе немного посмеяться. — Почему ты решил связать с ним жизнь? — Потому что он поставил на меня, — вернув себе прежний боевой настрой, Чонгук продолжает работать руками, состригая отросшие концы. — Сделал самую крупную ставку, — влюблённая улыбка трогает пухлые розовые губы. — И выиграл.

***

— август, 2015-й год.

Спорт дал Чонгуку многое, самое главное — крепкие мышцы и сопутствующая этому уверенность в себе. Он считал себя достаточно смышлённым малым, и потому ставка на бокс оказалась почти беспроигрышным вариантом, особенно — здесь, в грёбаных Соединённых Штатах, где набивание друг другу синяков в красно-синих перчатках были популярным и, что особенно приятно, прибыльным делом. Эти мысли стали подвластны ему в девять лет, когда отец, пусть и не родной, но успевший за два года им стать, отдал его в спортивную академию MMA. То было исключительно его искренним детским желанием — отчим, стараясь быть более благосклонным к нему, лишь воплотил его в реальность. Да и сам Грейвс, будучи стражем порядка, положительно относился к интересу ребёнка, в конце концов, спорт — успешный залог для формирования здравого мужского достоинства. Чонгук не только возрастил в себе эту гордость, но и научился её защищать — доталого, до мяса, до хруста костей. Многие годы усиленных тренировок, отточенные удары и залитые кровью глаза сделали из него эгоиста, умеющего делать больно. Первый профессиональный бой, давление ответственности, появление на телевизоре, как итог — возвышение азиатской нации над грёбаным латиноамериканцем и их грязными громкими ртами. Так и не перестающие процветать в Америке расистские радикальные взгляды не позволяли воспринимать его всерьёз. Чонгук ещё с детства понял, новости — лживая сказка для пенсионеров, и всю ту обещанную президентом свободу он будет способен увидеть только в заколоченном гробу. Его недовольство было недолгим. Предложенный ассоциацией MMA контракт звучал даже более, чем выгодное предложение. Приходилось держать лицо ровным, чтобы не выставить себя полным дураком, будучи переполненным искренним счастьем. Окончание школы послужило началом нового вызова, открывало новые горизонты и победы, признание публики и профессиональных спортсменов, которых он так хотел превзойти. Должно быть, именно о подобном грезило наивное сердце восемнадцатилетнего парня. Первый бой, начало его долгого пути, оборвал эти мысли одним мгновением. Вырвал клыками и скормил бездомным псам — жрали и даже не подавились. Давить свою глотку было нечем — пусто. Он выиграл. В пятом раунде, на четвёртой минуте. Его соперник, семидесяти килограммовый канадец, немного выше его ростом, валялся на ринге под его ногами с переломанными ушами и заплывшими от гематом глазами. Победа, ставшая его личным поражением. Борьба за титул встретила его ударом с ноги по глупой наивной башке — тот парень отлично вправил ему мозги. Если он, такой уверенный в своих харизме и силах, едва в состоянии протянуть самый первый бой, что будет после? Слабый соперник, — объективно, — расставил несоответствия по своим родным местам — ему здесь не рады. Будучи до того момента излишне эгоистичным, теперь приходилось принимать более жестокую действительность — поражения. Они будут. Они — двигатель прогресса к победе. Они — путь. Поражение — боль. Поражение — смерть. — Ты выиграл. — Формально. Ну, бой я вывез, а вот радости не ощутил. Совсем, — Чонгук смеётся, состригая ножницами тёмные волосы на висках. — Я из всех сил держал лицо ровным. А потом убежал в раздевалку и чуть не задохнулся. Меня, ебать, так трясло. Я думал, грохнусь в обморок от усталости. Понимаешь, да? Это был мой первый бой за титул. Сколько этих боёв будет потом? И как я, блять, собирался вывозить впредь, если уже на старте не вывожу? — Недооценил соперников? — Переоценил. Себя. Начало карьеры было неплохим. Победа, пусть и сомнительного качества, дала хороший старт для продвижения. Восемнадцатилетний юноша привлёк к себе внимание недоброжелателей по спаррингу и сторонников сети интернет. И выделяли его не только татуировки, что казалось слишком ранним решением для его возраста, но и бешеная харизма вместе с дикими горящими глазами — шло врознь типичным глупым стереотипам об азиатских пай-мальчиках. Бойцы, против воли или по искреннему восхищению, начали видеть в нём соперника. Кагемуша. Имя, наречённое ему полем боя. — Кагемуша? — Американцы тупые, — заливистый смех перебивает шум клацанья стальных клещей. — Совсем не видят разницы. — Это тот старый японский фильм? — Точняк. Я пытался объяснить, что кличить корейца японским словом, вроде как, неэтично, — усмехается, — но им похуй. Звучит круто и по-азиатски, типо. Круто ведь, да? — Не соответствует, — Чимин по-доброму улыбается. — Но, да, круто. — В этом и суть. Он принимает новое имя с достоинством — всяко лучше, чем какая-нибудь «гейша», коей его звали на первых временах карьеры. Спортивные достижения и буйный нрав в последствии отсекли всякие попытки принизить его достоинство. У Чонгука гордости было в изобилии, это позволяло ему не держать зло в себе хотя бы словесно — все свои эмоции он выливал в сильные удары по лицу. Он не чувствовал обид, он видел свою миссию только в победах на ринге. Его тяга к болезненному выворачиванию тела казалась безумной. И она осталась такой же безумной даже после проигрыша. Возможно, он был слишком наивен, когда думал, что сможет, как Джон Джонс, получить первенство на первых годах. Вылетел в самом начале, он смог выиграть только первые три боя — претендентов на пояс было много. Чонгук потерял шанс быть одним из них. Воспитание суровым мужчиной не позволило взять эмоциям верх над неокрепшим, но здравым разумом, и он спустя недолгое время начал предпринимать эти попытки снова. Сейчас, в данный момент, в данную секунду — он грызётся за них, как дикий зверь. Голодного шакала пустили в загон с млеющими овцами. Громкие овации. Звонкий голос рефери. Муть в глазах. Падшее перед его ногами тело. Размазанная по рингу кровь. Пульсация в руках, прикрытых плотными перчатками. Он выплёвывает капы и орёт вместе с публикой. Кагемуша готов разрывать воздух своими сбитыми костяшками на пару с толпой. И эта зрелищность хорошо оплачивается — известно. Не столько Чонгуку, сколько его менеджеру, тридцатилетнему Питтеру, экономисту по образованию и дураку по жизни. Деньги он считать умеет, он не спорит, проблема в другом — этот чёрт только и может, что считать поступающие на счёт зелёные банкноты. Вместо ясности и трезвости на дне его серых глаз золотом сияет доллар. — Чонгук! — Питтер, нет, заткнись, — парень, уставший и немного изнемождённый, снимает с себя шорты и располагается на скамье в раздевалки в простом нижнем белье. — Ты должен это видеть, Чонгук! Твою мать! — Да, да, я победил, какой я молодец, спасибо за приятные слова, менеджер Питтер, — полное отсутствие моральных и физических сил вынуждают его плеваться сарказмом. — Хоть бы раз сказал. — Да какие, блять, приятные слова! Смотри! Чонгук! — а мужчина всё никак не унимается, он, немного покрасневший и даже потный, — мерзко, твою мать, тот только и делал, что следил за цифрами коэффициента, не напрягаясь, — подбегает к юноше и тычет ему в лицо сотовый телефон. — Сто тысяч! На тебя поставили сто тысяч баксов, Чонгук, малыш! При коэффициенте девять! — Да угомонись ты, старик, ну и дерьмо. Отъебись, пожалуйста. Врать не имеет смысла, и мысленно он плещется восторгом от услышанной суммы. Неподъёмной и нереальной. Сто тысяч долларов — деньги, не видимые им ни разу в суровой реальности, когда затраты на подготовку к бою выходили дороже, чем итоговый выигрыш. И пусть коэффициент в девять единиц его не совсем радует, — у противника по спаррингу явно был ниже, — он смог оправдать платное ожидание самых азартных и порочных. И, судя по всему, одного беспечного богача. «Одна треть — моя часть. Если посчитать… Тридцать три тысячи баксов. Неплохо». Ахуенно, чёрт возьми. Стоит помнить, что приятная сумма — лишь часть от одной крупной ставки. «Ещё немного, и смогу купить себе бэху». Потому что, блять, крутые парни достойны самого лучшего. — Кто он? — из искреннего любопытства интересуется Чонгук. — У него нулевой рейтинг, значит, он новый пользователь. Понятия не имею. Какая, нахуй, разница! — Чёрт, Питтер, я просто спросил, прекрати орать. Пропей курс успокоительных, а то ты больно дёрганный, — он закатывает глаза и хватает сложенное из сумки полотенце вместе с гелем для душа. Естественно, мероприятия подобного эшафота предоставляет все удобства самостоятельно, но он слишком брезглив. — Я трясусь над твоим же кэшем. — Вот и я том же, прекрати так трястись. Он сбегает от помешанного на зелёных банкнотах в душ, приводя мысли и тело в порядок прохладной водой. Моется достаточно быстро, чтобы как можно скорее уйти отсюда домой. Чонгук знает, что у входа будет толпа фанатов, желающих поглядеть на милое лицо парня в дьявольском обличии, на пару с несколькими журналистами. Он знает, что придётся задержаться — толпа его любит, и эти чувства взаимны, он обожает слышать пронзительные крики поддержки, а после охриплые голоса в словах благодарности. Водные процедуры оставляют на теле влажный блеск, он покидает душевую комнату и быстро одевается в свою ежедневную одежду. Белая тугая майка липнет к телу, широкие голубые джинсы плотно обтягивают накаченные ляжки, несмотря на свободный крой, светлые кроссовки «Buffalo» добавляют ему роста из-за высокой платформы. В последний раз смотря на себя в зеркало под восторженные визги менеджера, Чонгук поправляет непослушные кудри и вставляет обратно колечко пирсинга в нижнюю губу — неотъемлемый атрибут его внешности. Уверенность в себе позволяет оценить внешний вид по достоинству — люди всех возрастов и полов сходят от него с ума. Подмигнув собственному отражению, парень хватает спортивную сумку и покидает помещение раздевалки. И видит его. — Тэхён поставил на тебя сто тысяч долларов? — Ага, при коэффициенте девять. Конченный, говорю же, — Чонгук смеётся. Его приятный нежный голос перебивает шум тёплого потока воздуха от фена. — Любит рисковать, дерзить. Типичный самец. — Такой ли уж типичный? Сто тысяч долларов — это огромная сумма, Чонгук. Он верил в твою победу. — Вот он говорил точно также, слово в слово, — усмешка трогает влажные от блеска губы. — Но я-то знаю, что он просто хотел меня трахнуть. Незнакомый мужчина одиноко стоит перед дверями выхода из помещения, невольно приковывая к себе внимание. Чёрное длинное пальто, обделанное дорогой дегтярной кожей отражает от себя матовый блеск яркого ночного города. Короткие волнистые волосы прилизаны блестящим блеском, чёрные завитки аккуратно вьются в районе шеи. Видимый под кожаным плащом брючный костюм, определённо, добавляет мужчине сексуальности и привлекательности — сила официальной одежды, бесспорно. Чонгук замечает, как при разговоре во рту что-то блестит, присматривается — и замечает серебряные клыки на месте родных зубов. Смуглая кожа тянется по телу тягучим мёдом, в чёрных глазах напротив хочется задохнуться. Почему? Почему этот пристальный взгляд пригвождает его сразу к земле? Без боя и сопротивления. Он покорно снимает боксёрские перчатки и падает перед ним на колени. Почему? — Кагемуша, — тяжёлый бас разливает в его груди тепло. Зарево. Пожар. — Поздравляю с победой, — серебряные клыки делает его похожим на дикого зверя. — Что? — до Чонгука не сразу доходят слова. — А… — он тратит некоторое время на анализ сложенных воедино букв. — Спасибо. — Это тебе, воин, — мужчина подходит немного ближе и протягивает ему пышный букет красных роз. Цвет — точно кровь, плёванная под ноги с криками мольбы. Чонгук в прострации принимает букет, мысленно подмечая, насколько тот был тяжёлым. — Приятно, когда соотечественники добиваются таких успехов. — Говоришь по-корейски? — К сожалению, нет, — его приятной улыбкой хочется обмазаться. Выковать её на своих плечах и никогда не забывать. Почему? — Жаль, — он недовольно косится на рядом стоящего Питтера. Его чувства в данный момент кажутся такими сентиментальными, интимными и искренними, что ими не хочется делиться. Родной язык решил бы эту проблему. Его успокаивает уже давно известный факт — придурковатому менеджеру всё равно на личные разговоры и прочие сантименты, он пришёл сюда, чтобы заработать. — Розы, — рассуждает парень вслух, аккуратно поглаживая матовые бархатные лепестки кончиками пальцев. — Безвкусица. — Какие бы ты хотел получить впредь? Его удивление кажется не наигранным — оттого незнакомец скромно смеётся. После подобных замечаний, как правило, посылают в короткое сексуальное путешествие, но мужчину это, видимо, не смущает от слова совсем. — Г-гортензии? — произносить подобное кажется неловким. Он, в конце концов, не девчонка, чтобы знать ответы на схожие смущающие вопросы заранее. Чонгук говорит первое, что приходит в голову. Его должны были послать, а не обхаживать. Он не знает, как себя нужно вести. — Я тебя услышал, — и, без слов прощения, разворачивается и направляется к выходу — сразу. — Эй, подожди! — Чонгук делает несколько резвых шагов в его сторону. — Это ведь ты поставили на меня сто тысяч баксов? — вывод напрашивается сам собой, он недолго думал над разгадкой этой тайны. — Почему? — Новых побед, воин, — незнакомый мужчина не намерен посвящать его в природу своих действий. — До встречи, Кагемуша. — Что? Стой! Тёмная фигура успевает скрыться за дверями, Чонгук уже слышит с улице нарастающий гул. Парень глупым взглядом палит на закрытые створы, на букет кровавых роз в его руках, на то, как покрытые татуировками пальцы предательски дрожат. Простой жест, простые слова, ему не привыкать, подобное не впервой, но сейчас, именно сейчас, по не понятным причинам, органы внутри колошматит. Почему-то проходит эйфория от выигрыша, от полученного гонорара, и даже рядом находящийся Питтер раздражает не так сильно, как должен. Пальцы нежно трогают чувствительные красные лепестки, терпкий запах роз душит его и сводит в могилу — намертво, навсегда. Он не думает о цветах. Ему не важна сумма. Впервые за столько лет его не волнует результат. — Я влюбился с первого взгляда. Влюбился, как самый настоящий кретин. И с этим чувством бороться оказалось сложнее, чем с партнёрами по рингу. Слабое нежное сердце не поддавалось твёрдости и силе тела. Смирение — шаг. Чонгук делает его, не найдя иных, более изощрённых, но результативных решений. Ежедневные тренировки помогали не акцентировать внимание на странном незнакомце, а предшествующая этому усталость и ломота убирали мысли прочь — всего на одну ночь. Утро снова встречает его позорным возбуждением и желанием услышать снова этот грубый бархатистый голос, день — разминка и отрабатывание ударов, вечер — недолгая забывчивость и сон. Этот круг повторяется снова и снова, пока бои на ринге снова не входят в его рутину, и думать ни о чём, кроме как победы, не получается физически. Он разорвёт себя на части, если причиной его поражения станет глупое наивное чувство. И это, благодать Отцу, проблемой не стало, пусть личность тайного возлюбленного продолжала заседать в голове подобно смертельной болезни. Он продолжает набивать себе очки авторитета, практикуясь и показывая на поле боя результаты этих самых практик. Время — семь часов вечера, стадион — полный, нервы — шалят. От перевозбуждения и предчувствия нового шоу. Тренер подбадривает его сильными хлопками по спине и воодушевляющими речами, даёт советы касаемо техники и безопасности. — Он выше, чёртов бык почти под два метра, но это не должно тебя смущать, — звонкий голос немного глушат крики по ту сторону ограждения. Чонгук слышит эмоциональные возгласы парней и визги милых, уже мокрых в трусах девушек. — Вы по массе почти одинаковы. Выглядит дохляком, но он сильный, не недооценивай его. У него широкий размах рук, тебе придётся лавировать, быстрее двигайся, ты знаешь, Чонгук, призрачный шаг, быстрые удары. Бей чаще в корпус, по печени, это даст тебе преимущество. — Как скажете, тренер, — довольная улыбка касается влажных губ. Он сам уже сидит весь мокрый в предвкушении зрелищного месива. — У тебя коэффициент семь с половиной, японочка! — кричит над другим ухом менеджер. — Но даже так на твой тотал больше, чем на этого ниггера Льюиса! — Питтер, заткнись, умоляю, — и почти воет. — Сам ты ниггер, грёбаный расист. Хоть бы удачи пожелал. — Конечно, удачи! Деньги не пахнут, дорогой! Он закатывает глаза, мысленно заставляя себя не продолжить уже привычные ему расприи. Лёгкое недовольство тут же сменяется восторгом, когда громким голосом рефери объявляется начало боя. Чонгук дрожит и даже не скрывает своего восторга. — А теперь, леди и джентльмены! — голос ведущего провоцирует собой новый громогласный гул. — Я, спортивный журналист Джейсон Гарсия, при поддержке американской ассоциации «Роджер Ди-Си», представляю вам двух бойцов! В синем углу, невероятный боец, Леголас нашего времени, «Чёрная пантера» Льюис Коул! — названный Льюис играет бицепсами, вызывая восторженные восклики толпы. — Молодой боец, двадцать два года, ростом шесть с половиной футой, весом семьдесят пять килограмм, высокий и ловкий, идеально оправдывает своё звание! — журналист отыгрывает свою роль на камеру на все сто двадцать процентов. — Он совершил нокаут против Падре Ли в прошлом бою и закончил его во втором раунде, получится ли у него сегодня повторить свой подвиг? Встречайте дикую кошку аплодисментами! Чонгук хлопает тоже, он никогда не скупается на уважение по отношению к своим противникам. Он полагается только на собственные силы, на силу своих сжатых кулаков — остальной негатив излишен. — В красном углу, восходящая звезда, гордость Южной Кореи, молодой и немыслимо талантливый, «Кагемуша» Чон Чонгук! — парень, как подобается носимому прозвищу, делает глубокий поклон в качестве приветствия. — Бойцу всего девятнадцать лет, а он уже покоряет вершины столь жестокого, но зрелищного спорта! Рост — пять и восемь футов, вес — семьдесят килограмм, двое бойцов примерно одинаковой массы, но совершенно разной комплекции, очень интересно, что нас ждёт сегодня! В прошлом году Чонгук начал свой старт в профессиональной лиге в битве за пояс, он получил отличные отзывы профессиональных спортсменов и хорошее начало карьеры, посмотрим, чем он сможет удивить нас сегодня! Журналист, эмоционально отчитавшись на камеру, покидает ринг, и бойцы занимают свои позиции. Рефери, объятый чёрным одеянием, подходит к ним и сталкивает их руки вместе. — Бойцы, соблюдайте правила, проявляйте уважение друг к другу, всё делаем в рамках положенного. — Я слышал, что говорил этот твой уёбок-менеджер, — Льюис давит хитрый, но искренний оскал. — Похоже, мы оба с тобой жертвы таких тупых радикалов? — Типа того, — Чонгук улыбается. — Согну тебя в три погибели, японочка-тян. — Иди паши кукурузные поля, ёбаный ниггер. Они смеются. Задорный настрой добавляет азарта, на дне глаз радужки сияют маньячным красным. — Бой! Такие моменты рождают прекрасное — любовь и жестокость, их симбиоз. После этих заветных проклятых слов его сознание всегда отключается, это происходит само собой. Момент, всего один момент — и вокруг нет никого, кто был бы для него важен, и нет вещи, способной привлечь его больше, чем синие перчатки и яростные глаза противника. Они вдвоём откидывают дружелюбие, и этого между ними никогда не было, они оба теряют свою человеческую сущность, и цель этих монстров только одна — кромсать друг друга. И они будут кромсать. Будут наносить удары по мягким тканям и пускать кровь, пока кто-то один из них не ляжет. Замертво. Чонгук начинает первым, делая резкий наклон вниз и отдавая три хлёстких быстрых удара Льюису в корпус. Боец немного хватается за бок, чувствуя в рёбрах боль, но успевает среагировать и принять остальные два удара руками. Длинные, как щупальца, чёрт возьми, к нему очень сложно подступиться. Он быстро отступает назад, принимает защищёнными ладонями удары по лицу, уворачивается и снова старается ударить противника в корпус — из-за разницы в росте, как и наставлял его тренер, бить его по лицу кажется сложной задачей, вряд ли имеющей право на успех, и он сам решает не рисковать. Пусть, возможно, и стоило, потому что по истечении трёх минут раунд остаётся за Льюисом. — Всё нормально, Чонгук? — тренер обеспокоенно тянется к юноше, когда тот оказывается в своём углу. — Да, — он трясёт головой, отгоняя наваждение. Стальной щит, сотканный из гордости и уверенности даёт трещину. Он вытирает пот и кровь с лица полотенцем, немного морщась от болезненных ощущений в разбитой губе. — Ты хорошо держался, тебе надо увеличить напор. Начинай злиться, Чонгук. В прочем, не тренеру ли знать, что первый раунд практически всегда заканчивается его проигрышем — пока его силы не так велики, чтобы решать исход вечера первыми двумя минутами. Он сплёвывает кровь, надевает обратно чёрные капы, рефери даёт команду, и они снова воссоединяются в бешеном танце насилия. Чонгук, как правильный воспитанный японец, слушает наставления горячо любимого учителя и увеличивает скорость собственных движений. Данная природой и выработанная годами тренировок гибкость позволяет ему ловко уворачиваться и наступать на соперника, подходя ближе, наносить удары по рёбрам и солнечному сплетению. Он быстрыми шагами увеличивает и сокращает расстояние, кровь под кожей закипает и выливается через край, его всего трясёт от боли и чувств восторга. Раз удар, два, три — быстро, быстро, быстро! Сердце колошматит от резкости и скорости движений, слабый орган готов выпрыгнуть из грудины с оглушающими визгами счастья. Удар. Точно по носу. Запах крови бьёт по мозгу смертельной дозой. Боль, стрельнувшая точно в мозг, доходит с опозданием. Он начинает падать, и ему так хочется просто взять и проваливаться в эти облака, наполненные страданиями и красной горячей эмульсией, давиться солёными сгустками и умереть в эмоциях кайфа. В какой-то момент он теряет счёт времени — главный его минус, он большой любитель улететь в мысли вместе с телом, что бьётся в припадке в загнанном углу. Какой сейчас раунд, всё ещё второй или уже третий? От криков толпы закладывает уши. Он осматривает фанатов, любимых и обожаемых, но почему-то именно в этот момент их хочется заткнуть. Это желание почти становится реальностью, когда он замечает среди толпы его. Объект его обожания. Объект его любви. Объект его одержимости. Объект его безумия. — Звучит, как что-то ненормальное. — Ты прав, Чимин. Я ненормальный, я, блять, сумасшедший. Арена вмешает в себя десять тысяч человек, он всегда забит до предела, но я смог увидеть в этой толпе его. Я, наверное, реально больной, — Чонгук усмехается, нежно проводя по высушенным волосам ладонью, немного укладывая их. — Я болен им. — Только не говори, что ты сорвался и побежал через толпу к нему. Чонгук, серьёзно… — Ни за что на свете, — он горячо выдыхает, почти с истерикой. — Это дало мне сил. Я увидел его и понял, что могу покорить весь мир. Я почувствовал такую власть в моих руках, способную всё уничтожить. — Уничтожил? — Чимин улыбается. — Точняк. Сжёг всё к херам и там же похоронил. Одного присутствия знакомой фигуры становится достаточно, чтобы время, поставленное в голове на замедленный режим, ускорилось. Успев лишь коротко улыбнуться, он в одно мгновение уворачивается от занесённого на него кулака, быстро, что есть силы и позволяет реакция, группируется и подлетает к немного растерянному Уильясу в полусогнутом положении, нанося три точных прямых удара, все — точно в печень. На все решения ему отведены лишь жалкие секунды, он быстро отходит от слегка сгорбившегося бойца и начинает бить по лицу, пока того позволяет их положение. Впервые за вечер проливается не его кровь. — Стоп! Чонгук хочет продолжать бить, хочет похоронить этого американца прямо на ринге и оставить на его могиле несколько веток безвкусных красных роз. — Победитель второго раунда, Чон Чонгук! Толпа взрывается, Питтер по ту сторону сетки визжит, как сумасшедший. Он сам чувствует себя полным психопатом — какого чёрта на какие-либо действия его мотивирует человек, которого он видел один раз в жизни? Они говорили не больше двух минут. Чонгук снова всматривается в толпу, видит знакомое лицо, видит улыбку с этими грёбаными серебряными клыками и не сдерживает искреннюю любовную улыбку. Достаточно. Двух минут разговора становится достаточно, чтобы поселить мужчину в свободном месте под рёбрами. К слову, не только мужчину, но и синяки, и не под своими рёбрами, а чужими, когда рефери объявляет начало третьего раунда. Чонгук встаёт в боевую стойку, защищая руками своё лицо. Резкий прилив воодушевления помогает ему уворачиваться. Он чувствует себя точно змеёй, гибкой и ядовитой, его удары точны, как острые стрелы, туго натянутые на тетиву, и попадают они резко, один за другим, все — точно в цель. Раз — удар по солнечному сплетению, два — рука приходится в область печени, три — занесённый кулак бьёт снизу верх по челюсти. Выработанная в бою тактика помогает валить леголаса с ног. И когда его получается немного свалить, разница в габаритах перестаёт быть существенной. Шанс. «Бей, бей, бей, бей, бей, бей, бей, бей!». В корнях прорастает гнев предков. «Я убью тебя, убью, убью, убью, убью!». Он делает шаг вперёд, отдавая весь импульс тела в правую руку. «Умри, умри, умри, умри, умри!». Занесённая рука приходится точно в челюсть. Чонгук видит кровь, капы противника вылетают из рта вместе с окрашенными в красный слюнями. Льюис падает и перестаёт подавать признаки жизни. Младший снова замахивается в надежде пригвоздить дикую пантеру к рингу, но рефери останавливает его. Дикость. Безумие. Страх. Азарт. Эмоции бьют по мозгу наркотическим трипом. Он чувствует себя окрылённым и возбуждённым. — Победитель боя, Чон Чонгук! Аплодисменты, господа! Гордость за себя распирает грудину на счастье. Незнакомый мужчина, за одну их встречу ставший для него всем миром, улыбается вместе с ним. Уставший и радостный, он быстро даёт интервью журналисту и возвращается в раздевалку. Осмотр врача также делает последний стык на прочном щите уверенности — ничего, кроме разбитой губы и гематомы под глазом, он не получил. Синяк наливается за секунды, он уже видит, как левый глаз начинает едва видеть из-за набухания века. Он послушно прикладывает лёд, пьёт данные врачом таблетки и продолжает слушать слова восторга от тренера и менеджера. — Ты хорошо разработал тактику, честно, подумать не мог, что ты так быстро свалишь его в нокаут, — тренер смеётся. — Но, Чонгук, серьёзно, прекращай витать в облаках. Ринг — не то место для таких вещей. — Я знаю, тренер, простите, — он сам себя ругает за подобную оплошность. Отвлёкся. Отвлёкся из-за мыслей о незнакомце с серебряными клыками. — Да ладно тебе, Чарли, ему всего девятнадцать! — очевидно, на кошелёк прилетела хорошая такая копеечка, раз даже такой беспринципный чудак, как Питтер, смеет защищать его. — Он ахуенно выступил. Не будь это так, он бы не получал все преференции! Японочка, а ты, видимо, популярный у богачей. Ты правда профессионал или просто милый? — Питтер, твою мать. — Двести тысяч баксов! Хоть мать, хоть отца — всё отдам, лучше я уже точно не увижу! «Двести тысяч… Это ты? Это ведь ты, незнакомец с безвкусными розами?». Под душой скребут дикие тигры. Он старается держать лицо спокойным, чтобы не выдавать свою радость с потрохами, снова ругает Питтера за его еврейскую сущность и обнимается с тренером в качестве прощания. Чонгук быстро принимает холодный душ, одевается в ту же белую тугую майку и свободные голубые джинсы, клеит на рану около глаза пластырь и закрепляет свой образ мужским дезодорантом. Разбитая ни к чёрту губа не позволяет ему вставить любимое колечко пирсинга. Напоследок оставив на чувствительных половинках липкий бальзам, он выходит из помещения с ноющей болью во всём теле и надеждами увидеть его. Почему? «Почему я так хочу его увидеть?». Сердце замирает, когда он направляется в сторону выхода. «Ты же придёшь, да? Ты не можешь не прийти». Он чувствует языком солёное железо. Трещина на губе начинает кровоточить. «Будь здесь, пожалуйста». Правильно говорят, мысли — материальны, и что в своих желаниях нужно быть осторожным. Иначе он не может объяснить, почему его глупые наивные молитвы воплощаются в реальность, как в сказке. Он снова видит анонимного мужчину перед дверями выхода, в глубоко-чёрном смокинге, с золотыми цепями на шее и всё теми же серебряными клыками. Его волосы уложены назад, и открытый лоб делает суровый взгляд даже злым. Но Чонгук, ежедневно и ежесекундно находящийся в состоянии войны, не видит в очах напротив враждебности. Он не хочет думать, как мужчина напротив видит его собственные глаза. Глаза, полные подчинения и желания. — Поздравляю с победой, Кагемуша. Чонгук хочет выковать его голос у себя на черепе и никогда не забывать. Его грубый низкий голос проникает под открытые раны и начинает бойню снова. — Снова ты, — ему надо продолжать держать лицо — из всех сил, из всего терпения. — Спасибо, — улыбается. — Кажется, я направил на себя внимание крупного бизнесмена? Откуда у тебя такие деньги? — шутит. — Разве это имеет значения? — мужчина одаривает его взаимной улыбкой. Блеск искусственных клыков отражают блики света. Чонгук хочет, чтобы острые зубы впились ему в шею и перегрызли артерию. — Ты снова поставил на меня. — Я знал, что ты победишь. Эти слова — лучше, чем признание в любви, лучше, чем когда-либо сказанное. Они до того просты, очевидны и ясны, — разве может быть иных причин для крупной ставки? — но слышать от него, именно от него заветные строки кажется слишком волнительным и приятным. Они греют и без того разгорячённое сердце, раскаляют его до высоких температур, и всё внутри него начинает плавиться и течь густой красной магмой. — Ты не уверен в себе? — Уверен, — Чонгук не может ответить иначе. — Намного сильнее, чем тебе кажется. — Радостно слышать, — Чон только сейчас замечает заведённую за спиной руку, которую тот после своих слов перестаёт прятать. — Тебе, воин, — и протягивает букет. Букет красных гортензий. Тёмные бордовые лепестки напоминают красное вино. Чонгук, в неверии, тянет руки к пышным цветам окраса спелых вишен и дрожащими ладонями забирает букет себе. Чёрная бумага даёт глубины красивому цвету, приглушённый свет наполняет лепестки таинственностью и мраком. Он аккуратно нагибается над бархатными листьями и вдыхает запах. Деликатный, едва уловимый, в них нет отголосков яда и горечи, свойственного розам — пахнет лесом, мхом и чем-то сладким. Растения, как и запах, пропитаны нежностью и лёгкостью. Юноша чувствует, как его лицо, совсем недавно потерявшее красноту после интенсивного боя, снова начинает алеть. — Спасибо, — он не замечает, как начинает говорить тише. — Намного лучше, — и довольно улыбается. — Я хочу знать твоё имя. — Зачем оно тебе? — Ты мне нравишься, — насчёт его уверенности, действительно, можно не сомневаться. — Я хочу обращаться к тебе прямо. — Признание? Чем же закончится наша следующая встреча? — Ты придёшь и снова поставишь на меня, потому что я выиграю, принесёшь букет красных лилий, и мы переспим. — Для этого надо ждать следующего раза? Его лицо вспыхивает подобно спичке. — Ким Тэхён. Тэхёну хочется согреть свои ладони о тёплые мягкие щёки. — Меня ждут люди снаружи, — неуверенно произносит Чонгук, опуская взгляд вниз. Его лицо слишком откровенно, вторя мыслям. — Хочешь, сбежим? Куда? От этих душных стен, из этой поганой страны, на край грёбаного света? Важные вопросы разбиваются об безразличие. Всё равно, куда и зачем — если этот голос будет следовать вместе с ним даже в преисподние. — Хочу. — Я видел запасной выход. — Пошли скорее. Тэхён берёт его за свободную ладонь, направляя его быстрым шагом в противоположную от выхода сторону. Чонгука всего трясёт от контраста его собственной тёплой кожи с холодом от руки Тэхёна, от предвкушения и переполняющих его чувств. Его тело устало, его тело ноет и болит, левый глаз почти не видит, груба кровоточит и наполняет глотку тёплой кровью, но это становится совсем неважным. Разве можно думать вообще о чём-либо, когда его ведут за собой эти уверенные сильные руки? Охранник, стоявший у двери запасного выхода, спокойно пропускает молодую звезду, заранее уточнив, всё ли в порядке. «В полном. Я в полном, блять, порядке. Теперь точно». На все триста процентов. Вечерний август встречает их розовым закатом и приглушёнными криками с другой стороны. Тэхён ведёт к его припаркованному автомобилю, точно предсказав сложившуюся ситуацию. Чонгук, немного опустив пышный букет для видимости, рассматривает премиальный транспорт. Чёрный, точно глаза ворона Rolls-Royce блестит мазутом на уходящее за горизонт солнце. — У тебя Роллс-Ройс? Круто, — Чонгук не может сдержать восхищения. Он не настолько состоятельный, чтобы позволить себе подобную роскошь. — Что за бизнес ты держишь? — Это рабочая машина, — спокойно отвечает Ким. — Бизнес… Есть один, — и игриво улыбается. — Это неважно. То, чем занимаешься ты, вызывает больше восхищения, — эти слова снова вводят Чонгука в краску. — Пожалуйста, присаживайся. Он открывает для него дверь на заднем сидении, и парень, без страха за себя и чужие жизни, покорно садится внутрь. В нос тут же бьёт сигаретный запах, перемешанный с мужским одеколоном. Ему приходится двинуться дальше, буквально вжиматься в дверь с другой стороны, потому что Тэхён начинает напирать точно на него, валится сверху и упирается коленом в пах. Поза дикого зверя. Так тигры начинают свою охоту на беззащитных зайцев. Чонгук — тоже охотник. Он не намерен строить из себя жертву, он не может позволить загнать себя в угол. Но не с ним. С ним его когти сами вжимаются в лапы, а сущность ненасытного и жадного притупляется, заменяя собой иным созданием. И это создание жаждет любви, внимания и похоти. Тэхён целует его первым. Целует жарко, с упором, и также, как и Чонгук, упивается тёплой солёной кровью. Зажатый в руке букет гортензий щекочет лица своими бархатными тонкими лепестками — сжатые от напряжения ладони не позволяют ему отпустить заветно полученный свёрток. Не отпускает даже тогда, когда Тэхён тянется помочь. — Нет, нет, нет, — в страхе шепчет Чонгук. — Не забирай. Не забирай его у меня. Он мой. — Флора — покровительница цветов, — Тэхён улыбается ему в губы. — Это — твоя награда за победу, твой трофей. Как того желаешь, воин. Держи. Держи его и не отпускай. И снова прижимается к влажным красным губам. Чонгук, никогда никем не целованный, ведётся на возникшую между ними красную нить страсти. Очевидно опытный Тэхён помогает ему не чувствовать неловкий, он проводит языком по кровоточащим мягким губам, проникает им внутрь и кусает чувствительные нежные ткани серебром. Его широкие ладони проникают под белую майку, оглаживают крепкие мышцы и задевают фиолетовые синяки, оставленные отпечатками на каждом ребре. — М-м, — Чонгук болезненно стонет в поцелуй. — Больно, воин? — Да, — он блаженно прикрывает глаза. — Не останавливайся. — Нравится боль? — Ким несильно давит на небольшую гематому в районе солнечного сплетения. — Да-а, — он стонет от этих ловких уверенных пальцев, от горячих поцелуев влажных губ на своей шее. — Я питаюсь ей каждый день. Ест на обед и даже не давится. Блюдо, когда-то ставшее ему поперёк горла. Тэхёну доставляет эти нападки мазохизма — это развязывает руки и даёт большую волю его действиям. Он кусает обтянутые кожей ключицы и продолжает активно гладить подтянутые бока. Чудовища, скрытые в татуировках на рёбрах, пугаются власти в чужих руках и дрожат под его напором. Чонгук громко стонет, не видя смысла сдерживать в себя, когда всё, что его окружает — чёрные мягкие стены Роллса с мерцающими блёстками и мужчина, имеющий над ним безоговорочную власть. Тэхён любит подчинение. Чонгук не оказывает никакого сопротивления. Длинные ловкие пальцы подцепляют ширинку джинс, быстро расстёгивают их и приподнимают вместе с нижним бельём. Тэхён задирает одежду до колен, решая не снимать её полностью для более быстрого проведения себя в порядок, ныряет под спущенные джинсы и снова обдаёт красные мягкие губы поцелуем. Нагретые от горячей влажной кожи руки проводят по накаченным ляжкам — напряжение с них так и не исчезло после оконченного боя, он чувствует, как мышцы под пальцами перекатываются и пульсируют. Чонгук уже до изнеможения возбуждённый и заведённый. Он послушно облизывает пальцы, так нагло и грубо сунутые ему в рот, кусает их и напитывает границы густой горячей влагой. Тэхён, гордо и похабно улыбаясь, вытаскивает их и начинает массировать сжатое кольцо мышц. Страх. Ожидание. Желание — дикое. Его всего выворачивает под этих сильным массивным телом, он ничего не может поделать против своей нынешней сучьей природы. Мокрые от слюней пальцы входят резко, провоцируя короткий вскрик и следующие за ним громкие постанывания. — Х-ха! — Где твой боевой настрой, Кагемуша? — горячий шёпот обдаёт его красное лицо. — Где ты, воин? «Я пал. Я пал низко, как только мог. Я всегда стремился к победе, но сейчас я хочу проиграть». — Я потерял себя и свою тень, — выдыхает он также горячо и влажно. — Где мне искать тебя, воин? — звук ширинки подобает раскату грома. — На дне, — он одаривает улыбкой чужие губы. — Ищи меня там, и мы останемся с тобой навсегда. И Тэхён отказывается от всех своих регалий, когда входит в поддатое израненное тело. Он душит стоны боли поцелуями, врывается в туго сжатое кольцо резко и рвано, чувствуя внутреннее тепло и натурально кайфуя от дискомфортной тесноты. Чонгук чувствует, как что-то в нём умирает. Тело содрогается от члена внутри себя, сопротивляется и закипает кровь. Он инстинктивно сжимает нависшее над ним тело своими плотными ляжками, сжимает в ладони тонкие ветки нежных цветов и задыхается от ранее не испытываемых чувств. Его тело соперники скручивали, как могли, отец никогда не жалел его на индивидуальных тренировках дома, а тренер, носящий титул главного мучителя, превращал кости в пепел, собирал горстями скелет заново и разрушал до распадания на маленькие атомы, — и даже это не сравнится с тем, что он чувствует сейчас. Ладонь ложится на его член, и он готов лопнуть. Движения бёдрами совпадают с движениями руки, от двойного удовольствия хочется вскрыться. Так тесно, так горячо, так влажно и хорошо — задний проход горит пламенем, член во власти рук краснеет, он готов кончить ровно здесь и сейчас, без мыслей о грязной одежде и дорогом салоне. Он стонет громко, с чувством, пряча собственные глаза в бордовых лепестках невинных цветов, бьётся головой об мягкую обивку двери и позволяет творить с собой всё, что позволяет чужая совесть. День, ставший роковым. Поздний вечер американского августа застали величайшую победу и самый низменный проигрыш. Чонгук проиграл. По всем фронтам.

***

— У него огромный хуй. — Чонгук… — Серьёзно тебе говорю. Показать? — Что? Нет! — Многое упускаешь, — Чонгук заливисто смеётся. Чимин, в самом деле, готов выслушивать подобный бред снова — парень смеётся так искренне и честно, что заражает этим и его самого. Подобных эмоций не хватает. — Ты рисковый парень. Был с ним так близок и даже не знал его. — Это ребячество, а не риск. Дурак, знаю. Но я не пожалел тогда, не жалею и сейчас. Почему-то моё сердце доверилось ему. Не из-за денег или его подарков, я и сам-то не был бедняком, просто… Не знаю, — его неловкость кажется милой. — Его голос, глаза, весь он… Пленили меня. Никогда подобного не испытывал. Считай это любовью с первого взгляда. Необоснованная, глупая, наивная — какая есть. Да и, как показывает практика, близкое знакомство не может дать гарантий… Тебе ли не знать? Чимин смирённо кивает, понимая, к чему тот клонит. Согласен — на тот момент, когда Валери всё ещё была рядом с ним, он думал, что знает о ней всё. И после напоролся на свои же знания, целиком и полностью оказавшиеся ложью. — Он делал на меня ставки, задаривал цветами и окутывал заботой. Он меня тогда, кстати, и до дома довёз. Я специально попросил, чтобы мы проехали через толпу, и я через окно кричал людям: «Люблю-у-у-у ва-а-ас!», ха-хах. Не мог же я оставить фанатов без внимания, в конце-то концов, — вздыхает. — Но когда я узнал его истинную сущность и то, кем он является, было не очень приятно. Ну, так, мягко сказано. — Кажется, ты не до конца со мной всем поделился. — Нам надо выпить для таких разговоров! Я принесу пиццу и Хеннесси. Чонгук в припрыжку убегает в сторону кухни, а Чимин пользуется возможностью, чтобы рассмотреть новую причёску с лежащее на журнальном столике зеркало. Чёрные волосы аккуратной вуалью стекают вниз, обрамляя лоб и, наконец-то, не лезя противно в глаза. Парень решил оставить длину сзади, что, честно, является непривычным для Пака решением — он всегда сбривал затылок и бока. Новый образ вполне приходится ему по душе, волосы не мешают и аккуратно лежат на голове, а блеск чистоты немного успокаивает. Начать стоило хотя бы с этого. Аккуратный внешний вид немного поднимает настроение и упавшее далеко за плинтуса самомнение. — А вот и я, — довольный Чон ставит на стеклянную поверхность картонную коробку с горячей пиццей и два широких бокала вместе с полупустой бутылкой янтарного «Hennessy». — Ну как, нормально? Нравится? — намекает на новую стрижку. — Неплохо, — и улыбается. — Сучка, — Чонгук смеётся и садится рядом. — Ахуенно, вообще-то. Кто же знал, что за этими лохмами прячется такой красавчик? — он открывает прозрачную тяжёлую тару и наливает им в бокалы крепкий коньяк. — Любишь? Американцы тащатся по нему. — Я больше по вину. — Реально сучка. Дай угадаю, красное? — Точно. — Ясно, ребёнок Христа, — они бьются бокалами. — За что будем пить? — Здоровье. Обоим тост приходится по душе. Всяким окружающим их людям и им самим, кажется, оно особенно пригодится.