BLACK WIDOW

— сентябрь, 2015-й год.

Ким Тэхён, как и бокс, стал неотъемлемой частью его жизни. Для него по сей день остаётся удивлением, что среди его увлечений, ограничивающихся боями, любовью к немецкому автопрому и татуировкам, незнакомый человек смог найти своё место. Незнакомый — потому что только имя и остаётся ему известным, за время их разговоров он так и не смог выяснить ни род деятельности, ни работу, ни природу его богатства. Тот по-прежнему продолжал ходить на его выступления на ринге, приезжая то на деловитом чёрном Rolls-Royce, то на спортивном цвета графита Ford GT, и они вдвоём, безумные и влюблённые, рассекали по ночным городам, оставляя шинами огненные следы. Красные цветы, ставшими символом их союза, продолжают делать сердцу приятно. И со временем, когда их бурной связи наступает месяц, а двадцатилетие Чонгука остаётся несколькими днями позади, он прекращает свои попытки узнать этого человека ближе. Должно быть, они знакомы недостаточно долго, и их отношения не настолько крепки, чтобы распространять личную информацию о себе. Он принимает информацию к сведению, обязуя себя к терпению и спокойному ожиданию, как бы нетерпеливым малым он себя не считал. Всё, что угодно. Лишь бы этот человек не исчез из его жизни. И это испытание терпения дало своё начало неделю назад, когда Тэхён предупредил его об отъезде по, как тот сам выразился, важным делам. За это короткое, но ощутимое время они даже не обменялись контактами, и Чонгуку приходится давиться одними воспоминаниями и мастурбацией вместо положенного сна. На тренировках, когда адреналин бьёт в голову дозой, а голос тренера обретает черты диктатора, сонливость проходит сама собой. Питтер, грёбаный еврей, тоже не даёт ему скучать, рассказывая о капитализме в стране и высоких процентах в налогообложении. Господь, услышь, дай ему тот заветный ключ к государственной казне, чтобы его жадная душа наконец-то упокоилась. — Ты теперь вместо тренера у меня? — со смехом спрашивает Чонгук, отрабатывая удары на боксёрской груше. — Если да, то я в полном дерьме. В тренировочном зале только они вдвоём. Стоящую в помещении тишину нарушает музыка, играющая на телефоне и шумное дыхание молодого бойца. Питтер, по странным причинам оставшийся с ним до позднего вечера, сидит на стуле в углу зала и сохраняет удивительное для него молчание. Тот, отличаясь вечными эмоциональными выпадами, понуро смотрит куда-то мимо Чонгука и тупым неосознанным взглядом палит стену. Чон решает не выяснять причины плохого настроения менеджера, молчит — уже хорошо, и раз его устраивает подобная обстановка для размышлений, то пусть. Проходит ещё минут тридцать, и Чонгук, вытирая об плечо лоб с лица, решает на сегодня закончить — часы уже пробили одиннадцать часов вечера, он уже пренебрёг наставления тренера закончить тренировки двумя часами ранее. Он недолго разминает напряжённое на градусе тела, сбрасывая последние остатки боевого духа, и направляется в душевую комнату. Напоследок он снова осматривает притихшего менеджера, не сдвинувшегося с места даже при смене положения. «Что это с ним? У него умер кто-то?». Чонгук с улыбкой отрицательно качает головой. «Зная его, сомневаюсь, что чья-то смерть выведет его на эмоции. Наверное, влез в какие-то долги». Собственные размышления не приводят к никаким выводам, и он решает, надо будет — сам расскажет, и нечего ему лезть в чужие дела, будучи самим забитым им по самое горло. Быстро умыв с себя усталость контрастным душем, он вытирает тело полотенцем и одевается в спортивный чёрный костюм «Adidas», не изменяя привычке носить любимые массивные кроссовки. Он выходит из раздевалки с тяжёлой спортивной сумкой наперевес, хватает телефон и выключает музыку, намереваясь вызвать себе такси. Взгляд ловит движение со стороны выхода из зала, и он видит Питтера, в странном непонятном беспокойствии ходящий из стороны в сторону, закрывая собой выход. «Он ещё здесь. Ему что-то нужно от меня?». Чонгук решает не ждать решимости менеджера вывалить на него свои переживания и спрашивает первым: — Питтер, ты странно себя ведёшь. Если ты хочешь что-то спросить, то делай это быстрее. Его голос, не звонкий и даже тихий в силу обстоятельств, выдёргивает мужчину из размышлений. Он пугается, буквально подпрыгивает на ровном месте и смотрит странным безумным взглядом на парня. «Его всего трясёт. Он кололся или что?». — Ты порошком закинулся? — и он решает быть честным с ним и самим собой. — Что? Н-нет! — блондин вытирает поступивший пот с лица салфеткой. Чонгук видит, как его худые ладони немного дрожат. — Уверен? Ты весь трясёшься. — А ты не заметил, что меня всегда потряхивает? Ах-хах, — его смех звучит неискренне, надломлено. — Какой есть, какой есть… — нервные смешки действуют парню на нервы и даже пугают — немного. — У меня к тебе есть разговор. Очень серьёзный разговор. И я знаю, что он тебе не понравится. — Не бери на себя ответственность за чужие решения. Я сам решу, понравится мне или нет. Ты тут несколько часов сидел просто для того, чтобы загадками говорить? Не трать моё время, Питтер. Чонгук видит, как мужчину всего передёргивает от предпринимаемых им решений. Его голубые глаза честны и правдивы, и они метаются в бешеном ритме от испытываемого душой и телом дискомфорта. Состояние, совсем ему не свойственное, наталкивает парня на совсем страшные предположения, о чёт тот хочет с ним поговорить, но они все кажутся такими нелогичными, глупыми и даже на грани фантастики, чтобы воспринять всерьёз. Если с ним хотят разорвать контракт, повод ли Питтеру так переживать за это? Тот, он уверен, сможет найти себе более прибыльную звезду для потехи собственного жадного кармана. Или все полученные деньги были списаны со счетов? Кто угодно, но точно не Чонгук сможет ему помочь в данном вопросе, да и разве это повод трястись в эпилепсии и буквально потеть от терроризирующих голову мыслей? Он не знает и не уверен, что хочет знать впредь. — Эм, в общем, Чонгук, — Питтер делает несколько частых вздохов перед тем, как начать. — У тебя будет бой через две недели… Ну, с тем латиносом Серхио. — Допустим. — Хах… Ну да, допустим, да… — мужчина нервно теребит дрожащей ладонью свои волосы. — И, ну… Короче. Он, вроде как, не самый сильный чувак, ты можешь его легко повалить. — Оцениваешь меня так высоко? — Чонгук усмехается. — Мне это почти льстит. — Ты должен ему проиграть. Одна фраза — и время останавливается, сцена — точно кадры из фильма, совсем не фантастичного и смешного. Чонгук только усмехается с немым вопросом на губах, пока до него доходит смысл озвученных слов. Он какое-то время хранит молчание и старается проанализировать сказанные слова, но даже тогда, когда за одной секундой проходит десятая, сознание отказывается воспринимать поток букв, который Питтер посмел на него вылить. Ему хочется посмеяться, хлопнуть юродивого, но уже ставшего для него привычным менеджера и как-нибудь глупо пошутить, списав и эти слова на не смешную странную глупость, но суровый поникший взгляд ясно твердит о серьёзности страшных слов. «Что я должен сделать? Проиграть?». Желание смягчить острые углы их разговоры сгорают подобно ветоши из-за резкой родившейся злости. — Что ты, мать твою, такое несёшь? — он в неверии трясёт головой. — Питтер, это не смешно, прекращай, — ведёт себя, как ребёнок, и то последнее, что ему остаётся делать — как иначе поверить в сказанные слова? — Я не шучу, Чонгук, — мужчина шумно сглатывает и истерично начинает расстёгивать верхние пуговицы на белой рубашке. Напряжение, сковавшее мужчину в тиски, ощущается даже в стоящем запахе — от него разит потом и волнением, вся кожа шеи и ключиц покрыта испариной. — Я… Я не шучу, — повторяет Питтер. — Следующий бой… Твой следующий бой с Куа Эни Серхио. Ты должен проиграть. Слова заколачивают крышку гроба в адекватности их разговора. — Ни за что, — говорит он твёрдо, начиная медленно отходить назад. Его лицо выражает крайнюю степень отвращения — точно не это он ожидал когда-либо услышать от человека, которого заботят только его финансовое благополучие. — Никогда, нет. — Ч-чонгук. — Мне даже не интересно, почему, — он сильнее сжимает в руке толстые лямки спортивной сумки. — Я не буду спрашивать тебя. Нет. — Чонгук! — Заткнись. Заткнись, Питтер, пока я тебе не врезал, — и разворачивается с твёрдыми намерениями уйти. Усталость во всём теле граничит с испытываемой в данный момент агрессией, которую, честно, нет желания вымещать на жалком менеджере. — Если и проиграю, то заслуженно. Другие варианты меня не интересуют. «Куда ты влип, чёрт возьми? Во что ты хочешь меня затянуть?». — Чонгук! Послушай! — Нет. И он покидает спортивный зал, не обращая внимания на то, что мужчина тотчас бросился за ним в бега. Он игнорирует в свою сторону крики, брошенные в его спину подобно ножам, и уходит с искренними детскими желаниями завершить этот день как можно скорее. На улице поздний вечер, холодно, но даже после принятого душа в грудной клетке таится жар, коже нечем дышать, он снова начинает потеть и не понимает, почему. Не понимает он и чужих мотивов, не хочет даже вдаваться в страшные детали — сознание с встроенными заводскими настройками на бесконечные размышления делает это против его воли. Вопросы «зачем и почему» вертятся на языке кислой конфетой, которую не удаётся проглотить — в глотку словно налили масло, и ему едва удаётся удерживать спокойные эмоции лицом. Страх, что мужчина без его участия вмешался в какие-то сомнительные авантюры, непосредственно с ним связанные, бросает в предательскую дрожь. «Успокойся, Чонгук. Пусть кричит, если надо, не вмешивайся. У меня отец работает шерифом, я могу на него положиться». Ему не хочется вмешивать в свои проблемы отчима, то он вынужден будет прибегнуть к крайней мере — если его подозрения верны, то Чонгук ничего не сможет сделать, как бы хорошо не был поставлен его удар. Он достаточно наслышан о подставных боях, о подтасовке результатов, о подкупленных судьях, и всегда думал, что такие серьёзные организации, как MMA и UFC подобные инциденты обходят стороной. То никогда не являлось проблемой на начале его спортивного пути, — ведь не проще ли ломать в данных условиях новичков? — и даже сейчас отказывается верить в то, что сталкивается с подобной проблемой. «Неужели он правда верил, что я соглашусь?». Обида за удар по собственной гордости бьёт больнее кулаков в перчатках. «Пошёл ты, Питтер». Намеренно проигрывать ровняется самоубийству. Уничтожению собственного имени, собственной репутации, собственной карьеры. Личности, интересов. Кагемуша — воин-тень. Даже после разъяснения его не лишили данного в шутку звания, и он не намерен продавать его ни за какие деньги. Гордость, лучшая его черта наравне с упрямством, не смогут склонить его колени к полу. Ни в этой, чёрт возьми, жизни. — Чонгук! Чонгук, постой! — мужчина догоняет его на улице, грубо хватает за плечо и насильно разворачивает к себе. Младший не успевает даже удивиться с напыщенной наглости по отношению к себе, его тут же хватают за руки и начинают трясти, как тряпичную сломанную куклу. — Чонгук! Чонгук, Чонгук, п-послушай меня, ладно? Послушай, Чонгук, — Питтер часто дышит, его глаза в истерии бегают из стороны в сторону, от него разит потом и алкоголем. — Это важно, Чонгук. Это очень, блять, важно! Проиграй, Чонгук. — Не трогай меня, — он пытается вырваться, но, на его же удивление, менеджер держит его довольно крепко. — Чёрт, отпусти, — и всё же не сравнится офисному клерку с профессиональным спортсменом, и ему удаётся освободить себя из пут дрожащих рук. — Ты больной. Ты правда думаешь, что я соглашусь? За кого ты меня вообще считаешь? — Чонгука самого начинает трясти, когда мужчина вновь тянет к нему руки в попытке удержать его как можно дольше подле себя. — Тренеру ты тоже такое предложишь? — Он согласился. Согласился. Этими словами Питтер добивает хрупкое психическое состояние последними остатками острого стекла — окончательно, до боли. Грудную клетку пробивает ноющее неприятное чувство. Эмоции контрастом бьются друг об друга, от жгучей злобы до туманной растерянности. Татуировки на коже будто становятся чернее. Демоны, оставленные иглами на рёбрах, оживают и начинают завывать вместе с ним. «Мистер Чарли…». Согласился. Чарли Браун, почитаемый в прошлом спортсмен, известный в девяностые годы профессиональный боец в боксе, его самый первый и единственный любимый тренер — согласился. Слова подобают звонкой хлёсткой пощёчине, и его лицо горит, но не от ударов, которыми Питтер пока не посмел его наградить. Ночной сентябрь Вашингтона холодный, ветер покрывает оголённую кожу рук дрожью, но ему по-прежнему нечем дышать. Чонгук никогда не курил, вообще не несёт в себе отвратительных вредных привычек в силу положения, но именно сейчас ему хочется закурить крепких сигарет отца красных Rothmans и влить в себя бокал сорокаградусного виски. Позволит ли хоть это забыться на жалкие десять минут? — Я не верю, — Чонгук снова делает шаги назад. — Ты… Ты во что пытаешься нас всех втянуть? С кем ты, блять, связался? — Они убьют меня. Убьют. Убийство — слово, слышимое только в новостях по телевизору. Отчим, всю свою жизнь положивший на работу в полицейском департаменте, редко с ним делился подробностями возможных преступлений, в особенности — их жестокости. Очевидно, то не было необходимой информацией для ушей подростка. Да и сам Чонгук думал исключительно о скором завершении старшей школы и собственной карьере, его вполне успокаивала мысль, что отец носит высокое звание и не выезжает на рядовые случаи с уличными перестрелками. Точно не в таких обстоятельствах, точно не с этим человеком он ожидал услышать близь себя подобные высказывания. Одинокая капелька пота предательски стекает по виску вниз, путаясь кудрях влажных волос. Рядом очень не хватает папы, который смог бы его защитить, и Тэхёна, в любую секунду готовый увезти его отсюда на своём Rolls-Royce как можно дальше. — Мне плевать, — нет, чёрт возьми, ему совсем не плевать. Разве можно шутки ради разбрасываться подобными предупреждениями? И как бы сильно Питтер не досаждал ему, и как бы сильно не раздражал своей мании к материальному со святящимися долларами в глазах, он не может не переживать за него — он видит этого человека каждый день, этот человек, пусть и ради личной выгоды, верит в его победу. Больше, чем кто-либо ещё — он имеет с этого навар, он получает с его выигрышей баснословные деньги, и как у него хватает наглости просить сделать невыполнимое? — Я, я серьёзно, Чонгук, — менеджер предпринимает попытки достучаться до парня снова и снова. — Эти грёбаные латиносы, Чонгук, они на всех убьют. Чёрт, чёрт, ну… Ну отдай ты эту победу, а? Тебе, ах, тебе только двадцать лет, попробуешь ещё раз и… — Заткнись! — нервы парня начинают сдавать. — Не смей меня в это вмешивать, понял? Сдохни, раз так того хочешь, но не смей приплетать к своим сомнительным схемам меня и тренера. Чёрт возьми, что ты ему наговорил? — он запускает ладонь в волосы, немного оттягивая их — из-за переживаний, из-за страха. — Сам разбирайся со своими проблемами. Я сделаю всё, чтобы победить. — Нет! — Дерьмо! Питтер, терпение которого заканчивается быстрее, в эмоциональных порывах резко накидывается на парня всем телом и валит его на холодный асфальт. Голова больно бьётся об бетон, кожа на руках царапается о неровную холодную поверхность и начинает саднить, пыль неприятно липнет к влажному телу. Перед глазами появляется рябь, он шипит через сжатые зубы и чувствует, как место удара становится тёплым и влажным. Густая кровь пачкает волосы и начинает редкими каплями течь вниз. — Нет, нет, нет, нет, нет, нет! — Питтера охватывает настоящая истерика, его совершенно не смущает вид крови у молодого бойца, как и собственное ненормальное поведение. Он валится на него сверху и вцепляется в его лицо ладонями, короткие ногти всё равно царапают нежную чувствительную кожу. — Проиграй! — Слезь! Чёрт! Головная боль отдаёт неприятные импульсы во всё тело, кожу жжёт от сильного столкновения с землёй, глаза начинает щипать из-за размашистых движений мужчины. И всё же это — не самое худшее, с чем он сталкивался на протяжении нескольких лет на ринге, он быстро скидывает с себя худого мужчину и тут же встаёт на ноги. Голова немного кружится, чёрные звёзды продолжают мерцать негативным сиянием перед глазами, из-за боли в мозгах начинает тошнить. Он быстро отряхивает грязь со своего тела, хватает упавшую из рук спортивную сумку и уже хочет броситься в бега, но Питтер, такой же упрямый чёрт, приходит в себя быстрее ожиданий парня и успевает схватить за лодыжки, прикрытые испачканной тканью чёрных спортивных штанов. Странное ментальное состояние, похожее на шок, не позволяет Чонгуку реагировать на уровне его профессионализма, и он падает снова. Благо, инстинкт самосохранения не перекрывается странностью и абсурдом ситуации, выставленные руки немного смягчают падение. Точнее — не разбить в мясо и без того исцарапанное лицо. Удивление. Непринятие. Разочарование. Ужас. От испытываемого переизбытка чувств сердце рвётся на тонкие лоскуты. Физическая боль, ставшая такой привычной и обыденной, сейчас ощущается особенно сильно. — Отпусти меня! Сука! — он пинает вновь навалившегося на него мужчину ногами. — Ни за что! Бей меня, сколько влезет, я не проиграю! Иди к чёрту! Пусти! — Нет, нет, Чонгук! — мужчина пускается в громкие надрывные рыдания, его глотка разрывается от оглушительного ора. — Если… Если ты, т-ты не согласен, то я сам, — его руки вцепляются в шею парня подобно удавке. — Я сам с-сделаю т-так, чтобы ты не в-вышел! Чонгук! Резкий недостаток кислорода не даёт словам сопротивления слететь с уст. Чонгук, ведомый искренним непринятием ситуации, не может отцепить с шеи сжатые руки. Питтер, отдавший своё ментальное состояние на руки истерики, держит его удивительно крепко и сильно, он буквально въедается в тонкую кожу на шее ногтями и душит молодого парня. Чёрное перед глазами мерцание покрывается пеленой, глотка болит от частых резких вздохов в попытке продлить свою жизнь ещё немного. Спину, на которую давят острые колени мужчины, простреливает острой болью. Он кашляет и старается стерпеть, мечась между неприятными ощущениями во всём теле и попытками скинуть с шеи чужие ладони — ничего не получается, даже его профессиональных умений и немалого количества сил недостаточно, чтобы противостоять объятому припадком Питтеру. Мало — воздуха. Мир смещает горизонты, синие вечерние виды сменяются чёрными уродскими пятнами. Чонгук, прошедший через столько рингов, соперников и ударов, сейчас чувствует себя таким маленьким и беззащитным, что становится тошно. Его убивают, его в самом деле готовы убить, и он, будучи таким уверенным в себе, ничего не может сделать против человека, очевидно во многом слабее него. Все полученные когда-то преференции превращаются в пыль. Долгие годы тренировок, которые смогли найти ему достойное место на поле боя, теряют свою цену. «Помогите мне. Помогите, помогите, помогите, помогите, помогите, помогите». Никогда он не рассчитывал на чужую помощь так, как рассчитывает сейчас. — Ви. Голос. Такой родной, такой знакомый, но кажущийся таким отдалённым из-за шума в ушах. Голос, узнаваемо низкий и хриплый, сопровождается утробным грозным рычанием. — Ви? — Ви — Villian, злодей. Отточенные рефлексы чувствуют позади себя опасность — намного большую, чем душащий его мужчина. И, несмотря на внутренние мольбы, лучше бы он продолжал давиться глупыми наивными надеждами и лёг мёртвым телом на холодном асфальте. Неизвестные создания позади него громко клоцают зубами и разрастаются в громком лае. В нос тут же бьёт запах, свойственным собакам. И не успевает Чонгук осознавать новую разрастающуюся реальность, как руки, сжатые вокруг шеи пропадают, а над ухом раздаётся громкий крик вместе с высоким резвым лаем. — А-а! А, больно, больно! А! А-а! Резкий прилив кислорода бьёт в голову болью, он не сразу реагирует на шум, немного оглушившим его — он вообще не понимает, где находится и с кем, что происходит и что помешало Питтеру добить его до конца. Только спустя время, когда крики не прекращаются, а лай диких псов слышится в непозволительной близости, он, с застывшими в глазах слезами и глухом надрывном кашле, осматривается и старается оценить ситуацию, в которую попал. И лучше бы, чёрт возьми, Питтер в конечном итоге задушил его к чертям — картина, что рисуется грубыми бордовыми мазками прямо на его глазах, пугает сильнее, чем факт собственной гибели. Два больших, действительно больших, — нет, огромных, нереально огромных, — ротвейлера вгрызаются в голову мужчины. Его надрывной крик боли перебивает лай псов, раскрытые широкие челюсти окрашиваются в красный и поднимают вой. Раны на лице, оставленные от клыков, подобают порезам тесаков — до того глубокие и грубые. Его лицо заливает кровью и горячей слюной голодных диких псов. Он старается прикрыть голову руками, что мгновениями ранее пытались его убить, но собак это не смущает — они, ведомые животными инстинктами и безумной манией, буквально прогрызают себе путь к цели, их челюсти смыкаются на худых запястьях. Крик, рёв, плач, лай, звуки рвущейся на лоскуты кожи. Чонгук, едва готовый поверить в происходящее, смотрит на происходящее молча — его рот раскрывается в немом крике, но слова так и не слетают с его уст. «Что? Что происходит? Питтер… Чёрт, чёрт, что происходит? Я сплю. Это, блять, грёбаный сон». — А-а-а! А-а, п-помоги-а-а! Помоги! А-а, больно, больно! Чёрт! А-а, блять, блять, а-а! Спасите! Надрывные крики, сопровождающиеся рыданиями, не дают ему уйти в глубокие размышления. Два ротвейлера смыкают сильные челюсти на прижатых к голове рукам, отрывая куски плоти и тут же съедая их. Звуки ломающийся костей бросают тело в неконтролируемую дрожь. Только в момент, когда защита менеджера начинает ослабевать, и дикие собаки с презрением выплёвывают в его сторону обглоданный отгрызанный палец, до Чонгука доходит происходящий на его глазах ужас. Он едва сдерживает подступающую к горлу тошноту, заставляет себя проглотить ядовитую противную желчь и подскакивает в поиске хоть какого-нибудь спасения. Взгляд, немного расфокусированный и бешеный, тут же натыкается на припаркованный недалеко автомобиль, и он уже был готов бежать бить стёкла и думать о быстром побеге, если бы не человек, стоящий аккурат перед погасшими фарами. Чёрный Rolls-Royce сливается с ночным тёмным небом в единую атмосферу таинственности. Ким Тэхён. «Тэхён, Тэхён, Тэхён, Тэхён, Тэхён». Он всегда появляется тогда, когда это необходимо. Их недолгое знакомство уже объединило два сердца воедино. Их связь прочна подобно стальным нитям. — Тэхён! — кричит Чонгук, метаясь между долгожданной фигурой и метающимся в агонии менеджером. Ему хочется подбежать к любимому мужчине, спрятаться в его объятьях и убежать как можно дальше от происходящего на глазах ужаса, но переживания за Питтера не позволяют совести быть более поганой. Его жестокость ограничивается только ограждениями на ринге — жизнь, более грозная и страшная, никогда не подкидывала столь тяжёлых испытаний. — Тэхён! Тэхён, помоги! Эти, эти псины набросились на него, я не знаю, я не знаю, что делать! Чёрт, Питтер, чёрт! Помоги, пожалуйста! Тэхён! Чонгук, объятый властью неконтролируемых эмоций, не замечает в глазах напротив безразличие. Возможно, он сохраняет такой взгляд всегда — в подобные сомнительные моменты в том числе. Эти глаза продолжают держать низкую температуру даже тогда, когда руки достают из приложенной к ремню кобуры пистолет. Молодой боец не сразу обращает внимание на оружие в чужих руках, метаясь между орущим от боли Питтером, двумя огромными ротвейлерами и Тэхёном, который стоит неподвижной мёртвой фигурой за его спиной. Страх приходит к нему опозданием, и пистолет в зажатых ладонях пугает не так, как должен — в конце концов, его отчим является шерифом городской полиции, вид огнестрельного оружия более, чем привычен. Возможно, то является единственным методом спасения — подходить к собакам опасно, ждать специализированные службы кажется глупым и долгим, они уже обглодали все руки мужчины, весь асфальт залит густой горячей кровью с оторванными ломотьями плоти. Чонгук боится, искренне боится, но мысленно соглашается с радикальным решением избавиться от проблемы сразу. Конфликт зарождается тогда, когда Тэхён находит нужное для себя мгновение и производит выстрел. Не в собак, не мимо — точно в ногу мужчины. Намеренно, специально. Пущенная в оборот пуля оставляет после себя дым и горелый запах чёрного пороха. Крики, и без того окутавшие столицу Штатов плотным звуком, становятся громче. Чонгук, чьё сердце отбило последний удар вместе с выстрелянным патроном, начинает умирать — горло заливает маслом, воздуха снова начинает не хватать. — Тэхён. Он не знает, что говорить, не знает, зачем зовёт его. Голос звучит так тихо, так жалобно и моляще, что сам удивляется собственному состоянию. Может ли оно быть иным после увиденной его глазами сцены? Он не видит в Тэхёне страха, не видит сомнений, он всё также продолжает стоять подобно солдату и держать в руках поганый пистолет с ясными намерениями сделать повторный выстрел — последний. Происходящее вечера кажется таким сюрреалистичным, абстрактным и нереальным, что истерика, с головой охватившая Питтера, передаётся и ему. — Тэхён! — горло болит, чертовски болит, и крики из него выходят с болью, но он продолжает кричать — в попытках достучаться, в попытках что-то узнать, остановить. — Тэхён! Чёрт, остановись! Тэхён, нет! Не смей! — Я убью его. Слова ранят больше выпущенных патронов. — Нет… Нет, нет! Тэхён, стой! Тэхён, нет! Чёрт, что… Что ты творишь? — А-а! П-пома-а-а-а! Больно! Больно, больно! Нет, нет, нет, нет, нет! — Питтер, дерьмо. Блять, блять… — Заткнись, — его голос холоден, твёрд и нерушим, как айсберг. Слова, когда-то наполняющие его теплом, теряют свою мягкость — перед ним не Тэхён, задаривающий его цветами и с блеском в глазах возивший его на высоких скоростях по городам, нет. Чонгук не знает этого человека — не знает и не хочет знать впредь. — Ты посягнул на жизнь того, что мне дорого, — он снимает пистолет с предохранителя и снова заводит его. — Сдохни. Слова не греют. Мотивы, какими бы они не были, не делают ношу на сердце легче. Чонгуку ровно в этот момент словно снимают розовые очки глупой влюблённости. Мысли, метающиеся туда-сюда из-за нервного срыва, находят ответы, откуда у Тэхёна такие большие деньги, объясняют природу появления дорогих автомобилей, объясняют чужую напускную скрытность. Страх за жизнь менеджера сменяется на страх за самого себя — боязнь, что же этот человек хотел с ним сделать. Серебряные клыки в его зубах на глазах обретают красный оттенок. Зачем он привязал к себе так плотно? Что с ним хотели сотворить эти испачканные по локоть кровью руки? Звук разбитого сердца кажется громче криков мужчины, находящимся на последнем издыхании. «Пусти эту пулю себе в лоб, Ким Тэхён». Иначе в дальнейшем он не сможет отвечать за собственные поступки. Отточенные навыки боксом способны открыть потаённые в душе двери клетки. И всё же он находит в себе последние остатки адекватного разума на то, чтобы как-то спасти и без того отвратительное положение дел. Ничего не говоря Тэхёну, он подскакивает к валяющемся на асфальте мужчины, стараясь подступить как можно ближе. Два ротвейлера, несмотря на стороннее внимание, не отрываются от выставленных в защите рук, уже превращённых в фарш — руки по локоть обглоданы до костей, кисти свисают на тонких лоскутах кожи. Нервы, и без того ни к чёрту, сдают окончательно, и он сильным ударом ноги пинает одну собаку в бок, отбрасывая её в сторону, и быстро закрывает кричащего окровавленного мужчину своим телом. Две собаки тут же переключают своё внимание на новую жертву, Чонгук весь сжимается и напрягает мышцы спины, чтобы хоть так пережить нападения острых зубов — рычание усиливается, лай поднимает на уши весь город. — Ви, нет. И дрессированные псины отступают. Приказ хозяина — высший приоритет, выше голода, выше животных инстинктов. Хозяина. Ким Тэхён — их хозяин, их покровитель и отец. — Ви… У них одинаковые клички? — Никакого разнообразия, скажи? — Чонгук смеётся, пусть его рассказ и лишён всяких поводов для забавы. Осознание, что ситуация давно отпущена и осталась в прошлом, лишает слова должного напряжения. Возможно, оно и к лучшему. — У него странная гиперфиксация на это. Может, с армии пошло… Он обожает ротвейлеров. У него с ними даже татуировка есть, чёрт возьми. И каждую личную собаку называет Ви. — Ви — Злодей, а второй… — Вторая. Ви — Venus, Богиня любви. Чонгук терпеливо принимает телом сопротивление, крики и крови, будучи самому не в состоянии сдерживать себя. Тошнота, застрявшая где-то в горле, нарывается выйти наружу, но он продолжает мучить себя и сглатывает, в истерике залезает рукой в задний карман грязных спортивных штанов в попытке найти сотовый телефон. — Питтер, сейчас, сейчас, ч-чёрт, — его пальцы дрожат, как у больного эпилепсией, он не в состоянии даже набрать простой лаконичный номер скорой. — Кагемуша. Он насылает на этот голос проклятья. Он желает, чтобы этот человек, так резко появившийся в его жизни, также быстро исчез. — Уходи. Проваливай. Уходи, уходи! Не смей ко мне подходить! Вопль слетает с губ с болью, с тоской, но он не жалеет, он смеет жалеть — не после того, что увидел, не после того, какой сцены посмел стать свидетелем. Он не хочет скучать по нему, не хочет ждать, не хочет волноваться — Тэхён, это гнилое жестокое чудовище, того просто не достойно. Никогда, ни за что. — Чонгук. — Уходи! Уй-йди! Ненавижу тебя! Монстр! Ты… Ты, блять, псих! Проваливай! Не смей даже приближаться ко мне! Я, я засажу тебя! Я лично прослежу за тем, чтобы тебя, сука, казнили на электрическом стуле! Как и твоих псов! Ч-чёрт, чёрт, Питтер, сейчас, сейчас я… С-скорая, да? Чёрт, скорая, скорая… — Твой отчим должен быть благодарен мне. Сдаётся мне, шерифу Грейвсу не чужды отцовские чувства. Питтер Скотт — единственный, кто достоин казни. Слова добивают его окончательно, пальцы на мгновение прекращают попытки дозвониться до скорой помощи — телефон со звонким шумом падает из его рук. Не выдерживая, он обращает свой взгляд в сторону стоящего поодаль Тэхёна — глаза, никогда не испытываемые истинное проявление негативных эмоций, стреляют картечью и оставляют в теле острую шрапнель. Чонгук ничего не знает про Тэхёна. Тэхён знает про Чонгука больше, чем он сам знает о себе. — Не смей… Не смей. Не смей! Не смей произносить имя моего отца! Не смей! Сука! Ненавижу! Проваливай! Я, я убью тебя. Я сам, блять, найду тебя и пристрелю! Ты ляжешь в гроб вместе со своими дикими псинами! Защищаешь меня? Ты, ты грёбаный ублюдок! Защити меня от себя! Уходи! Уходи, блять, отсюда! Ни о каких договорённостях речи быть не может, ему не должны быть интересны чужие мотивы. И каким бы эмпатичным парнем он не является, сердце, желающее испытывать только любовь, отказывается принимать непосильную для него жестокость. Тэхён понимает это — потому убирает пистолет, направленный точно на Чонгука, открывает дверь автомобиля, чтобы собаки первыми сели внутрь салона, и уезжает. Только в момент, когда машина отдаляется настолько, что свет красных фар перестаёт быть виден, он наконец-то находит в себе последние жалкие остатки сил и вызывает скорую помощь. Руки и тело, которыми он так отчаянно закрывает мужчину от внешней угрозы, теряют свой стержень. Чонгук не чувствует себя человеком, не понимает, что за тело несут на себе кости, весь он — сплошная материя, неясная и эфемерная, сил существовать и даже дышать остаётся на минимуме. Он падает рядом с Питтером на асфальт, кожей чувствуя под собой лужу густой тягучей крови. Удивительно, как Питтер продолжает быть в сознании, он уже не кричит, не зовёт на помощь — только тихо скулит и стонет от боли, с безумием в глазах смотря на обглоданные челюстями руки. Возможно, мысленно он уже попрощался с двумя конечностями — ничего, кроме ампутации, ему точно не сможет помочь, чувствительность ниже локтей полностью пропала. Куски плоти, неплотно висящие на оголённых костях, выглядят как насмешка. «Тэхён… Ты убил его, Тэхён». И никакие личные обиды не заставили бы Чонгука поднять на Питтера руку. Попытка убийства его самого растворяется в мыслях подобно брошенным на дно стакана таблеткам — сейчас это кажется не самым важным. «И меня. Меня, Тэхён, ты убил дважды». Когда привязал к себе и отвязал обратно. Он разрешает сердцу быть искренним, и слёзы страха, отчаяния и тоски обжигают холодную кожу лица. Он продолжает лежать на влажном от крови асфальте, обнимает себя руками и плачет, в сердцах зовя папу — чтобы защитил, чтобы спрятал за своей широкой спиной и успокоил своим твёрдым уверенным голосом. Жаркая событиями ночь ощущается особенно холодной. Кровь, льющаяся из них обоих рекой, разрастается по городу новым руслом.

***

— Чёрт… — Жуть, да? Сейчас об этом говорить легко. В тот момент… Дерьмо, даже думать не хочу, — Чонгук отрицательно трясёт головой, прикладывая к губам грани тяжёлого бокала, наполненного «Hennessy». — Было так страшно. Я никогда ничего не боялся, я бесстрашный парень. Даже за отца не боялся, когда он уходил на выезды, а ведь там тоже стреляют, копов вообще никто не любит. А тогда… Чёрт, это действительно произошло на моих глазах, — он позволяет себе нервно усмехнуться. — Придурок Питтер душил меня, а потом его же чуть не сожрали собаки Тэхёна, и этот выстрел… Насыщенный вечер получился. Наверное, только такими словами и хочется закончить — очевидно, воспоминания не приносят боли столько, сколько принесли тогда, но думать об этом неприятно, никто и ничего не сможет это исправить. Сам Чимин, переживший нападение в собственной квартире, а после и в стенах клуба, сейчас кажется спокоен, мысли об этом не вводят его в истерику — то осталось в закромах воспоминаний, которые он сам настроил себе как можно быстрее забыть. Усталость, вызванная изощрениями уже мёртвого Мистера Руди и резким нежданным переездом из Кореи в США даже помогает — отсутствие сил на глубокие размышления делают ношу не столь тяжёлой. Сейчас, когда он видит перед собой такого же простого парня, как он сам, его биография не кажется столь запятнанной — каким бы уверенным сильным человеком Чонгук не является, ему пришлось для прочного каркаса увидеть страшные вещи. Вещи — кровавые и жестокие. Такое же предательство. Одного вечера оказалось достаточно, чтобы влюбиться, и ещё одного — чтобы увидеть в родном человеке врага. Чимин понимает. Понимает это, как никто другой. «Валери…». Мысли крутятся вокруг проклятого всеми фибрами души имени против его воли. — Он выжил, кстати, — говорит Чонгук спустя недолгое молчание. Он ненадолго прерывает себя, чтобы насладиться куском горячей пиццы и стаканом крепкого коньяка. Чимин есть на пару вместе с ним, но без особого удовольствия — общее неважное состояние не вызывает чувства голода. — Ну, Питтер. — Руки… — Ампутировали. Там нечего было спасать. — Подобные разговоры совсем не портят аппетит, да? — А ты этого не понял ещё на моменте, когда меня душить начали? — он смеётся, обнажая свои белые кроличьи зубы, и бьёт его по плечу. — Дело привычки. Не в мясной же лавке ему руки отрезали. Хотя, какая уже разница… Он всё равно мёртв. Неожиданный поворот в его рассказе вынуждает Чимина ненадолго прекратить жевать. — Ты говорил, что он выжил. — Выжил. Везучий чёрт, всеми силами цеплялся за жизнь, даже отсутствие рук по локоть не сломило его. Его сломали другие, — и он поднимает свой бокал в тосте. — Выпьем за тебя, менеджер Питтер. По сравнению с другими, ты был не самым гадким человеком в моей жизни. Считай свои доллары и смейся. Стёкла бьются друг об друга и сыпят монеты на роковые слова. Менеджер, не потерявший свою страсть к банкнотам даже оказавшись в гробу, потирает руки в зловещем жесте и готов считать летащие на его небесный счёт суммы.

***

— сентябрь, 2015 год.

Злополучный день, оставшийся быстро позади, продолжает преследовать его даже спустя продолжительное время — жизнь кардинально меняется, душа и тело оказываются не готовы к суете и резким изменениям. Чонгук смог оправдать свой кровавый внешний вид и тяжёлое состояние менеджера нападением стаей диких собак — и не смог найти причины объяснить всё остальное. Как, например, своё молчание, когда он не стал говорить отцу, — шерифу городской полиции, стоит помнить, — о подробностях инцидента, посчитав это лишним и ненужным. Владение Тэхёном личной информации и нём пугало, как и непонимание, сколько власти несёт в себе этот человек, и пусть его молчание будет ценой за то, чтобы Ким никогда не появлялся в его жизни снова. Не может объяснить предательское согласие тренера, который на следующий день попросту исчез, как в грёбаных дешёвых хоррорах. Жизнь, до того размеренная и наполненная исключительно спортом, портится в одночасье — о спокойствии можно забыть, легче уже не станет. Полиция приступила к поискам резко пропавшего Чарли Брауна, и вся его карьера встаёт на грань пропасти вникуда — два человека, сопровождающие его весь путь, бросили Чонгука в один момент. «Мистер Чарли… Почему Вы ушли? Это они? Они Вас заставили? Поэтому Вы согласились? Дерьмо». По крайней мере, он хочет верить, что резкая пропажа тренера — его личная ответственность, а не стороннее вмешательство. О втором варианте думается неохотно, и он хочет рассчитывать на благоприятный исход событий — крови в его жизни стало более, чем достаточно, его сознание не готово сталкиваться с подобными потрясениями снова. Он не отрицает подозрительность и сомнительность ситуации, и всё же старается себя настроить на более позитивное настроение — хотя бы немного, этого сильно не хватает в связи с последними событиями дня. Новый тренер находится быстро, далеко идти не приходится — один из членов его профессиональной команды решил взять временную ответственность на себя, пока не найдётся новый человек. Даже если прошлого тренера Чарли найдут, то маловероятно, что его допустят к работе снова. В связи с насыщенными событиями последних дней, Чонгук не рассчитывает на это, как бы сильно не любил и уважал Мистера Брауна, главное — чтобы был жив. Слова Питтера теперь не кажутся бредом и заполняют сознание больше, чем предстоящий бой — он никогда себе этого не позволял, ни за что. За исключением коротких моментов, когда в его жизнь, наполненную исключительно спортом, въелся Ким Тэхён. «Тэхён…». Сердце — такой предатель, хуже братоубийства. «Уйдт из моей головы. Уйди, чудовище». Чудовище — то самое слово, прониткновенно описывающее его. Полные безразличия чёрные глаза не покидают мысли даже спустя время, этот низкий голос с грозным жестоким «Ви» въелся в кожу неизлечимой заразной болезнью. Глубже, до переплетённых мышц, до отбитых кулаками костей — Тэхён уже в нём, и ему не надо быть рядом, чтобы каждый раз, каждую минуту, каждую секунду напоминать о себе. Увиденной сцены должно было стать достаточно, чтобы вычеркнуть этого человека из собственной жизни. Сделанный выстрел ранил не только ногу мужчину, но и его самого. Сказанные слова подобают проклятью, и единственный способ спастись — бежать, бежать как можно дальше, не оборачиваясь и не окрикивая. Чонгук понимает — рационально, логически. Его не должно ничего держать рядом с таким опасным человеком. Это правильно, это верно. Так какого чёрта грудина продолжает ныть даже сейчас? «Ненавижу тебя». Слова лишены искренности, влюблённое сердце не способно ненавидеть. И он ругает себя за это больше, чем за отсутствие должной дисциплины. — Чонгук, не отвлекайся. Какого чёрта, малец? — Да, прошу прощения. Каждый день. Каждый божий день — мысли не здесь, они уже проиграли. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Серебряные клыки. Красные цветы. Дикие псы. «Уйди. Пожалуйста, уйди». — Чонгук, я всё понимаю, — Джейсон, один из помощников прошлого тренера, отпускает руками боксёрскую грушу и подходит к парню, немного хлопая его по плечу. — Тяжело. Два твоих коллеги так подвели тебя. Подвели. То ли это подходящее слово для едва живого и одного пропавшего без вести людей? — Я просто… Сука, — ругается — на патовость безысходной ситуации, на самого себя. — Всё так резко произошло, — ему стоит больших усилий, чтобы не поддаться эмоциям и страху, испытанному днями ранее. Это самое «всё» — откровенные сцены насилия и попытки убийства его самого, испытываемый шок продолжает держать его немного в узде. — Тебе надо взять себя в руки. — Я возьму. Я уже, не видите? Полон сил, — как, чёрт возьми, никогда раньше. Хочется застрелиться — он никогда не чувствовал себя настолько жалким. — Касаемо боя… Куа Эни Серхио. Знаете что-нибудь о нём? — Когда это тебя интересовала биография твоих противников? Кто заразил тебя этой грёбаной паранойей, Чонгук? — Просто любопытство. Вы кретин, Мистер Джейсон. — Такой настрой мне больше по душе. Предстоящий бой вызывает особенный трепет — неприятный и даже отвратный, будущий соперник уже не вызывает в нём доверия, как и прочего желания вообще с ним бороться. И всё же для него то не стало весомым аргументом, чтобы отменить поединок — подобных причин не должно быть вовсе, он лишает себя шанса отступить назад. Внутри его всего трясёт, он боится — боится искренне, боится жалостно, но старается каждый день, каждую грёбаную секунду отвадить от себя страх. Животный, голодный — таково истинное лицо данного чувства. Проигрывать страшнее. Отступить в угоду личной безопасности — слабость. Гарантии, в любом случае, ему никто дать не готов, как и он сам себе. Он должен сам отстоять свою честь, побороться за свою жизнь, и если ради этого надо пролить крови больше положенного гранёнными правилами — он, чёрт возьми, готов. Кагемуша — воин-тень. Воины никогда не склоняют головы — и пусть их отсекают на потеху толпе. Риск — лучшая подруга, и Чонгук идёт с ней под руку, как влюблённый дурак. Он уже проиграл — Тэхёну. Самому себе. Он не намерен сдаваться во второй раз, никакие предостережения не заставят его пасть. Не в этот раз. — Ничего не знаю. Обычный мексиканец, младше тебя, — спокойно отвечает Джейсон. — У вас схожее телосложение, но опыта у него меньше, я не видел его имени в младшей лиге. Быстро продвинулся, может, и хорош. «Если они действуют подобными методами, то неудивительно… Твою мать. Это всё взаправду со мной происходит? Бред… Бред». Сознание отказывается принимать сюжеты жестокой реальности, ещё больше — в подобные жуткие совпадения. Это вызов — и его надо принять, принять с гордостью, с поднятой головой, без дрожи в теле, без страха в глазах. Он продолжает мысленно проводить параллели, искать связь между чередой странных обстоятельств, но не приходит ни к каким выводам, логика отказывается принимать реалистичность абсурда, происходящего с ним. Всё живое и нет кричит и подбивает его к поражению, к отступлению — пока не стало поздно, пока его голова всё ещё находится на плечах. Разве человек, даже будучи младше его самого, способен достичь подобного уровня в такой короткий срок? Чонгук не считает себя лучшим, Чонгук ещё не видит себя чемпионом, а этот Куа Серхио, очевидно, решил поменять каноны заданных правил, внедряя и без того жестокий спорт больше крови. Мексиканское происхождение немного удручает и сразу отбрасывает к некогда озвученным словам отчима о нежелательном общении с представителями подобной расы. Он сам, будучи жертвой радикальной нетерпимости, понимает, к чему был дан достаточно простой, но, в самом деле, полезный совет — ежедневные вечерние новости с сопровождением справок из некролога только подтверждают опасность подобных людей рядом с собой. Предрассудки — такие глупые и ненужные в современных реалиях, но слова Питтера и резкая пропажа тренера приводят к определённым выводам. Совсем не положительным и приятным. Чонгук не искал себе врагов, он встречает их только на территории поля, и его злобные намерения навредить ограничиваются исключительно временем, установленным рефери. Сейчас ситуация поворачивается к нему спиной, и бояться на сей раз надо по-настоящему. В день икс, в самом деле, он будет драться за собственную жизнь, буквально вырывать её из чужих рук зубами. Он ни разу не видел Куа Эни Серхио в лицо, ему относительно недавно стало известно это имя, но он уже нагружает и без того переполненное чувствами сердце жгучей злостью. Впадать в отчаяние, как Питтер, и после лежать на больничной койке он не намерен. Точно — нет. — Тебе совсем не было страшно? — Было. Чертовски, — но его слова лишены сомнений, едва удаётся в поверить сказанное — разве таким спокойным тоном можно говорить о подобных вещах? — Этой причины было недостаточно, чтобы отступить назад. — Чонгук… — Ненавижу проигрывать. Я терпел поражения на начальных этапах, от профессионалов, от настоящих бойцов, на которых сам ровнялся. Проиграть какому-то новичку, который до кучи младше меня? Увольте, — он усмехается, закрепляя свои уверенные слова алкоголем. — Ни за что. Считай это тупой гордостью, пусть будет так. Я жизнь поставлю на кон, чтобы отстоять собственное достоинство. — Страшная ситуация, до конца ли ты осознавал опасность? Ты быстро взял в себя руки, удивительно, — и почти что завидно. Чимин, ведя такую же спокойную жизнь с хладнокровием в сердце, испытал излишнее количество эмоций за последние несколько месяцев. — Быстро продвинулся по карьерной лестнице, говоришь… Он вполне мог иметь связи с картелями. — Их и имел, — Чонгук усмехается. — Плевать, что тогда, что сейчас. Я не видел в этом проблему. — Ты ненормальный. — Я не собираюсь выслушивать подобное от человека, который имел связи с Зузанной Новак. Нет, Чимин, ты идёшь к чёрту, ты ещё больший псих, чем я. — На этом и сойдёмся? — И даже выпьем. Роковой день приближался стремительно быстро и предательски долго. Сердце Чонгука не находит себе место с самого утра, вечерний бой вызывает больше эмоций, чем должен — весь день, от самого своего начала до кульминации ощущается странно и ново. Восемь часов вечера, прибытие в Лас-Вегас, штат Невада, оставленные позади стены отеля, впереди — дорога по прямой, точно в сторону арены UFC APEX. Чонгук, сидя на заднем сидении, тихо слушает музыку в проводных наушниках и проходится быстрым взглядом по новостным страницам. Заданное в строке поиска имя его противника выглядит, как насмешка — над самим собой, унизительная. Интернет, к сожалению, не даёт ответы на возможные волнующие его вопросы — Гугл, несмотря на свою мощность, остаётся таким же немногословным, как и Джейсон, который всю дорогу подбадривает его бранью и параллельно с этим раздаёт советы. Ничего, кроме как информации о сегодняшнем бое, где фигурирует уже почти ненавистное ему имя, найти не удаётся. «Они всё подчистили, не может быть, чтобы о нём ничего не было известно. Кто за ним стоит? Жуть». И это по-прежнему не является аргументом сдавать назад. Набираясь перед выходом из машины уверенности через глубокое дыхание, он открывает дверь премиального автомобиля и с натянутыми маской эмоциями радости приветствует толпу фанатов вместе с журналистами. Носитель японского звания обязан оказывать вежливость, в конце концов, он не последний кретин, чтобы с надетой чужими руками короной игнорировать людей, пришедших сюда ради него. Охрана вместе с тренерским штабом направляет его в раздевалку, где он также пересекается с работниками арены. Приветствует всех, как и полагается воспитанному представителю корейской нации, после чего переодевается в блестящие синим металлом шорты, проверяет сохранность перчаток и кап. Он хватается за бутылку с прохладной водой, делает большой глоток в надежде хоть немного себя остудить. Желваки на лице бегают ходуном, выдавая предательское волнение. Страх перед неизвестным немного сбивает с толку, но Джейсону удаётся направить его мысли в нужную полезную сторону. За исключением одного — и никакой Джейсон, никакой криминальный авторитет того сделать не способны. Чувства, теплящиеся в разгорячённом сердце, тлеют подобно сигаретам и растворяются пылью, оседая на рёбрах. Тэхёна не будет смотреть его бой. Он не сможет найти некогда любимое лицо среди толпы. Никто не будет, как он, оставлять на его счету лишние нули. Никто не вручит ему в руки букет красных ядовитых цветов. В груди ноет. Тоска по мужчине обретает оттенки физической боли. «Чёрт, чёрт, чёрт, нет. Нет, нет. Не думай об этом, Чонгук. Прекрати думать». — Чонгук. — Да, да, Мистер Джейсон, знаю, — он вздыхает и вытирает ладонью подступивший пот с лица — плохо. Битва ещё не началась, но он уже чувствует возложенную на тело усталость. — Думать только о бое. Одну минуту, ладно? Я приду в себя. — У тебя нет одной минуты, бери себя в руки сейчас, — мужчина садится перед ним на корточки и обнимает за опустившееся плечи, звонко бьёт по ним ладонями в качестве поддержки. — Тебя пугает этот мексиканец? «Всё. Меня пугает всё, Джейсон. Обстоятельства, Куа Серхио, пропажа Мистера Чарли, Питтер». Ким Тэхён. «Его жестокость. Его отсутствие». — Нет. Его сердце должно лишить себя возможности сомневаться. — Я никого не боюсь. — Тогда прекращай летать в облаках и, чёрт возьми, иди. И он идёт — с гордо поднятой головой, с прибитым гвоздями бесстрашием в глазах. Включается музыка, громкие рычащие гитары Limp Bizkit встречают Чонгука на пару с пронзительными криками зрителей, пол дрожит от безумства толпы и битов популярных песен. Нося на себе японское звание, он в правильной азиатской манере делает глубокий поклон, складывая руки в качестве приветствия, одаривает улыбкой надрывающих горло девушек и в сопровождении Джейсона проходит к арене. Краем глаза он успевает рассмотреть своего соперника, но долго взгляд не задерживает, решая отложить момент анализа до начала боя. Джейсон, в самом деле, вполне годится в качестве наставника, пусть и временного — со своими обязанности он справляется не хуже человека, который обучался этому профессионально. У него получается держать лишние эмоции молодого парня в узде и поддерживать, даже лучше, чем это делал Чарли Браун — в отличие от уже бывалого спортсмена, испытывающего к Чонгуку отцовские чувства, Джейсон, тридцатилетний мужчина без семьи и ста килограммами в росте под два метра, не собирается его жалеть. Сейчас это кажется лучшим решением — только грубые и даже оскорбительные речи способны вывести его из потока собственных, не нужных на ринге размышлений. — Всё в порядке, Чонгук? — Да. — Не подведи меня, твою мать. Я не собираюсь отвечать за твои провалы, парень, — он с усмешкой подаёт ему чёрные капы. — Мы ничего о нём не знаем, но нам это, блять, и не нужно. Он примерно твоей комплекции, ваши силы равны. Он, чёрт возьми, младше тебя, позволишь этому малолетке себя сломить? Если проиграешь, то можешь смело менять своё имя и идти греть улицы Красных фонарей в кимоно. — Ты сука, Джейсон. — О, да, малыш, продолжай ругаться. Не трать свою злость на меня, твой соперник сегодня — грёбаный латинос, которому недавно стукнуло восемнадцать. Помни, чему тебя учил Чарли, разве мне нужно тебе что-то объяснять? У вас одинаковый рост, иди активнее в атаку, старайся меньше обороняться и наступай. Он явно будет бить тебя постоянно в голову, имей это в виду. — Понял. — Порви его. Порви его и докажи, как тебе насрать на отсутствие тренера. Докажи, что тебе никто, кроме себя самого, не нужен, чтобы победить. Только это ему и остаётся. Ни на кого другого, кроме самого себя, он не смеет полагаться. Журналист, вставший точно по середине ринге, громко приветствует зрителей и представляет двух бойцов. Этого короткого времени оказывается достаточно, чтобы рассмотреть природу неизвестного ему соперника, Куа Эни Серхио. Он, действительно, приблизительно его роста, и это немного успокаивает парня — драться с высокими бойцами вызывает определённые трудности, прошлый бой является очень показательным в данной проблеме. Чонгук продолжает находить для себя преимущества в человеке напротив — он жилистый, накаченный, но худой, Чон выглядит на его фоне гораздо крупнее, пусть и сам не отличается массивными габаритами. Смуглая кожа обтянута чёрными татуировками — и это вторая вещь, после череды странных обстоятельств, которая пугает его в ещё незнакомом спортсмене. Криво сделанные наколки на груди и лице отсылают к популярным на просторе интернета видео об отличительных чертах приверженцев криминальной жизни. Голые женщины на ключицах, непонятные ему аббревиатуры из букв и цифр, цитаты на испанском, дьявольские рога на лбу — подобное не набивают забавы ради, Чонгук знает, о чём говорит, будучи самим частым клиентом тату-салонов. Кажется, подобное смущает только его самого — другая часть зрителей радостно встречает молодого парня, несмотря на внушающий определённые подозрения внешний вид. Эпатажно — оттого интересно. Как и его глаза. Глаза, наполненные тяжёлой чёрной ненавистью. Не только по отношению к нему — он смотрит таким же взглядом на толпу, на кричащего громко журналиста, на подошедшего к ним рефери. Чонгук не прерывает зрительный контакт, когда их руки сталкиваются в уважительном жесте, они не обмениваются словами, как это принято в большинстве своём, но неприятное чувство, оставленное эмоциями тёмных глаз, заставляет сердце волноваться снова. Соперничество — естественная среда этих стен, никто не хочет остаться в дураках, победить хочет каждый, и не всегда оно ограничивается профессиональным интересом. Но даже так — даже, чёрт возьми, осознавая это, его откровенно поражает то, с какими негативными убийственными эмоциями одаривает его Куа. Этот взгляд не хочет драки — этот взгляд хочет убивать. Эти глаза хотят видеть кровь и растекающиеся по рингу мозги. Эти глаза хотят видеть животный страх напротив, эти глаза жаждят покорения и слабости. «Ни за что». Чонгук суёт в рот капы, поправляя их движением челюсти. «Смотри, сколько влезет. Хочешь увидеть страх? Ты его не получишь». — Бой! «Ты не увидишь страх в моих глазах!». Точно также, как и в действиях. Чонгук, действуя наставлениям Джейсона и искренним порывам сердца, начинает атаковать. Он стабильно держит руки на уровне головы, защищая себя от возможного ударов в челюсть, быстро и резво нанося собственные. Ноги ловко меняют его положение, он умело уворачивается от занесённых кулаков и первым наносит удары. Куа довольно быстр, они действительно похожи не только по телосложению, но техника кажется не отточенной, его движения неопытные и даже неуклюжие — то заметно только глазам профессионалов. Это не смущает толпу, не смущает судью и даже его самого — агрессия, с которой он двигается, компенсирует отсутствие должного опыта. Это становится первым испытанием — справляться с человеком, которым двигали исключительно негативные эмоции, сложнее, чем со спортсменом, руководствующимся обретёнными в ходе тренировок навыками. «Я почти оскорбился, чёрт возьми». Камера успевает поймать момент с самодовольной улыбкой, прикрытой чёрными капами. «И это ты решил мне бросить вызов? Тебе, малолетнему непрофессионалу, я должен был проиграть? Не смеши меня!». Чонгук тоже умеет злиться. Он не даёт себе ни секунды на выдох, не позволяет себе отходить назад, продолжая наступать. Один шаг, второй, он быстрыми перемещениями ногами сокращает расстояние до минимального, левой рукой продолжая защищать лицо, а правой нанося удар. Сразу, в полную силу — прикрытый перчаткой кулак приходится точно по носу, проливается первая кровь. Мексиканец тут же заваливается на пол ринга, рефери после звонкого отсчёта заканчивает первый раунд. Толпа ликует и разрастается в громогласном крике безумия и искреннего счастья, журналист выполняет свою работу на все сто двадцать процентов, на камеру скандируя об итогах первой половины боя. Они завершают бой молча, обмениваясь исключительно тяжёлыми взглядами мазутных глаз, и оба временно покидают ринг. «Слишком легко… Питтер был прав, он слабый». Но его дыхание кажется слишком тяжким для того, кому попался лёгкий соперник. Он отходит к тренеру, крупными глотками пьёт воду и вытирает пот с лица полотенцем. «Напрягает». — Всё в порядке, Чонгук? Ты хорошо держишься. «Если он здесь, значит, смог выиграть у других бойцов, это логично. Как? Как ты, чёрт возьми, это сделал?». — Да, всё нормально. «Это делают за тебя? Твои люди решают итоги матчей? Сколько власти в твоих руках? Тебе только восемнадцать. С кем ты связан?». — Иди, порви его. Справься за ним в три раунда. — Возлагаешь на меня такую ответственность? Не будь мразью, Джейсон, — он снова зажёвывает зубами резиновую защиту и ждёт сигнала рефери для начала второй половины боя. Чужие слова становятся почти пророческими — на всеобщее удивление и едва тронувшее его Чонгука. Достаточно для себя поняв, что представляет из себя человек перед ним, он продолжает своё активное нападение — атакует по-максимуму, почти не защищаясь. Один, два, три — шаг за шагом, он продолжает наступать, бьёт по худому жилистому телу точными сильными ударами, все импульсы напряжённого в тонусе тела передаются в выпадах молодому парню. Удар по печени, небольшой шаг назад, короткий замах по лицу, следом за ним второй, быстрое отступление — классическая стратегия, отлично раскрывающая свою практичность по сей день. Бой проходит спокойно, и даже чужая злоба, искренняя и честная, не спасает положение Куа Серхио. Чонгук должен быть спокоен — он давно не помнит момента, когда бой шёл исключительно в его сторону, действительно спокойно и даже правильно, но именно это его и пугает. Питтер умолял его проиграть — проиграть этому парню, едва ставшему совершеннолетним. Проиграть бойцу с меньшим опытом, с меньшими силами. Шансы выйти так высоки, что кажутся абсурдными. «Я что-то упускаю… Кто-то хочет продвинуть его. Все согласились? Все согласились и отдали ему победу? Бред. Бред, твою мать. Так не бывает». Но именно этот бред продолжает наполнять главную составляющую главного аспекта его жизни. Второй раунд, как и третий, проходят слишком просто и даже быстро — свалить парня с ног несколькими ударами в лицо не составляет особого труда. Пришедшие зрители громко скандируют поздравления, девушки рвут на себе футболки и готовы сами идти драться за победителя, рефери поднимает его руку вверх и завершает насыщенный вечер именем победителя. Счастье и облегчение, должные наполнять его сердце, отторгаются посеянной тревогой. Он не чувствует радости, пусть победа далась ему морально тяжело, и никакие возгласы гордости не способны это исправить — пусть кричат, пусть кричат и надрывают глотки в слепых надеждах, что их услышат. Но он не слышит голосов, не видит окружающую атмосферу радости и безумия, точно посвящённых ему, и ничего другого, кроме как смотреть в глаза напротив, у него не выходит. Борьба чёрных глаз кажется более яростной, чем показательное публике сражение. — Тебе пиздец. Слова, сказанные с ясно читаемым испанским акцентом, подобают спичке. Фитиль Чонгука взрывается мощью динамита. — Да пошёл ты нахуй, сука! Человек, которого он видит впервые, уже стал им ненавистным в связи с неприятными событиями последних нескольких недель. Человек, ставший виной чужого нервного срыва, едва не убившего его. Человек, из-за которого к самого Чонгука случилась настоящая истерика. Она наполняет бушующими волнами сердце снова, когда угроза непринуждённо слетает с чужих уст. Он тут же подрывается в попытке затеять настоящее сражение, но рефери, стоящий аккурат между ними успевает загородить мексиканца. Джейсон реагирует моментально на нестабильный выпад своего подопечного, словно в течение всего вечера ожидая нечто подобное. — Чонгук. Чонгук, блять, успокойся. — Дисквалификации захотели, Чон Чонгук? — недовольно цедит судья. — Как ты смеешь мне угрожать? Сука, мразь, я тебя сейчас здесь же похороню! — Твою мать. Он сам его провоцирует, не видите? Прошу прощения. Он уже успокоился, да? — Джейсон сильно дёргает того за руку в попытке успокоить. — Нет, нет, я… — Уже успокоился, да, Чонгук? — тренер натурально начинает шипеть подобно диким змеям Анаконды, и это, в самом деле, позволяет молодому парню взять себя в руки. — Ты выиграл. Что тебе ещё, блять, нужно? — Он… — Мы просим прощения. Эмоции, да? К чёрту их, — у мужчины получается немного сгладить ситуацию перед судьёй. Объятый в чёрные одеяния рефери, очевидно, сам не настроен на разжигание межнационального конфликта — в конце концов, предполагаемой драки удаётся избежать. — Пошли отсюда. Они покидают ринг под громкие биты музыки, под закладывающие слух крики. Его немного трясёт из-за волнения и злости, удовлетворение из-за выигрыша не желает настигать его — агрессия делает это быстрее, до того уверенно и властно, что даже отдышавшись он продолжает злиться, на этого Куа Эни Серхио, на самого себя. Джейсон вновь пытается вернуть ситуацию под контроль, в раздевалке отчитывая парня за отсутствие дисциплины, но агрессивные речи летят куда-то мимо, разбиваются об безразличие и пульсирующий сгусток неприятных эмоций внутри него. «Мне надо взять себя в руки… Давай, Чонгук». Жизнь полностью отдана ведомым легкомысленно чувствам в руки. Осознание, что даже возможность дышать словно ему не принадлежит, раздражает и окончательно выбивает из колеи. — Его правда было легко победить? — Не сложнее того, что было раньше. Должно быть иначе. — С тобой страшно иметь дело, Чонгук. — Со мной? — парень по-доброму усмехается, глуша очередной стакан, наполненный янтарным пойлом. Дорогим, отнюдь. — В драки, действительно, ввязываться не советую, я этому посвятил большую часть своей жизни. Страшно иметь дело… Ты просто не знаешь Тэхёна. Моих слов недостаточно, чтобы передать то, на что он способен. Хотя, возможно, присутствие Тэхёна могло бы как-нибудь сгладить ситуацию, но Чонгук не смеет на него рассчитывать, как бы сильно в сердцах не хотел увидеть его вновь — то было выше его сил, моральных и физических. После злополучного боя проходит несколько дней, но радость от гордой приятной победы продолжает обходить его стороной, он и перестаёт её искать, со временем. Окружающие беспокоятся, не узнавая в некогда громком эмоциональном парне несвойственную ему закрытость, но у него удачно получается оправдать отсутствие какого-либо настроения недавним инцидентом на улице. Не сказать, что то является вымышленной причиной — травмы Питтера и пропажа Чарли Брауна, в самом деле, сильно подкосили его. Он навещает менеджера в больнице, когда тому располагает положенное время — то добивает его только сильнее, смотреть на едва живого мужчину не поддаётся стальному стержню. Старается как можно меньше смотреть на то, что осталось от некогда считающих купюры рук — конечности, ампутированные до локтей, обмотаны белым бинтом, окрашенным грязной красной кровью. Ожидаемо, но не менее неприятно — Питтер тоже не разделяет восторга от его победы, он вообще с ним не разговаривает, когда тот приходит к нему на короткие встречи, пусть и имеет при себе возможность произносить слова. Совсем недавно этот человек жаждал его победы больше остальных — он, помимо эмоций, зарабатывал на этом деньги, являющимися для него единственным верным смыслом. Попытки покушения с его же стороны не вызывают должного всплеска эмоций, и лучше бы Чонгук изводил себе нервы исключительно на это, чем всё остальное. Подкосило, к сожалению, не только это. «Уйди. Уйди из моей головы». Он бьёт грушу, стараясь тем самым заглушить внутренние переживания. «Тэхён… Уйди. Почему я продолжаю думать о тебе? Почему ты продолжаешь меня преследовать?». Обмотанные бинтами руки снова наносят по твёрдой поверхности удары — редкие, но сильные, громкие, весь импульс напряжённого тела он направляет в висящую над полом неживую жертву. Он позволяет себе быть эмоциональным — вокруг никого нет, он в зале один. Ярый любитель задержаться на несколько часов, чтобы закрепить результат. Всё, что наполняет пустой зал шумом — играющая на телефоне музыка Эда Ширана, громкое неспокойное дыхание и глухие удары сбитых костяшек по кожаной поверхности. — Тэхён… Он не видел его ни разу с того самого дня — мужчина, точно следуя указу, действительно не попадается ему на глаза. Исчез — полностью. Его счёт пустует из-за отсутствия приложенных крупных сумм, красные гортензии дома давно завяли, не готовые даровать свою жизнь новому букету. Жизнь кардинально меняется и вместе с тем возвращается на круги своя — до тех самых моментов, когда в его жизни не было этого человека. Тревожность. — Иди к чёрту! Он снова наносит хаотичные удары по груше — то совсем не похоже на тренировку тела, он просто вымещает на спортивном инвентаре эмоции. Один, второй, пятый, двадцатый — раз за разом, без остановки. Руки болят, костяшки под бинтами начинают стираться в мясо, тело пробивает ударами тока. Он потеет и продолжает злиться, сам не понимая, на что. — Уйди! Уйди! «Вернись, вернись». Голова раскалывается от противоречий. Происходящий в его жизни дизастер начинает медленно сводить с ума. Он так хотел, чтобы Тэхён исчез из его жизни, он боялся держать подле себя чудовище подобно ему, но сейчас, именно сейчас, когда усталость накатывает быстрее положенного, а жизнь теряет свою титановую стабильность, он хочет увидеть мужчину рядом с собой. Тэхён такой спокойный, он бы точно нашёл способ исправить все его проблемы. Одну он, как минимум, точно исправил — даровал жизнь, которую так нагло хотели отнять. «Он спас меня. Он просто хотел меня спасти». И он осознаёт это — здраво и трезво. Но методы, к которым Ким готов прибегать, кажется не той вещью, которую хочется терпеть. Тэхён имеет в теле достаточно сил, он мог самостоятельно убрать чужие руки с его шеи. Прибегать к мощи обученных убийствами собак является диким и очевидно не адекватным. «Я тоже ненормальный». Он снова делает быстрые хаотичные удары по груше. «Я ненормальный, потому что продолжаю любить тебя даже сейчас». Каким бы чудовищем он не был. — Надоело, — устало вздыхает Чонгук. — Твою мать, руки, — в момент, когда приходит физическая усталость, боль с опозданием настигает его. — Перестарался, — он морщится, когда начинает стягивать эластичные бинты с кистей. Окрашенные в красный белые повязки слишком откровенно говорят ему о том, какой он, в самом деле, дурак. Глупый и влюблённый. «Я задержался на два часа, Джейсон снова орать будет». Что, кажется, не является проблемой первой и даже третьей важности. Когда эмоции снова сходят на нет до момента самобичевания ночью, он заканчивает бессмысленное избиение, по пути в душ снимает с себя грязную потную одежду и быстро моет уставшее, ноющее тупой болью тело. Желание как можно быстрее вернуться домой и вновь уйти в нежелательные, но уже привычно преследующие его терзания, он на скоростях заканчивает водные процедуры, переодевается во все те же голубые широкие джинсы и белую тугую майку. Он выключает музыку на телефоне, ненадолго прощаясь с рыжим красавцем, хватает набитую спортивную сумку и уже намеревается покинуть помещение зала, пока не слышит шум по ту сторону выхода. Звуки моторов автомобилей, незнакомые звонкие голоса, не родной английский и даже корейский языки — Чонгук не понимает сути, разобрать слова кажется невозможным. Но понимать, в самом деле, и не нужно, спустя короткое время дверь в спортивный зал открывается, и внутрь проходит компания людей, состоящая из трёх человек. Грёбаные мексиканцы, и одного из них он узнаёт сразу. «Этот придурок Серхио». Он делает небольшой шаг назад. «Об этом говорил Питтер? Дерьмо». Руки инстинктивно сжимаются в кулаки. «Выяснять отношения пришли? Убивать? Чёрт возьми… Этого не может быть, они правда пришли». Очевидно, не вести светские беседы. Агрессия, с которой начинается их диалог, говорит об этом прозрачно и ясно. — Ну, здравствуй, гейша, — один из мужчин произносит слова с пренебрежением, усмешкой. — Азиаты продолжают работать на страны Третьего мира, преклоняясь на коленях? — Это говоришь мне ты? Самому не смешно? — Чонгук, тем не менее, не намерен отступать. — Эй, ты, — обращается он непосредственно к молодому бойцу. — Не смог разобраться сам, так позвал своих знакомых меня запугивать? Кто ещё преклоняется на коленях, чёрт возьми. «Их трое. У меня есть шанс с ними разобраться». Если, конечно, они не держат за пазухой пистолет. Одинокая капля пота стекает по виску вниз. «Не отступай, Чонгук. Нельзя, тебе нельзя, ты не можешь». Гордость — такая сука. — Договориться у нас не получилось, — акулья улыбка разрезает лицо на двое. — Глупый ты, японка, — усмехается. — Не тем людям дорогу переходишь. — Неужели? — он тоже позволяет себе усмешку. — Оставьте угрозы себе. Что за отчаяние вами движет, что после позорного проигрыша вы разговариваете сейчас со мной? Я почти оскорбился, против меня вы решили поставить эту жалость? — он небрежно кивает в сторону молчаливого грозного парня. — В два счёта справился. — Тварь! — Серхио, cariño, успокойся, — один из мужчин, очевидно старше и крупнее боксёра, хватает его за плечо. — Храбрый, духом и телом, так ты думаешь? Тупой грязный pendejo. Твой менеджер был более сговорчивым. Как он, кстати? «Чёрт, чёрт, они в курсе… Твою мать, твою мать, твою мать». — За себя бы беспокоились лучше, — он старается держать тон голоса ровным, чтобы его не уличили в позорном страхе. — Настолько было страшно, что побоялись сталкиваться со мной на прямую? — Хочешь второй раунд, глупый gringo? — мужчина усмехается. — Освальдо Гутьеррес — запомни имя своего палача. Кажется, никто не против столкнуться вновь? Надо разогнать кипящую кровь, — он смеётся и делает это настолько противно, высокомерно и вольно, что начинает тошнить. — Бой без зрителей, не дело. Нам есть, кого позвать! — Что… — Просим пройти с громкими аплодисментами, compañeros! Реальность Чонгука отказывается принимать то, что начинает происходить. Третий мужчина, до сего хранивший тяжёлое молчание, в несколько шагов ровняется с товарищами по национальной крови, держа при этом в руках чёрный пакет. В нём лежит что-то тяжёлое и увесистое, — тонкий полиэтилен туго натягивается из-за массы, — но плотный чёрный цвет не даёт увидеть, что именно находится внутри. Через одно мгновение правда вскрывается сама, когда мексиканец грубо вываливает содержимое мешка. Слова куда-то пропадают, перед глазами расплываются мутные чёрные пятна. Чонгук молча смотрит на пол, крик застревает где-то в горле. Он прикрывает веки и сильно жмурится в надеждах, что происходящее с ним безумие — глупое, не смешное воображение, простые галлюцинации, так резко всплывшие из-за нахлынувшего стресса. Но противная гнусная вонь, тут же ударившая по носу, не даёт сознанию себя обмануть. Голова. Целая. Отдельная от тела. Крови так много, что не сразу удаётся разглядеть, как её обозвать. Только удивление и шок, не дающие ему вновь прикрыть глаза, делают это вместо него. Питтер Скотт. — Пит… Человек, которого он видел днями ранее в больничной палате, теперь смотрит своими мёртвыми серыми глазами точно на него. «Блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять!». От противного запаха плоти начинает тошнить. Чонгук делает шаги назад, отшатываясь от вида изуродованной части тела, буквально заставляет себя проглотить рвотные позывы. Его всего начинает трясти, что он уже не пытается контролировать — сложно хоть как-то вообще себя контролировать, ситуация того не позволяет. Он упускает момент, когда спотыкается о собственные, едва державшие его ноги, и позорно падает, всё также продолжая отодвигаться как можно дальше. Кровь, немного скопившаяся от свежих частей трупа, нагоняет его, и это вызывает новый приступы тошноты и страха. Он закрывает себе рот руками, чтобы не закричать, однако голос всё равно срывается на ор, когда он видит кое-что другое помимо грубо отрубленной головы. Две кисти руки, также отделённые от подвижных конечностей. Истерики накатывают одной волной за второй — в тот самый момент он узнаёт их обладателя. — М-мис… Чарли. Чарли Браун. Татуировки на пальцах, сделанные в юном возрасте, когда-то вдохновили его самого украсить собственное тело пожизненными красивыми шрамами. И именно эти посиневшие чернила он видит на жёлтой мёртвой коже. — Ты, должно быть, переживал, куда делся твой любимый тренер, — Освальдо противно смеётся. — Вот же он! Можем достать остальные части, будешь собирать его по кусочкам. «Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет». Чонгук хватается за голову в надеждах скрыться от ядовитых взглядов горячей крови. «Это неправда, неправда, это всё неправда, нет, нет, нет, нет». Слёзы текут из глаз молча. Рёв, должный прорваться через барьер непринятия ситуации, застревает где-то в горле. — Их смерть на твоей совести, грязная Азия. Они пошли нам на встречу, но их тела разбросаны по всему городу на пир голодным псам. Почему тогда ты продолжаешь жить? — Вы… Блять, блять, — горячо шепчет Чонгук. Воздух накаляется и тут же становится смертельно холодным, его тело борется с контрастом температур, дышать становится нечем. — Ублюдки, монстры. Суки! — в сердцах кричит молодой парень. — Как вы можете… Уроды! Чёрт, чёрт, чёрт, нет, нет, нет, этого не может быть, чёрт… — Не веришь? Такой нежный, зато какие речи толкаешь, сладко слушать, — мексиканец, без чувств отвращения и какой-либо брезгливости, берёт своими руками отрубленную конечность и бросает в его сторону. — Лови! — Блять! Откровенное издевательство будоражит упавшее на пол тело, травит душу и вызывает новый приступ эмоций. Он быстро поднимается на ноги, дабы избежать контакта с мёртвой частью чужого тела. Слезливые бешеные глаза смотрят на лежащую у ног кисть, сердце наконец принимает жестокую правду. Питтер и Мистер Чарли мертвы. Мертвы, потому что Чонгук отказался принимать условия несправедливой игры. Мертвы, потому что они встали на колени, а он продолжает стоять. «Что мне надо было сделать, послушать их? Я уже ничего не могу изменить, чёрт, чёрт, нет, нет, нет». Даже сейчас сознание идёт в упорный наглый отказ. Насколько ему страшно и по-настоящему жаль двух убитых людей — настолько он не жалеет о собственном принятом решении. Два трупа только это подтверждают — потому что стал бы третьим, его бы всё равно не отпустили живым даже взамен на подстроенный проигрыш. Сейчас у него есть шанс спастись, есть шансы выжить, он всё ещё продолжает дышать, он способен испытывать эмоции, соответственно — мыслит, адреналин хорошо помогает обрабатывать информацию быстрее. Он не даст себя убить. Он не будет произносить слова пощады. Он не будет падать на колени. Он не будет молиться — Господь слышит его и так. Пусть тогда Творец увидит истинное зверство и накажет за их жестокость. «Надо бежать. Мне надо убежать. Убежать, да, точно. Папа, папа… Да, папа, он разберётся, точно разберётся, надо связаться с ним. Чёрт, чёрт». Рядом не хватает отца в полицейской форме. Рядом не хватает жестокого хладнокровного Тэхёна, вооружённого дикими ротвейлерами. «Их здесь нет». Он снова делает шаг назад, глубокий вздох даётся ему с трудом. «Я один, я должен справиться с ними один». Кагемуша — он не имеет права опозорить это имя. И он начинает оправдывать имя, данное ему полем боя. Секунда, вторая, глаза уставлены на выход, к которому он тут же ломится, поймав для себя момент для побега. К сожалению, не самый подходящий — мексиканцы реагируют на резкий выпад моментально. Его ловят за шиворот майки и грубо бросают на пол, точно в лужу крови, рядом с отрезанными частями тела, и белый верх моментально обращается красным вином. От удара в теле позвоночник простреливает острой болью, его одежда пропитывается мерзостным запахом плоти и крови. Он громко стонет от болезненных ощущений во всём теле, но намеревается встать вновь, однако чужие ноги, пригвоздившие его к горизонтальной поверхности ботинком на груди, лишают способности как-либо двигаться. Усталость, вызванная тренировками, тоже невовремя даёт о себе знать. — Серхио, брат мой, ты не смог победить его на ринге, и сейчас самый подходящий способ забрать реванш. — Что вы творите? Суки, вы убили их, вы убили двух людей, — злобно шепчет Чонгук — нога, прижатая к груди, не даёт голосу быть громким. — Грязный pendejo не понимает наших намерений, — усмехается Освальдо. — Как и предложений, от которых не отказываются, — он склоняется над прижатым к полу Чонгуком, одаривая его взглядом, полным чёрного глубокого бешенства. — «Бороться до последней капли крови» — я покажу тебе, что несут в себе данные слова. Демоны преисподни молят нас о пощаде. Наш голос громче божьего пения, и ты попытался его перебить. Банда NT-15 — мы выбьем эти инициалы у тебя на роже. Иди сюда, Серхио. Склонись над ним, посмотри на его падение. Добей его, брат мой. Добей его и покажи, что никто не смеет переходить дорогу выходцам из Акапулько. Молодой боец ровняется со, судя по монологу, старшим братом и жалкой гордостью смотрит на прижатого к полу Чонгука. Очевидные нечестные методы не смущают присутствующих, лежащие рядом остатки мёртвых тел подобают красной тряпке, и они начинают действовать — вопреки всему. Удары ногой приходятся по рёбрам, и Чон протяжно воет, когда кости готовы ломаться под тяжёлой подошвой ботинок. Никакой техники, никакого мастерства — слова, что выжгли до серого пепла, стоило им перейти порог зала. Пока старший из тройки продолжает держать его прижатым к деревянной поверхности, ненавистный Куа Эни Серхио продолжает наносить удары по всей поверхности тела — по корпусу, по животу, по лицу, голове, дрожащим от боли ногам. Чонгук старается призвать себя к терпению, пытается пережить испытываемую в данный момент боль, но отчаяние, нахлынувшее вместе с очередным осознанием ситуации, не даёт молчанию с его стороны быть долгим. Крик срывается с губ нежелательно и одновременно с этим свободно — терпеть во всём дикий дискомфорт кажется невозможным. Он не может справиться один. Внутренний воин отбрасывает свою тень на поражение. — Ч-чёрт! А-а! — Больно тебе? Больно, грязная Азия? — Освальдо со страстью в глазах наблюдает за гримасой боли на лице Чонгука, на размазанную по всему лицу кровь, на лопнувшие капилляры в глазах. — Это не самое ужасное, что ты испытаешь перед своей смертью. «Они не могут убить меня, нет, нет, нет, нет, нет». — Приступай, Серхио. «Я не умру, ни за что, не сегодня, нет». — Последнее слово? «Умри, сука. Умри. Пусть собаки сожрут тебя и оставят после себя гнилые кости». — Тэхён. — Любовник твой? Меньшего от тебя я не ожидал, какая мерзость. Давай с ним кончать, брат мой, у нас есть другие дела. — Тэхён! Помоги мне, Тэхён! Отчаяние — та низменная вещь, что движет им сейчас. При всём личном желании и наличию навыков, он ничего не может сделать против компании настоящих дикарей. Он не знает, что сейчас делать, как заставить себя терпеть дальше, не знает, как вырваться, не знает, в чём искать заветное спасение. Тэхён бы смог помочь, у него бы получилось его спасти, он уже делал это однажды. Его здесь нет, но он продолжает звать его — кричать во весь голос любимое и ненавистное имя с надеждами, что тот услышит его даже в другом штате, на другой стороне Земли. — Т-тэхён! Тэхён, пожалуйста! — Заткни свою сучью пасть! — удар приходится аккурат по челюсти, губы моментально окрашиваются красным. Он с болью глотает кровь, крупными каплями стекающую в глотку. — Тэхён! Его имя — единственное, что ему позволено произносить. Его присутствие — единственное, чего ждёт больное тело. Он давно похоронил свою гордость за плинтусами — стоило только узнать чужое имя. И сейчас становится неважным, кем он является на самом деле и что из себя представляет, становится попросту всё равно. Неважно, к чёрту, пусть. Пусть будет убийцей, пусть будет хозяином своры бешеных псов, пусть даже убьёт его после — лишь бы сейчас он был здесь. Чтобы чувства, обладающие магическими свойствами, призвали этого дикого зверя сюда — защитить, огородить, подарить безопасность. Чонгук всегда был в состоянии защитить себя сам, но именно сейчас он не может сделать ничего, и безудержность, так свойственная ему, превращает свой вес в пыль. «Помоги мне, Тэхён. Пожалуйста, помоги. Я не хочу умирать, я не хочу пасть за ними следом, я хочу закончить этот вечер живым. Помоги, Тэхён. Помоги мне убить этих тварей, позволь съесть их остатки вместе с твоими псами». — Кагемуша. Господь слышит молитвенные просьбы своего ребёнка. Господь дарует свет детям, когда он так необходим. И Чонгук видит этот свет, когда входная дверь в зал открывается, и на пороге появляется тот, кого он так отчаянно звал, так отчаянно кричал. Ким Тэхён, облачённый в чёрные одеяния. Ким Тэхён, со всё теми же сверкающими серебром клыками. Ким Тэхён, держащим за ошейник двух голодных ротвейлеров. Ким Тэхён, со сжатым в ладони букетом красных диантус. Ким Тэхён, руки которого, он уверен, залиты по локоть в крови. Пусть будет так. Искреннее сердце Чонгука готово принять его даже таким. — Тэхён… — А вот и принц подоспел, надо же. Забавная комедия получается! — громко усмехается Освальдо, ненадолго отрываясь от лежащего на полу парня. Краем глаза Чонгук замечет, как третий мужчина, до сего момента хранивший гробовое молчание и стоявший где-то в стороне, отрывается от стены и начинает надвигаться на незнакомца. — Два трупа — идеальный ужин для моих аллигаторов. — Что мне делать, Кагемуша? И он в самом деле ничего не предпринимает, несмотря на очевидно нелестное положение молодого бойца. Он осматривает мужчин нечитаемым безразличным взглядом, собаки подле него начинают рычать. Он покорно стоит и ждёт ответа, потому что помнит, чем закончилась их последняя встреча. Он ждёт, пока Чонгук не найдёт ответа сам, и неважно, что ситуация не располагает на раздумия — его надо спасать, его надо срочно вырывать из лап монстров, но Тэхён не торопиться этого делать. Ожидает — просьбы, приказа. Как верный солдат. Чонгук обязан его отдать сам. Он для себя уже давно решил. Решил, что каким бы чудовищем Тэхён не был, он обязан держать его подле себя. Они обязаны быть вместе — иначе пропадут. — Помоги мне, — произносит он хрипло. — Убей… Убей их. Пусть твои псины лишат этих мразей голов. — Доигралась, тупая сука. Убей его, Серхио! — Уничтожь их. Пусть от этих сук ничего не останется. — Серхио, нож! — Я буду верен тебе до самой смерти, если ты убьёшь их! — его честное сердце с надрывом кричит признания. Он не жаждет мести, не жаждет возмездия — он просто хочет, чтобы Тэхён его защитил, как уже сделал это однажды. — Бей! — Ви. Вместе с этими словами замирает время. Он видит занесённый над собой клинок карманного ножа, чувствует, как под ударами кожа на теле рвётся, проливая новую кровь, как его глаза от сильных ударов по голове заливаются красными слезами — и в один момент это всё становится неважным. Два ротвейлера, до сего момента грозно стоящие в защите, получают своё распоряжение — они свободны, они вольны делать то, что того желает их жестокий хозяин. Две собаки, точно по написанному сценарию, делят обязанности на двоих, каждая из них цепляется за свою жертву. Громкий лай перебивает недовольные крики на иностранном языке, вечер продолжает проливать лишнюю кровь. Мужчины вооружаются ножами, но они оказываются бесполезным оружием в их руках, когда челюсть собак смыкается точно на запястьях — эти черти знают, что делать, эти демоны выполняют поручения без озвученных команд, они всё знают. Крики боли дарят ушам усладу — чёртовы твари получают по заслугам, заслуженно и справедливо. Они пытаются отбиваться, стараются оттолкнуть от себя агрессивных собак, но их размеры и вес оказываются непосильными, они ничего не могут сделать против пары диких ротвейлеров. События недавнего прошлого повторяются, но на сей раз Чонгуку не страшно, Чонгук не собирается бежать. Ещё никогда он не чувствовал себя в безопасности так, как сейчас. Куа Эни Серхио, очевидно раздасованный сложившимися обстоятельствами, тоже начинает сдавать назад с намерениями покинуть наполненное кровью помещение. Чонгук впервые видит на его лице эмоции, помимо ненависти — страх. Этот ублюдок боится, он смотрит распахнутыми в ужасе глазами на страдающих родственников и крепко смыкающиеся челюсти псов, замечает, как Тэхён, до сего момента безучастно стоявший в стороне, начинает медленно на него надвигаться. Как торнадо, спокойное и в то же время разрушающее всё вокруг себя. — Оставь, — сдавленно шипит Чонгук. — Оставь его, Тэхён, не трогай, — он предпринимает попытки подняться. — Оставь его мне. — Жаждешь мести, воин? Тяжело, но ему таки удаётся встать на ноги, неуклюже шатаясь. Его всего трясёт от страха и боли, тело ноет в неприятных приступах, и всё же он старает убедить себя держаться на ногах прямо. Глаза слезятся, кровь продолжает заливать глотку крупными дорожками, видимость сильно портится из-за быстро набухающих синяков, но ему больше и не нужно, всё, что ему достаточно видеть — соперника перед собой, на расстоянии вытянутой руки. — Справедливости. Ведь намерения воина сильнее любых препятствий. Кагемуша — так его зовут. Он готов отстаивать своё имя снова и снова. И даже нож в чужих руках не пугает его. Он быстрым движением ног выбивает холодное оружие из чужих рук — хорошая реакция и полное отсутствие контроля у врага быстро решают данную проблему. В сравнении с Серхио, Чонгук едва стоит, его всего трясёт и он вот-вот готов упасть, но даже так сила его удара кажется более внушаемой, чем у внешне здорового юного мексиканца. Абсурд — такой, какой есть, он не может позволить себе проиграть подобному отродью. Тот, в искренних чувствах растерянности, только обороняется, продолжая отступать, но то не смущает Чонгука, достаточно натерпевшийся его существования. «Они убили Питтера и Мистера Чарли. Они хотели убить меня». Стёртые в мясо костяшки проходятся по острой гранённой челюсти, тем самым сваливая парня с ног. Грохот падшего тела перебивается собачьим рычанием и сдавленным мычанием позади него. Он не видит, что происходит, полностью доверяя Тэхёна прикрывать спину — его натренированные демоны знают, что делать, животные инстинкты не знают пощады и жалости. Да воздастся полем боя за его низменность. «Стирай пол коленями, жалость. Трус. Ты чёртов трус, Куа Эни Серхио. Ты не достоин быть носителем горячей крови. Ты не достоин сражаться со мной». Потому сражение является только односторонним, больше похожим на простое избиение. Чонгук тоже отказывает себе в соблюдении правил и просто нападает, бьёт как попало, как того желает сердце. Кулаки наносят быстрые хаотичные удары по лицу, хруст костей и вид густой тёмной крови не пугает его, как должен, и он сам дичает, становясь подобным голодным псам позади него. Ударами у него получается свалить худого мексиканца на пол, и Чонгук, не желая оставаться безответным, также, как и Серхио, добивает его ногами. Больно, больно, больно — но он терпит, сжав в тиски зубы, не намереваясь предаваться личным чувствам, пока враг не будет повержен. Точных ударов по голове массивными кроссовками становится достаточно, чтобы парень потерял сознание. И он на этом останавливается, не решаясь брать на себя грех — пусть дальше судьба, непостоянная и непреклонная, распоряжется его телом вольно. Он не сразу оборачивается на происходящую по ту сторону сцену жестокости, но он вынужден это сделать, он обязан смотреть, обязан зацементировать под мозговой корой и заставить сердце помнить — потому что сам попросил об этом, потому что сам отдал приказ. Ноги едва держат его, и он снова чуть не падает, когда видит последствия отданной власти собакам — те продолжают агрессивно вгрызаться в шеи уже бездыханных тел, крупные ломотья плоти с противным булькающим звуком пережёвываются сильными челюстями. Он вновь смотрит на отделённые части мёртвых тел, на двух загрызанных до смерти мужчин, на стоящего у порога в зал Тэхёна, всё тем же безразличным спокойным взглядом оценивающим яркое кровавое зрелище. «Ты видел это так часто…». Он кусает нижнюю губу, переводит глаза обратно на двух огромных собак. «Ты так часто видел чудовищ, что сам стал таким». Он садится на корточки перед занятыми сытной трапезой животными. «Я всё равно люблю тебя. Я знаю о тебе столько плохого, но я готов принять тебя в своё сердце. Полностью, Тэхён. Я тебя не прогоню, ты больше не уйдёшь». Ни за что и никогда. Их союз скреплён серебряными ножами и багряной кровью. — Прекрати, — спокойным, но требовательным голосом произносит Чонгук, обращаясь к самцу ротвейлера. — Ты уже его убил, не издевайся. — Не лезь, Чонгук. — Я сам решу, куда мне лезть. Чёрт, — всё также нагло и беспечно, он немного отталкивает от тела пса, и животное моментально переключает своё внимание на него. Особь женского пола не остаётся в стороне, и они вдвоём начинают скалиться на парня, посмевшего перебить их аппетит. — Что? Что вы на меня зубы точите? Сказал же, отъебитесь. Ви, — он старается придать голосу твёрдости. — Слушайтесь меня, я тоже ваш хозяин. Ни одно создание, не обделённое гордостью, не стало бы подобного терпеть, и нет сомнений в том, как много самомнения хранят в себе два агрессивных статных пса. Большие, сильные, под короткой чёрной шерстью перекатываются мышцы, большие морды обрамлены злобным оскалом острых зубов — они могут сделать Чонгука своей следующей жертвой, их заточенные на убийства клыки не оставят от него ничего, кроме больного мёртвого тела. Но они не делают ничего из этого — они отступают, покорно прекращают издеваться над трупами и принимают положение сидя. Синхронно, одновременно — послушно. — Ты единственный, кого они послушались после меня и генерала. Гордые создания принимают в стаю нового хозяина. Чонгуку это почти льстит. — Я связался с шерифом Грейвсом, он скоро будет здесь. Выйдем, тебе не надо смотреть на это. Почему-то не хочется говорить, он просто кивает и направляется в сторону выхода. Последний раз бросив взгляд на откинутую в бездыханной эмоции голову, он пропускает вперёд себя собак и выходит на улицу, не забыв закрыть за собой дверь. Его белая майка окрашена в красный неаккуратными пятнами, на ней едва можно найти чистый светлый участок ткани, но сейчас эта проблема кажется такой пустой и неважной, что он не тратит на глупые размышления больше десяти положенных секунд. Свежий вечерний воздух немного трезвит, и организм устаёт себя сдерживать. Он склоняется над кустом зелени и сплёвывает противную горькую желчь. Тело, до сего момента защищённое разве что адреналином, расслабляется, и вся та боль, вымещенная на него, сейчас ощущается вдвойне дискомфортной. От запаха сигарет начинает тошнить сильнее, и он продолжает опустошать и без того голодный желудок, да и вряд ли в ближайшие несколько дней сможет вообще нормально есть — не после подобного зрелища, точно. Возможно, осознание всего ужаса дойдёт до него спустя время — сейчас это происходит с явным опозданием. И пусть не мысли, но физически становится немного легче, когда тошнота отступает на задний план. Он вытирает тыльной стороной ладони рот от слюней и садится на остывший после дневного солнца асфальт, будучи не в силах держать себя на ногах. Тэхён садится рядом, всё также потягивая крепкий никотин сигареты. — Дай мне тоже, — намекает Чонгук на сигарету. — Тебе плохо. — Говорят, становится легче. — Ложь. — Пусть так… — произносит он совершенно без сил. — Пусть я буду обманут, но, пожалуйста, дай мне. Тэхён сопротивляется недолго и всё же протягивает из белой пачки толстую табачную папиросу. Чонгук хватает никотиновую палочку вместе с зажигалкой и недолго рассматривает её, серебряная надпись на фильтре «Kent» не даёт ему никакой информации. Он зажигает губами сигарету, чиркает железной зажигалкой и делает первую затяжку. Крепкий табак раздражает горло, но он сдерживает кашель, продолжая травить себя никотиновым ядом. Ни разу не курив до этого момента, сейчас он будто уже чувствует проникающую под кожу в сосуды зависимость. Как и Ким Тэхён. Коротких встреч оказалось достаточно, чтобы вплести имя этого человека в своё древо. — Ты знаешь отца, — тихо произносит Чонгук. Не вопрос — утверждение. — Я работаю с ним. — Давно? — Достаточно. Около семи лет. — Ты… Ты издеваешься, да? — нервная усмешка срывается с кровоточащих губ. — Ты спокойно убиваешь людей и сотрудничаешь с шерифом полиции. Ты, блять… Что происходит? — спрашивает он тихо. Риторический вопрос — ответа на него не может быть. — Что вас связывает? — Один человек, — спокойствием Тэхёна хочется обмазаться, чтобы самому стать немного более спокойным. Это вообще возможно при нынешних обстоятельствах? — Больше я не могу сказать. Если твой отец посчитает нужным, он сам тебе расскажет. — Тайны, тайны, тайны… Последствия умалчивания совсем не пугают тебя? Ты псих, — он вновь делает короткую затяжку, стряхивая пепел сигареты. — Кто ты такой? — «Зелёные береты», приходилось когда-нибудь слышать? — Ты… — Моё имя — Ким Тэхён. Майор первого полка Сил Специального назначения Армии США по контртеррористическим операциям. Брошенная прямо в лоб информация вызывает контрастные чувства удивления и спокойствия — он сомневается, что Ким обманывает его, и душу немного отпускает, когда он осознаёт, что сидит рядом не с коренным преступником, а элитным военным. То не делают ситуацию легче, совсем нет, но страх за свою собственную жизнь, как минимум, немного притупляется. Тэхён защищает его по воли долга, по воли взаимных чувств симпатии, он ни за что бы ему не навредил — Чонгук уверен в этом, он готов бросить кости на этот вариант. Удивительным для него является то, что ничего в Тэхёне не выдавало бойца — до, так было раньше. Сейчас, анализируя его поведение, факты отвечают на секретные вопросы касаемо его денежного состояния, холодного безразличия и жестокости. Тоже боец, тоже воин. Кагемуша и Майор — эти двое делят один ринг, одно поле боя. — Боишься меня? Голос Тэхёна звучит непозволительно тихо, но он всё равно слышит в озвученных словах разочарование и тоску. — Я ничего не боюсь, — Чонгук пытается продолжать хранить при себе врождённую уверенность. — Не знаю… Нет, наверное. Ты спас меня. — Я убил двоих людей и сделал одного человека инвалидом. — Питтер всё равно умер, — небрежно фыркает Чонгук. Осознавать это по-прежнему тяжело. — Значит, так распорядилась судьба, он всё равно не жилец. Те двое… Они получили по заслугам. Это бред… Бред. Всё, всё неправда, — он выкидывает докуренную сигарету в сторону, пряча лицо в дрожащих ладонях. — Этот Серхио пробился так высоко с помощью угроз… Что, если бы я тоже согласился? — Ни за что на свете. Переживания не позволяют эмоциям быть более живыми, но мысленно Чонгук радуется — несмотря на быстрое знакомство и их конфликт, Тэхён считает его упорным непоколебимым парнем. — Да… Но всё-таки. Такой вариант имеет место быть, правильно? Как-то же он смог пробиться до моего уровня, он совсем слабый, я ни за что не поверю, что он сделал это одними победами. Всегда ли были угрозы? Они могли договориться деньгами. Деньги… Чёрт. Питтер, наверное, прав, — он глубоко вздыхает. — Он всегда говорил одну цитату: «С такой силой, как деньги — можно купить все свои мечты, спрятав совесть в чемодан». — Мудро. — Совсем нет… Что, если мои победы тоже были куплены? Что, если он уже тогда договаривался за моей спиной? И мои достижения ничего не весят. — Сомневаешься в себе? — Нет, — ответ полон нерушимой уверенности. — Не в себе, а в результатах, они — главное в спорте. Как… Как мне бороться дальше? — Хочешь всё бросить? — Я вынужден, — он потирает ладонями лицо, стараясь отогнать наваждение. — Я не могу, после всего этого… Я просто не могу. Если каждый бой будет сопровождаться подобными инцидентами, то мне нечего там делать. Я никогда не признаю поражение добровольно, но нервов терпеть всё это у меня просто нет. Я… У меня всё болит, Тэхён, — он смаргивает ресницами предательские слёзы. — Меня никогда так не ломали, я… Я такой жалкий. — Не говори так, — Тэхён, уставший от ложных самокопаний парня, двигается чуть ближе и обнимает Чонгука за плечи. Его сильные уверенные руки прижимают к себе дрожащее от тупой боли тело, широкие ладони с тонкими длинными пальцами аккуратно гладят его руки в успокаивающем жесте. — Не наговаривай на себя, ты не прав. — Я верю тебе, — говорит настолько искренне, насколько может в данной ситуации — сердце разрывается от эмоций, но нахождение Тэхёна рядом с собой успокаивает, его размеренный низкий голос не даёт ему пасть ниже и действует подобно колыбели. В его объятьях ноша становится легче, под его плечом все страхи меркнут и рассыпаются звёздным прахом. — Это потому что ты военный? С тобой так безопасно, — он сильнее прижимается к телу, прячет своё лицо в воротнике чёрного пальто и, в самом деле, чувствует себя целиком и полностью в безопасности. Так, будто за их спинами не растекаются реки крови, принявшие своей глубиной мёртвые тела. — Я хочу попросить тебя об одной вещи. — Я слушаю. — Выясни… Выясни, были ли подобные случаи со мной. Ну, с подставными боями. Мне, мне важно знать, мне нужно… — Ничего не говори. Я всё узнаю. — Спасибо, — и наконец-то он позволяет себе спокойно выдохнуть — впервые за последние несколько недель. — Спрячь меня, — его тёплый нежный шёпот обдаёт кожу смуглой шеи влажным дыханием. — Спрячь меня от этого мира. — Спрячу, — Тэхён сам склоняется над его лицом, прижимается своей щекой к его. Сухие губы касаются мягкой бледной кожи, изуродованной синяками и испачканной винной кровью. — Я же солдат. Поцелуй действует как самое верное лекарство и дарит бессмертие. Проблемы, следующие за ними по пятам, загораются тонкой ветошью и не оставляют после себя ничего, кроме чёрного обугленного пепла. Они, жестокие и кровожадные, грязные и окровавленные, языками обмениваются гемой, они дрожат от боли и искреннего восторга — друг от друга, они своим существованием сводят с ума. Катана и вакидзаси — пара. Воин, вооружённый двумя мечами, будет бить до талого, до серьёзных переломов, до нескончаемого шума в ушах. И пусть найдётся смельчак, посмевший встать у них на пути.

***

— 16-е декабря, 2017-й год.

— Чонгук… — О, бутылка закончилась, — Чон, будучи в прекрасном расположении духа, совсем не разделяет пессимистичное настроение Чимина, несмотря на тяжёлые воспоминания и столь объёмный рассказ о прошлом. Он трясёт бутылку, будто в надежде найти в прозрачной таре ещё немного капель — игривая забава, отнюдь. — В прочем, я тоже. Это было так недавно, а уже вызывает ностальгию, удивительно. — Ты так спокоен. И он совсем не понимает, почему. Простых сложенных воедино слов становится достаточно, чтобы полностью отбить себе аппетит, пережить несколько приступов тошноты и такой же тошнотворной жалости. Разговоры о смерти, такие страшные, далёкие от его ума исходят из уст так легко и непринуждённо, что моральное подвешенное состояние сливается с физическим недомоганием. Должно быть, это правильно — оставлять неприятные эпизоды позади, но потрясение, испытанное в процессе слушания, оставляет на нём свой отпечаток. Такова жизнь — безжалостная и бесчувственная, и её переживает каждый, Чимин сам это понял на себе и продолжает пожимать плоды подкинутых ни к месту испытаний по сей день, всё ещё. То пережил и Чонгук, и переживает это даже сейчас, каждый данный Господом день, потому что зверство окружающих вещей продолжает его окружать, и он вынужден бороться, хватаясь за тяжёлый автомат. Чимин хочет позавидовать, по-чёрному, но душа отвергает это, с истинным восхищением принимая силу и стойкость молодого парня перед собой. Он младше, ему совсем недавно исполнилось двадцать один, он увидел достаточно для своих юных лет при такой же размеренной жизни, но то не ломает его, делая только сильнее. И ему бы, честно, не помешало бы поучиться у более опытного донсэна — до Чимина это осознание доходит с трудом, с болью и мукой. — Я просто принял это, — Чонгук спокойно отмахивается. — Принял Тэхёна, принял обстоятельства, принял новую жизнь. Старую у меня отобрали. Я ведь реально грезил мечтами стать профессиональным спортсменом, понимаешь? Всё поставил на этот вариант. Но ставка не сработала. — Значит, тот знакомый, который помог тебе… — Да, это он, — Чонгук не может не улыбаться при мысли о своём мужчине. — Тэхён узнал, что, действительно, некоторые мои победы были заранее обговорены, и я решил на этом закончить. Какой смысл мне бороться, если это не честно? Мотивации никакой, да и со знанием этого победы будут не такими приятными, я боролся не ради титулов, не ради пояса, а чтобы показать всему миру, на что я способен. А местным богачам, как оказалось, плевать на мои способности. И знаешь, что? Мне тоже на них плевать, — усмехается. — Любимое дело я всё равно не брошу. В подпольных боях больше искренности, чем в профессиональном ринге. Будешь моим новым зрителем, у меня как раз скоро намечается одно мероприятие. Ну, там по обстоятельствам, конечно, сначала надо с этими мексиканцами разобраться. Что за народ, чёрт возьми? Ни минуты покоя, — он театрально вздыхает и начинает убирать с журнального столика стеклянную посуду. — Ты крутой, — без издёвки тихо говорит Чимин. — Мне тоже… — Не сравнивай, — сразу отрезает младший. — Ты, м, ты просто другой, и жизнь у тебя была другая. Я дрался большую часть своей жизни и до конца своих дней буду находиться в состоянии войны. Это мой выбор, меня никто не заставлял. А тебя загнали в обстоятельства, после которых вообще не выживают, но ты обязан это делать, потому что у тебя есть цель. Мне нечего тебе сказать, просто… Переживи это, ладно? Тяжело, невозможно, больно. Но у тебя есть причины жить, вот и живи. Покажи, что даже такой слабак, как ты, может вертеться. — Слабак? — Хочешь подраться и проверить? — Нет. Нет, чёрт возьми, ни за что. Не смей меня трогать, Чонгук. В самом деле, смех немного сглаживает углы. Лёгким юмором они и заканчивают этот день, прошедшим более легко, чем все предыдущие — пусть это будет его личной победой. Младший, весёлый и немного пьяный, заботливо растилает ему спальное место во второй свободной комнате, которая, как он выяснил в ходе коротких разговоров, и предназначается для гостей — квартира достаточно большая, сила пространства использует свой практический максимум. Они ненадолго прощаются до следующего дня, Чимин прикрывает дверь в комнату и снимает с себя футболку с шортами, оставаясь только в нижнем белье. Он с негромкими болезненными постанываниями ложится под тонкое мягкое одеяло с телефоном в руках. Комфорт, о котором он напрочь забыл две недели назад, кажется странным и даже незнакомым. Он вновь может иметь возможность спать в обычной кровати, пользоваться техникой и просто быть более расслабленным, без страха проснуться с приставленным ко лбу пистолетом. «Всё хорошо, Пак Чимин. Этот день закончился, начнётся следующий, я всё ещё живой. Я живой… Живой и буду жить». Он снимает с блокировки экран телефона, вновь заходит в диалог с сообщениями. «Я просто пьяный… Я не трезвый. Поэтому я хочу написать ему?». Что-то его тянет, невиданная сила движет им к этому человеку — к наглому незнакомцу из бара, к Мин Юнги. «Так чувствуется одиночество? Я схожу с ума». Пальцы по воле судьбы нажимают на поле, двигаются медленным танцем по клавиатуре. Ч: «Будь здесь, Юнги». Зубы вгрызаются к потресканные ткани пухлых мягких губ. Ч: «Пожалуйста, будь на связи». «Пожалуйста, не отворачивайся от меня». Слишком. Перебор. Ю: «Я всегда здесь, Чимин». Спокойно. Он не может сдержать улыбки от сообщения, ставшим моментальным ответом на его эмоциальный выпад. И от осознания, что даже сейчас, на расстоянии, от него всё ещё кто-то ждёт слов, становится приятно. Скрипучее чувство сжимает в сердце тиски и заставляет его биться быстрее. «Я не позволю тебе стать частью моей тёмной стороны жизни. Продолжай своим отрицанием тянуть меня к свету». Чимин хочет верить, что решение впустить под рёбра нового человека не является его опрометчивым решением. Чимин хочет верить, что череда ошибок, грубых и наивных, сделавших из него того, кем он является сейчас, остановится точно на нём.