BLACK WIDOW

Впервые за долгое время наступление утра кажется по-настоящему бодрым и приятным, без резких криков и кинутых небрежно в сторону угроз. Ночь проходит настолько спокойно, что кажется непривычным и даже диким, вот так — спокойно спать и с таким же умеренным настроением вставать из страны снов. Чимин искренне благодарит прошедшую ночь за их отсутствие — сегодня один из немногих дней, когда ему ничего не снилось, или то было совсем неважным и не закрепилось страшными образами в его голове. Сон, никем не нарушенный, оставляет после себя надежды на хороший спокойный день. Чимин просыпается самостоятельно, в десять часов утра, в самом деле наслаждаясь после долгих часов заслуженного отдыха. Он аккуратно заправляет кровать, переодевается во всё те же чёрные одеяния для выхода на улицу с мыслями, что маловероятно они будут весь день проводить дома — Чонгук, несмотря на отсутствие работы с обязательствами, кажется занятым человеком. Тихо выходит из комнаты, проходит в ванную и быстро умывается, после чего распределяет по лицу данную Чонгуком мазь для гематом. Пророчества Пака оказываются реальными — лицо, до сего момента лишь слегка помятое, сейчас полностью залито синим из-за синяков. «Могло быть хуже… Я должен быть благодарен, что не получил никаких травм головы». Благо, Мистеру Руди уже всё равно на слова благодарности. Всё равно уже должно стать и самому Чимину — стоит прекратить вспоминать человека, с которым он более никогда не пересечётся. «Он умер, его убили. Я тоже убил одного, и я должен с этим жить. Если я хочу получить правду, я буду вынужден поступать так впредь». К сожалению, вряд ли он может надеяться на ещё один разговор о личном со своим потенциальным начальником, пока конфликт с семьёй Домио не будет улажен. Что, в общем-то, не мешает пока Чимину действовать самостоятельно, и у него, в самом деле, получается не совсем плохо — какую-то информацию он смог для себя добыть. «Мне нужен этот военный, у которого она брала оружие. Мне нужно узнать о нём больше. Именно он заложил основы её господства, именно с его руки она начала действовать. Кажется, у них могли быть отношения, она не зря тогда говорила о двух мужчинах. Первым был отец, а второй, вероятнее всего, как раз этот неизвестный мужчина. Он вообще живой? Надо выяснить, мне необходимо выстроить последовательность событий». Но он временно оставляет размышления до подходящего момента. Всё, что ему пока остаётся, это сготовить для них двоих завтрак — он не хочет показаться неприличным, ему стоит проявить больше благодарности человеку, который спокойно приютил его. Решив для себя, что вряд ли Чонгук будет возмущаться касаемо его вольного поведения, он проходит на кухню, сразу обращая своё внимание на стоящую на кухонной тумбе дорогую кофемашину — кому, как на ему, разбираться в ценности прочих вещей. Со знанием дела, он разбивает кофейные зёрна в кофемолке, заполняет свежемолотым порошком рожок и заправляет его в технику. — Американо, да? — спрашивает сам себя Чимин. — Мы же в Штатах. Разговоры с самим собой даже немного прибавляют настроения, в конце концов, он давно не позволял себе думать о чём-то лёгком и непринуждённом. Он быстро делает им обоим кофе, находит в холодильнике другие продукты и также в скором темпе делает простые овощные сэндвичи. «Я правда могу спокойно дышать и даже готовить нормально поесть». Только после череды неприятных инцидентов он понимает, как подобные вещи, в самом деле, необходимо ценить. Когда каждая минута, каждая секунда на счету, жизнь ощущается иначе. Брошенное в отвратительные условия тело впервые по-настоящему наслаждается комфортом вокруг себя и радуется, несмотря на физический дискомфорт и видимые на коже раны. В конце концов, боль пройдёт — рано или поздно. И рано или поздно ему надо смириться с тем, что человек, по вине которой он находится здесь, действительно погиб и не сможет ответить на множество волнующих его вопросов, он обязан сделать это сам. «Всё будет. Терпение, Пак Чимин. Будь сильным, учись быть терпеливее». И он побуждает себя к этому даже тогда, когда идёт вырывать молодого парня из сна — задача, как оказывается, буквально мигает красным светом сложности. Он не может позволить вести себя бестактно, будучи не в достаточно крепких отношениях с Чонгуком, и это, возможно, стало причиной его долгих муторных попыток разбудить. Через десять минут у него таки получается достучаться до младшего, и тот впервые делает какие-то телодвижения, попутно что-то мыча. С растрёпанными волнистыми волосами и немного опухшим лицом Чонгук выглядит забавным и милым, — и никакие татуировки не помеха так думать, — и Чимин в очередной раз хочет спросить его, точно ли ему необходимо являться частью ситуации, в которой он находится. Разница существенна, ведь Чонгук вошёл в криминальный мир добровольно, просто следуя за Ким Тэхёном, а есть Чимин, которого особо-то и не спрашивали и насильно втянули в этот абсурд, полный крови и отчаяния. Но младшему не привыкать видеть сцены насилия, да и он, кажется, знает, что делать — инцидент в клубе наглядно это показал. «Он просто не хочет оставлять его. Он волнуется за Тэхёна, поэтому и влез в это дело». Любовь делает человека бесстрашным. Любовь лишает человека рассудка и делает его непобедимым. — М-м-м, — с зевком тянет Чонгук, таки найдя в себе силы откинуть одеяло и встать. — Чем пахнет? Так вкусно. — Я сделал завтрак. — Да? Отлично, а то башка раскалывается, — и для убедительности хватается за голову. — Чёрт, я же немного выпил… У меня отёкшее лицо? — Немного. — Ну и дерьмо, — он сонно потирает глаза и активно массирует ладонями лицо в попытках немного разогнать лимфу, словно это действительно сможет сейчас помочь. — У тебя тоже рожа опухшая. — Да, спасибо, я не спрашивал. — Я не хочу быть единственным уродом в нашей паре, — он позволяет себе улыбнуться. В самом деле, не стоит воспринимать его слова всерьёз — юмор у Чонгука, он заметил, весьма своеобразный, говорит, что хочет. — Надо умыться… Раз ты уже видел кухню, то найди таблетки для головы. — Да, сейчас. Они вновь ненадолго расходятся — кто куда, по своим личным делам. Заранее невольно приметив в верхнем шкафчике аптечку, он снова направляется на кухню и достаёт небольшой прозрачный ящик. Он недолго изучает содержимое, чтобы найти нужные лекарства, что не составляет особого труда — ничего, кроме обезболивающих таблеток, бинтов и средств для обработки ран в коробке нет. Понимание, что всё это необходимо для притупления боли, отчего-то делает Чимину неприятно сердцу. Но он старается не заострять на эмпатичных чувствах особое внимание, ведь ему уже известно, с какими рискованными людьми он имеет дело. Пак достаёт упаковку таблеток, выдавливает одну и ставит на стол рядом с завтраком вместе со стаканом воды. Он решает по итогу не ждать молодого бойца и начинает трапезу вместо него, не забыв в привычной манере принести короткую молитву. Благо, Чонгук не заставляет себя долго ждать, спустя короткие десять минут он выходит из душа, немного посвежевший и тоже одетый в верхнюю одежду. Первой в ход идёт таблетка, которую он поглощает перед приёмом завтрака, а после садится рядом с ним, с аппетитом налетая на еду со словами благодарности. — Водить нас сегодня будешь ты. — Я? — Чимину кажется, будто ему слышится это, но взгляд Чонгука отметает прочие ненужные сомнения. Он, честно, рад бы сесть за руль, будучи явным любителем давать по газам, и он помнит, что водительские права Джин услужливо помог ему восстановить. Только страх брать ответственность за дорогой автомобиль, — чертовка BMW, гордость Германии, — даёт почву для сомнений. — Уверен? — Это ты мне скажи, — он просто отсмеивается. — Я не очень себя чувствую, не хочу за руль. Ты же не пять лет за машину не садился, а всего лишь какие-то две недели. — Я не смогу тебе заплатить, если поцарапаю её. — Ну вот и не царапай. Как у него всё просто, Чимин тоже так хочет — бросать всё на самотёк и не думать над простыми вещами излишне много. — Ну, ладно, — серьёзно, с этим человеком невозможно спорить, все аргументы разбиваются об его безмятежность. — Куда мы собираемся? — Мне в спортзал надо, тренироваться. Тебе, мне кажется, тоже не помешало бы, ты тощий. — На то есть причины. — Как сухая ветка. — Да, спасибо ещё раз, я не просил тебя комментировать. — Или мумия. — Настолько плохо? — Я бы себе точно не позволил так выглядеть, — и Чимин не может привести доводы против — правда. Чонгук отлично сложен, у него идеальная спортивная фигура. — Тебе надо стать сильнее, выносливость тебе точно понадобится. Хотя, кажется, у тебя с ней проблем точно нет, — улыбается. — Слушай… Я всё понимаю. Понимаю, что тебе к чёрту не нужен спортзал, ты просто хочешь решить свою проблему. Но сейчас не лучшее время, тебе придётся немного подождать, — Чонгук, несмотря на свою эгоистичность, порой переходящую в грубую форму, нежно кладёт свою ладонь на его, выражая тем самым поддержку. Несмотря на их недолгое знакомство, Чимин уже готов млеть от тепла чужой, изрисованной татуировками руки, кожа на ней была немного грубая из-за мозолей и небольших ранок. — Займись собой. Эти мексиканцы… Что-то грядёт, что-то очень серьёзное, твоё тело должно быть готово это принять. Тебе надо больше тренироваться, и я могу тебе с этим помочь. — Альтруистические мотивы или выгода? — он старается анализировать, старается понять. Он помнит, что Валери когда-то учила его подобному, и он отлично запомнил её слова наизусть. — Какая мне с тебя выгода? Шею сломаю — заметить не успеешь, — смеётся. — Правда хочу помочь. Ты не плохой, это видно, и не пытаешься прикрываться какими-то мотивами, ты вполне ясно их изложил с самого начала. Джин тоже хочет помочь тебе, он уже помог многим людям, можешь в нём не сомневаться. Но и ты тогда тоже обязан чем-то отплатить взамен — это справедливость, а не выгода. Тебе надо стать сильнее и научиться защищать себя самостоятельно, окажешь этим куда больше пользы, чем всё остальное. Чтобы не быть проблемой, не быть обузой, никому не мешать. Чимину хочется верить, что потенциальные коллеги готовы его прикрыть, и всё же не стоит всем сердцем налегать на этот вариант — себе дороже. В последние мгновения жизни люди выбирают собственную в противовес чужой. — Я тебя услышал. — Поедешь? — Мне всё равно некуда деваться, это твой дом. — Может быть нашим, — он снова начинает смеяться, колечко на губе забавно подрагивает под стать движениям губ. — Будешь жить со мной и Тэхёном и готовить нам по утрам. — Ни за что на свете. Чимин удачно ловит волну чужого настроения и даже почти понимает, какими шутками тот пытается прикрываться. Их очередной разговор заканчивается обменом приятными улыбками, старший невольно начинает осознавать, как постепенно сильнее привязывается к человеку напротив. Наводящий опасения внешний вид кажется привычным и даже неважным, а ложные попытки как-то вывести его из себя он воспринимает за специфический юмор. Даже чёрные графитовые стены за один пьяный, полный разговорами вечер и одну короткую ночь становятся для сердца естественными и обыденными, открытый комфортный Чонгук и наполненный уютом и жизнью дом делают это место почти родным. «Не все люди готовы меня покинуть, не во всех людях нужно сомневаться». Он исподлобья снова обращает взор на горячую молодую кровь, в хаотичном быстром темпе собиравшую спортивную сумку и ищущую, что бы надеть. «Ты хороший парень, Чонгук». Пока его уверенности и смелости недостаточно, чтобы произнести такие простые, но столь интимные слова вслух. Подобное говорится сложнее, чем прочие комплименты в сторону его характера. «Не подведи меня, пожалуйста». Никаких гарантий, в прочем, ему никто давать не готов — он просто верит, верит на слово и живёт этими наивными надеждами, уже предавшие его однажды. Жизнь наглядно показывает ему, что не стоит единоразовыми случаями объяснять всё остальное, что с ним происходит. Он не ожидал от смерти девушки стольких проблем и более не позволит ситуациям брать над ним верх, ему необходимо адаптироваться под меняющиеся с каждой секундой обстоятельства. Сесть за руль — как раз одно из таких. И пусть маловероятно это доставит неприятности, ожидание сесть за водительское сидение сопровождается странным тремором. Он чувствует себя неуверенно, когда они покидают квартиру, быстро спускаются по лифту вниз и входят на территорию наземной автостоянки, когда Чонгук с полным спокойствием протягивает ему ключи зажигания. Нервничает, но старается себя отдёрнуть, придаёт лицу приросшее с самого детства спокойствие и заводит автомобиль, после чего выезжает на дорогу. — Куда нам ехать? — О, едь пока по прямой, в сторону центра, там я сориентирую тебя. Будет сложный перекрёсток, на нём сбавишь скорость. Он спокойно следует чужим указаниям, немного увеличивает скорость из-за негустого движения автомобилей, — одиннадцать утра, как никак, — пока сам Чонгук отсиживается на заднем сидении и молча сидит в сотовом телефоне. Редко с его стороны можно услышать короткие смешки, посему Чимин делает вывод, что младший снова предпринимает попытки повысить уровень навыка в плоском юморе. Кивая самому себе, он обращает всё своё внимание на дорогу и пролетающие киноплёнкой по обе стороны пейзажи, ему по-прежнему не помешало бы запомнить город, в котором он будет жить. Вашингтон отличается от более населённого Нью-Йорка или популярного в криминальных кругах Лос-Анджелеса — в нём живёт куда меньше людей, и ничего примечательного, кроме звания столицы, он в себе не несёт, но то и является его особенностью. Редкие силуэты людей, такие же редкие здания небоскрёбов, отдающие историей и пережитой эпохой здания навевают странные чувства одиночества. Это чувство усиливается, когда он проезжает мимо здания Капитолия, место собрания Конгресса США. Он позволяет себе немного засмотреться на белое здание, на ровные величественные колонны, на возвышенную точно в небеса статую Свободы на куполе. Здание невысокое, около тридцати метров, но выглядит при этом столь внушительно, что провоцирует вздох восхищения. «Это здание Конгресса… Именно здесь решаются великие дела страны, определяется её будущее. Они сами его определяют». Мысль наводит на осознание, как же они все, на самом деле, имеют малый вес перед настоящим воплощением власти, и что не всё происходящее в жизни людей зависит от них самих — некоторые лица способны решать это самостоятельно. Его дедушка тоже был втянут в политические интриги по случаю работы, но именно сейчас, смотря на старое здание белого дворца, он понимает это чувство в полной мере — страх, подчинение. Такие же чувства продолжают преследовать его, когда они проезжают аккурат мимо здания Белого дома, самого точного эпицентра здешней власти. — Чонгук? — М? — Ты говорил, что Сокджин имеет связи с политиками. — С ФБР, — с улыбкой поправляет его Чонгук. — Им обоим это выгодно. Мы же, ну, скажем так, действуем по воле доброй, для процветания мира, вот это всё, но не самыми гуманными методами. ФБР с полицией прощают нам эти грехи, лишь бы действовали на пользу обществу. Думаешь, откуда у Джина такие деньги? Эта контора отлично платит и даёт свободно пользоваться оружием. — Контора? — усмехается Чимин. Только Чон Чонгук, двадцатилетний парень с избытком амбиций и опытом на поле ринга, может называть Федеральное бюро расследований таким небрежным словом. — По-другому её не назвать, серьёзно тебе говорю, — отшучивается. — А Джин, в свою очередь, ищет преступников и старается держать «Братство» в узде. Пока они хорошо сотрудничают. — Пока? — Сейчас уже начинает происходить не стандартная ситуация, — младший вздыхает. — Что-то будет. Явно не хорошее — не надо долго думать, чтобы понимать это. — Касаемо политики… Ну, не совсем. Если рассуждать, то ему отлично развязывает руки то, что он находится с губернатором и мэром на короткой ноге. Он делает ситуацию в штатах лучше и саботирует людей выбирать нужных кандидатов. Будет тяжело, если стратегия когда-нибудь не сработает. Чёрт, Чимин, задавай попроще вопросы, вообще не думается. — Я понял, понял. — Грузишь меня с самого утра. Что с тобой, мать твою, не так? — Просто интересно. — Это американские виды тебя вдохновляют на такие разговоры? Кто вообще говорит на эти темы с самого утра? — Ты кретин, Чонгук. — Взаимно. Небольшая перебранка заканчивается короткими смешками, и Чимин всё же прекращает попытки узнать что-то для себя от парня, не настроенного из-за нелёгкого похмелья на серьёзные разговоры. Он спокойно продолжает путь, всё также наблюдая за кипящей вокруг него жизнью. От взгляда, настроенного на детали не уходит и цветастый яркий автомобиль, следующий за ними всю дорогу — бросающийся в глаза красный цвет невозможно игнорировать. Nissan Laurel четвёртого поколения, такой же потрёпанный и старый, как автомобиль Юнги, и не сказать, что подобный транспорт у американцев в постоянном обиходе — кто что может себе позволить, Чимин не смеет никого судить. Наблюдение за ним становится не самым важным, когда светофор загорается зелёным, и он снова обращает своё внимание на дорогу. — Вот здесь, давай налево, — говорит Чонгук, ненадолго отрываясь от экрана сотового телефона. Так Чимин и поступает, аккуратно проезжая перекрёсток дорог и сворачивая на левую сторону. Он умело встраивается в колонну редких автомобилей, продолжая путь. Красный старый Nissan аккурат едет вслед за ними, держась даже слишком близко — дорога почти пустая, а Пак не решает испытывать скорость BMW в силу неуверенности. Тот спокойно может их обогнать, но водитель не спешит делать этого, будто намеренно желая быть на одной скорости с ними. «Это паранойя, просто паранойя, мне всё кажется. Может, плохо знает местность? Пусть едет, если надо». Но зацикленность на странном эпизоде не даёт ему нормально расслабиться и спокойно продолжать путь дальше. Решая проверить личные сомнения в их правоте или абсурде, он немного прибавляет скорости и вырывается вперёд, попутно обгоняя несколько автомобилей. Красная рысь не собирается отставать, в быстрые мгновения догоняя и вновь устраиваясь позади. «Нет, нет, мне не показалось!». Он почти радуется, что его подвешенное психологическое состояние на сей раз его не обмануло. — Чонгук… — Да, вижу, — в отличие от Пака, голос младшего спокоен и стабилен, без оттенков истерии и паники. — Чёртовы мексиканцы. — Точно они? — Они на Ниссанах разъезжают, — фыркает. — Дерьмо. — Что нам делать? — Я бы сказал «отстреливаться», но такой вариант не подойдёт, — Чимину так точно. После событий несколько дней назад он не готов брать огнестрельное оружие в руки снова. — Необходимо оставить их в живых. Ускоряйся, надо выехать за город. Чёрт, надо звонить отцу. Становится страшно. Он со скрипом в душе давит на педаль газа, машина быстро вырывается вперёд. Приходится немного лавировать, чтобы избежать столкновения с другими автомобилями, но эта проблема искореняется, когда они остаются позади с поднятыми клубами пыли, он послушно сворачивает на другую дорогу в сторону пустынной местности, чтобы разбирательство не коснулось простых гражданских жителей. Чимин держит стабильную скорость на ста пятидесяти километрах в час, постепенно ускоряясь, когда он видит не отстающий от него машину японского автопрома. «Прошло только два дня… Прошло только два дня, а я уже втянут во что-то незаконное». И эта трясина будет продолжать его тянуть на самое дно, если он по-прежнему будет хотеть узнать правду. Ладони предательски начинают потеть, кожаная обивка руля в руках греется и обжигает нежную кожу жаром. Стрессовая ситуация провоцирует вредным привычкам брать над ним верх, он вгрызается в нижнюю губу зубами и раздирает едва зажившие на ней ранки, душа начинает требовать никотин. Он бросает быстрые нервные взгляды на боковое зеркало — вид всё ещё следовавшего за ними автомобиля заставляет сердце биться сильнее. От страха, от переживаний, от возможного плохого исхода — не надо много ума, чтобы закончить этот день драматичной смертельной аварией. Всё, что ему помогает держать при себе прорывающиеся наружу чувства — это Чонгук, который позволяет себе эмоционировать исключительно в ругательствах. Младший набирает номер шерифа Грейвса и включает громкую связь, в конце концов, Чимин уже втянут в эти дела, он обязан быть в курсе всех событий. — Чонгук. — Пап, — как же, чёрт возьми, его голос меняется, когда он разговаривает со своим отчимом, эта разница приятно удивляет. — Нас преследуют. На машине. — Домио? — несмотря на происходящий у них ужас, шериф не намерен изменять себе профессиональным чертам, он говорит уверенно и твёрдо, не намереваясь распаляться в невинных отцовских чувствах. — Вероятнее всего. На красном Ниссане, номера ZCT, три шестёрки, две девятки. — Преклоняются перед дьяволом, уроды, — мужчина по ту сторону раздражённо фыркает. — Ты за рулём? — Нет. Я с Чимином. — Раз ты доверяешь ему свой автомобиль, значит, он не так уж и плох, — Пак принимает слова за комплимент — всё-таки это говорит шериф полиции, его слова имеют вес. — Где вы едите? — Мы едем загородом, в сторону Арлингтона, на третьем съезде, десятый километр. — Я вызову в вашу сторону две машины. Постарайтесь их не убить. — Без гарантий, сам знаешь, — усмехается. — Пап… — и его голос тут же кардинально меняет свою эмоцию, с весёлых ноток до скрипучей тоски. — Что они творят? Чего они добиваются? — Хотят получить ваши головы. Твою — в частности, — мужчина на том конце провода злобно щёлкает зубами — слова, определённо, даются ему тяжело. Чимин не знает это чувство и не хочет знать — осознавать, что близкий человек, любимый душой и телом сын, находится под прицелом снайперской винтовки. Несмотря на отсутствие родства, — шериф Грейвс воспитывал парня даже не с самого рождения, будучи ребёнком, Чонгук явно осознавал, что на незнакомого мужчину его мать привела в их семью, — он готов продолжать защищать его. Поражает — человеческие отношения. То, насколько близок Чонгук со своим отчимом — настолько далека связь Чимина с его родными живыми родителями. — Им никто не позволит. Все готовы защитить тебя. Все. Все — не только он лично, но и Сокджин, тот странный шутник Кевин, целая орда вооружённых полицейских, все люди, находящиеся у Кима в подчинении. Армия, Ким Тэхён. О последнем даже думается с трудом — рассказа Чонгука достаточно, чтобы немного составить портрет мужчины, пусть и немного размытый. Чудовище. Чудовище. Чудовище. Дикий, сорвавшийся с грузных цепей медведь. — Постарайтесь оторваться. Машины уже едут. — Понял, — и он заканчивает телефонный разговор, в спешке убирая его в карман. — Вся надежда на тебя, Чимин. — На меня? Не говори этого, Чонгук. Но пока задача не кажется ему непосильной, и всё, на чём лежит его ответственность — это продолжать увеличивать скорость. Красная стрелка спидометра трясётся в конвульсиях на показателях в двести километров, и он знает, насколько мощный двигатель у немецкой красавицы, — она может набирать и большую скорость, — но им всё ещё необходимо держать красный автомобиль в поле зрения. Он даже не старается унять дрожь в руках, поняв, насколько это занятие в данный момент бесполезно. Расстояния между двумя машинами должно быть достаточно, чтобы перестать волноваться, но он не на физическом, не на моральном уровне не может этого сделать — ситуация того не позволяет. От Чонгука с больной головой было бы намного больше пользы, чем от него самого. «Спокойно, спокойно». Он сильнее давит на педаль газа, дороги начинают лицезреть невиданные ранее скорости. «Моя задача — просто ехать. Просто ехать на всей скорости, ничего сложного». Его успокаивает, что дорога из Вашингтона в Арлингтон пуста, и потенциально мимо проезжающие автомобили его не беспокоят в силу их отсутствия. «Я должен быть полезным. Я должен показать всем, что на меня можно положиться». Новые цели ложатся на линию его биографии красным пятном. Никогда не испытывая жажды кому-то что-то доказывать, — серьёзно, эта дурь не для него, — сейчас он вынужден притуплять удавкой страх и со скрипом вытаскивать из остатков сознания всё, что может иметь вес. Он не умеет ничего того, что может требовать Ким от своих подопечных, и он должен перенять чужие привычки на себя. Душа старается сопротивляться, отказывается принимать своим спокойствием вбитую насильственно жестокость, но он удачно игнорирует внутренний конфликт внутри себя. Он решится в тот момент, когда добьётся своего. Только узнав откровенности её личности и имя настоящего убийцы, он сможет нормально дышать. — Тебе лучше перемещать машину, не едь только по прямой. Пока никого нет, выезжай на встречку. — Зачем? — Затем, потому что они могут… Блять! Затем, потому что по объекту в движении стрелять сложнее — ведь именно это, чёрт возьми, они и начинают делать. Только из-за глупой, но такой сейчас нужной удаче они оба остаются живы, пуля вдребезги разбивает стекло у задних сидений и оставляет паутиной трещину лобовом. Чимин не сдерживается, кричит прямо вслух, колёса из-за резкого торможения начинают визжать. Стекло рассыпается на мелкие осколки и царапает кожу, дорогую обивку кожаных сидений, лишая возможности спокойно двигаться без причинения вреда. Воздух пропитывается животным диким страхом и запахом жжённой резины. — Не тормози! Езжай дальше! — Чонгук, Чонгук, Чонгук… — Бери управление в руки, не отвлекайся! — но сконцентрироваться на вождении становится всё труднее — второй залп из орудий не заставляет себя долго ждать. Пуля проносится через пустое пространство и попадает в лобовое стекло, добивая его полностью. Стекло сыпется на лицо, на ноги, оставляет тонкие кровавые полосы на пальцах, всеми силами держащие руль. Звук бьющегося стекла настолько громкий, что заглушает крик Чонгука, старающийся до него докричаться. — Сука! Блять, блять! — Чонгук, Чонгук, пожалуйста! «Пожалуйста, спаси меня». «Пожалуйста, не умирай». «Пожалуйста, давай убьём их». Последняя мысль пугает больше происходящей ситуации. Их хотят убить, они целятся точно в головы — и Чимин готов отплатить им тем же. «Я не могу, не могу, могу!». Страшно. До побеления пальцев, до застывшей крови в жилах, до потери последних остатков рассудка. — Спокойно, спокойно. Слышишь меня, Чимин? Не отпускай руль, — Чонгук принимает положение лёжа на задних сидениях, чтобы лишить противников возможности хоть как-то его задеть. — Откинь водительское сидение назад. Спокойно, Чимин, спокойно. Просто откинь сидение, для начала. Мы живы, всё нормально. Адреналин в сосудах кипит и бьёт по мозгу эпилептическим приступом, но именно полное отсутствие собственного разума помогает ему быть послушным и удобным — он, точно следуя совету, дрожащими руками находит с левой стороны круглую ручку и немного опускает сидение назад. Сам он немного сползает вперёд, дабы не светить макушкой перед дулом пистолета. Не самое удобное положение для вождение, но разворачивающаяся с ними здесь и сейчас ситуация лишает их иного выбора. — Дикари чёртовы. Бешеные суки, — ругается вслух Чонгук, совсем не стесняясь на приятные выражения. Чимин бы, возможно, поддержал его диалог, но нецензурная лексика не частый гость в его обиходе, а закованное испугом тело лишает его всякой возможности хоть как-то выражать испытываемые чувства. — Они из машины решето сделают. Блять, мои деньги, моя тачка. Я заставлю этих грёбаных мексиканцев расплатиться со мной, — казалось бы, такие лишние в ситуации слова, но Чимин почему-то понимает его боль. Пак помнит, какими стараниями, кровью и потом он заработал сам себе на этот дорогой автомобиль. — Не живётся вам спокойно, твари, — он протягивает вперёд руку и немного трясёт парня за плечо, чтобы поддержать. — Нам надо что-то сделать. Ты в порядке? — Н-нет, — сдавленно произносит он, вцепляясь зубами в губы. — Нет, не в порядке! — Если отвечаешь, значит, всё нормально. Надо, надо что-то придумать. Что, что можно придумать… — младший ненадолго уходит в размышления — только ему и остаётся быть разумом в их паре, сознание Чимина отказывается соображать. — Можно, м-м, можно сделать… Чёрт, будет сложно. Всё будет зависеть от твоих навыков. — Моих? Чёрт, Чонгук, нет, — Пак нервно трясёт головой. — Я ничего не умею, я… — Значит, самое время учиться. — Чонгук! — Разгоняйся, до максимума. Она может выжать двести пятьдесят километров, их старое ведро не потянет столько. Немного оторвёмся, нам нужно расстояние. А потом, фу-ух, потом надо будет резко затормозить и развернуться. — Затормозить? Развернуться? Ты сумасшедший, — с истерикой в голосе выдыхает Чимин. — Как ты себе это представляешь? Господи, господи, — в его голосе слишком очевидно прослеживается паника. — Дорога узкая. — Уйдёшь в дрифт. Машина на заднем приводе, всё должно получиться. Дерьмо, башка трещит. — Предлагаешь спровоцировать аварию? — Иначе они нас расстреляют. Я не планировал так заканчивать этот день. Не в чёртовой погоне, не в чёртовой машине и точно не с тобой. У Чимина, впрочем, тоже подобных планов не было — его жизнь до того нестабильна и непостоянно, что у других дел у него, в общем-то, тоже нет. Как минимум, пока у него есть, ради чего жить, погибать вот так вот просто он точно не собирается. Он делает несколько глубоких вздохов, немного сбрасывает скорость, чтобы сильнее разогнаться, и вновь давит на педаль газа, без взглядов на спидометр — уже неважно, какие показатели он показывает, ему просто необходимо оторваться как можно быстрее. Чимин бросает беглые взгляды на дорогу, чтобы удостоверится в отсутствии посторонних машин, смотрит на боковые зеркала и не видит в отражении цветастый яркий автомобиль. «Оторвались… Надо ехать дальше, чтобы успеть развернуться. Надо, надо подгадать момент, когда они окажутся рядом. Пан или пропал? Это невозможно рассчитать, как мне это сделать?». Сдавленные нервы скручивают мышцы и провоцируют тошноту. Хочется закурить, чтобы немного сгладить неприятные болезненные ощущения во всём теле. Спокойствие и сигареты — такие простые вещи, всем доступные и так недостающих сейчас. «Я выживу. Это ещё одно испытание, я обязан его пройти. Когда появляется проблема — от неё надо избавляться». Придавливать и вырывать с корнем, чтобы более не смела беспокоить. «Сейчас. Это надо делать сейчас». Он бросает игровые кости на тупую глупую удачу. Ничего, кроме эфемерного сомнительного совпадения, им более помочь не способно. Когда красная стрелка на панели управлении доходит до своего максимального показателя в двести пятьдесят километров в час, Чимин, с мысленными мольбами Святому Творцу, резко давит на тормоз и с безумием в глазах раскручивает руль. Чонгук из-за резкой смены положения сильно бьётся головой о боковую дверь, Паку стоит немалых усилий, чтобы удержать тело на водительском сидение — мышцы от сильного напряжения сводит, перед глазами появляется муть из-за внезапной расфокусировки взгляда. Шины скрипят и оставляют на снегу чёрные следы, резина на них стирается и отбрасывается в сторону крупной пылью. Не сразу, но у него всё же получается совладать с машиной, и они удивительным чудом не переворачиваются и не улетают в ближайший кювет. — Отлично, отлично! — громко тараторит Чонгук, эмоции адреналина глушат боль и помогают не обращать на разбитый лоб внимания. Он спокойно вытирает кровь, быстрой струёй стекающей по лицу из раны вниз. — Гони! Тарань их! — Бери ответственность за мою жизнь, Чонгук! — Мы уже заключили договор! Договор — на крови, ровно в тот самый вечер, в момент их первой встречи. Договор — быть обязанными, прикрывать друг другу спину, защищать. Брать чужую жизнь в свои руки и ложиться на неё грудью — чтобы сердце грело, чтобы не дать ей закончиться зря. В тот самый момент, когда Чонгук пустил Чимина за руль, он уже доверил ему свою собственную жизнь — и сейчас, в самый разгар риска погибнуть, он делает то же самое. «Я верю тебе, Чонгук. Я доверяю тебе свою жизнь. Я готов нести ответственность за твою». Только на доверии и способны строиться их отношения. И он, в самых искренних непорочных чувствах, топит лёд в своём сердце и пускает его в открытые страшные раны. «Людям, с которыми работаешь вместе, нужно доверять до конца или совсем не доверять». Наверное, Эрнест Хемингуэй знал, о чём говорит. Чимин доверяет — целиком и полностью. Не давая себе и единой возможности сделать перерыв, он сразу же, как только машина на дрифте разворачивается на сто восемьдесят градусов, снова давит на газ — машина слетает с тормозов, под капотом раздаётся громкий неприятный скрежет, дорога под ними начинает плавиться. Снег, осыпающий дорогу плотным одеялом, сейчас играет им на пользу — помогает лучше скользить. Красный Nissan быстро оказывается в поле зрения, и Чимин, без тени сомнений и полной уверенности в глазах, едет точно на автомобиль. Водитель тут же теряется, сбавляет скорость и старается переместиться на соседнюю полосу во избежание столкновения. — Давай, давай! В бок, въезжай! Остаётся надеяться, что разбитый автомобиль — единственная их жертва за сегодняшний день. Чимин позволяет автомобилю переместиться, но не оставляет врагам спокойно вдохнуть — в момент, когда машина японской марки оказывается достаточно близко, он резко сворачивает направо и врезается в боковую дверь, начиная таранить. Они оба нагибаются ниже, чтобы не словить головой ещё больше порций свинца, и он вслепую продолжает вождение — всё происходящее приходится осознавать только при помощи звуков. Проехав в таком положении метров тридцать, BMW останавливается сама — железо не выдерживает подобной нагрузки, двигатель глохнет окончательно. Они так и продолжают сидеть с прижатой головой, согнувшись вдвое, но немного расслабляются, когда ничего, кроме шума сломанного двигателя, не слышно. Чонгук первым поднимает голову, действует максимально осторожно, но всё это в один момент теряет свой всякий смысл — увиденная сейчас сцена выводит его из себя. — Блять, нет! Чимин от страха поднимает голову сам, устремляет свой взгляд на машину напротив и тут же понимает причину чужого негодования. Человек за рулём, мужчина мексиканского происхождения, берёт в руки пулемёт УЗИ и стреляет в рядом сидящего пассажира, цель — точно в голову. После, не давая никому опомниться, направляет дуло себе в рот и нажимает на курок. Кровь от сделанных в упор выстрелов попадает на асфальт из разбитых окон, пачкает капот и бампер разбитого автомобиля. Два бездыханных тела откидываются на спинку сидений и утопают в реке своей собственной крови. Чимин смотрит на это пустым невнятным взглядом — он не понимает, что чувствует от произошедшей на его глазах сцены суицида. В отличие от Чонгука, который не собирается одаривать преступников щедрой жалостью, и всё, что он испытывает в данный момент — это раздражение, досаду, злость. Злость за то, что не разобрался с этими ублюдками сам. — Думаете, можете самостоятельно вершить правосудие? Уроды, суки, — шипит он злобно. — Пошли. — Чонгук, — молвит Чимин тихо — уверенность, до сего момента в мгновение переполнявшая его, растворяется пылью и тонет в свинцовой крови. — Они… — Выходи. Чонгук злится, действительно злится, и Чимин не имеет право распалять эти эмоции ещё сильнее, а потому слушается и, пусть и с трудом, выходит из машины — помятую в результате аварии дверь не сразу получается открыть. Он смотрит на красную разбитую машину, на два трупа с пробитыми пулями головами, на закатанные в забвении глаза. Чонгук громко ругается вслух, ногами добивает и без того помятую машину, нервно ищет в кармане телефон и снова набирает номер своего родителя. Чимин не слушает, о чём они говорят, единственное, на что он способен сейчас — смотреть на два безжизненных тела и стараться осознавать действующую реальность. «Запоминай». Кровавую картину надо закрепить под корой черепа — чтобы помнить, чтобы привыкнуть, чтобы смотреть так впредь и не чувствовать лишние угрызения совести. То, с каким правильным спокойствием мужчина убил товарища и лишил себя жизни, пугает намного больше, чем кровь. «Курить… Надо покурить». Ведь одинокие люди всегда согревают замёрзшие сердца дымом сигарет. Не отрывая взгляда, он тянется к карману куртки, достаёт оттуда пачку толстых крепких сигарет, подцепляет пальцами одну штуку и суёт фильтром в рот. Одно движение, кремний звонко бьёт по фитилю, тонкое пламя огня — и никотиновый яд наконец-то наполняет дымом внутренности. Делает одну затяжку, вторую — и сигарета почти заканчивается, лёгкие вдыхают никотин так плотно, насколько это вообще возможно. Тягостное послевкусие после сигареты вторит тяжёлым мыслям, и он берёт ещё одну, добивая пачку — хуже себе он точно больше не сделает. Такова картина серой правды. Угрозы смерти на картонных коробочках пугают не так, как того должны. Чужие люди, такие же больные, такие же зависимые, лишат его жизни раньше, чем смертельная болезнь.

***

Полицейский автомобиль, подъехавший к ним в скором времени с руки шерифа Грейвса, услужливо довозит их до здания ресторана. Заведение, с гордо манящим названием «Decalcomania», встречает их теплом и запахом морозной вишни — именно такой запах носит на себе дороговизна. Чимин, всю дорогу выслушивающий недовольство Чонгука касаемо разбитой машины, сейчас сидит за столом в углу и наслаждается тихим одиночеством. Молодой боец, находящийся в более здравом расположении духа, — морально, исключительно, — закрывается в кабинете Сокджина на разговор. Краем глаза он увидел в спешке пришедшего Грейвса, поэтому не ждёт своих новых знакомых в скором времени. Официант, очевидно знающий своё дело, принёс ему средства для дезинфекции, и он занимает выпавшее на его душу свободное время обработкой порезов от битого стекла — на лице, на пальцах, на нежной коже синих рук. Он вежливо отказывается от порции алкоголя, искренне и честно не имея желания пить, пусть и после утреннего инцидента, возможно, сорокаградусный джин не был бы лишним. Он не может себе позволить топить печали в сладком спирте, иначе он не сможет адекватно соображать и здраво размышлять над решением проблем. Если, конечно, внезапное нападение мексиканского картеля можно назвать проблемой. «Это моя новая жизнь, подобное будет происходить». Его совсем не успокаивает мысль, что подобные зверства должны войти в его повседневность, но именно к этому выводу он старается подвести своё смирение — иначе он не выживет, иначе он сойдёт с ума. Мысли о том, что он в итоге остался жив, должны научиться возвышаться над горьким послевкусием горечи и паническим страхом. Кровь, вид которой Пак заставал в последнее время слишком часто, должна подобать воде — он обязан утолять ей жажду. Пора, когда преступления ровняются естественному течению дел — такова настоящая жизнь. Жестокая, неспокойная и беспощадная. Сейчас начинает казаться, что его размеренные двадцать четыре года в Корее перепали ему только из-за удивительной удачи. Видимо, происходящее с ним сейчас — сухая расплата за спокойную когда-то жизнь. Тошно. Ему понадобится время, чтобы смириться с новым положением дел. Аппетита снова нет, но противное послевкусие во рту хочется проглотить и забыть, а потому он просит работника с чёрно-зелёном одеянии принести ему зелёный чай — надо успокоиться, привести в порядок мысли. Он с благодарностью принимает чёрную кружку, мысленно отмечая оперативную работу сотрудников — Джин умеет держать подле себя правильных людей. Приятный травянистый запах действует на него успокаивающе, он греет о горячие стеклянные стенки холодные ладони и старается расслабиться. Делает один глоток горячего напитка, поднимает глаза, чтобы осмотреться, и видит в другом укромном углу Намджуна, полностью погружённого в работу. Экран ноутбука отображается в прозрачных линзах очков, но Чимин не разбирает содержания — ему не надо это знать, лезть в личные дела нет и малейшего желания. Но глаза всё равно цепляются за знакомую фигуру, мысли начинают складываться сами собой. «Сокджин говорил, что документы помог сделать Намджун. Он что-то вроде местного гения? Кажется, он знает, что делает». Он бросает быстрый взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж, прямиком к двери в кабинет начальника. «Я не могу сейчас его отвлекать, у него очень много дел, каждый день проблемы, мне не надо быть таким эгоистичным. Но этот военный, мне надо его найти… Намджун сможет это сделать?». Вместо задавания самому себе глупых вопросов он решает действовать — то показывает намного больший результат. «Надо просто подойти и узнать». Именно через такие простые действия познаётся мир. — Эм, здравствуйте, — тихо произносит Чимин, когда, прихватив с собой заранее кружку с зелёным чаем, подходит к занятому столику. — Намджун, верно? Я могу присесть? У меня есть к Вам разговор. — Здравствуй, — его голос спокоен, мягок и почти доброжелателен — Чимин воспринимает это за хороший знак. — Садись. — Без формальностей, да? Спасибо, — он отодвигает стул и присаживается за стол. — Разговор на тему твоей проблемы? — вопрос немного выбивает его из колеи. — А, вы… Ты уже знаешь. — Зузанна Новак. — Валери Гибсон. Он не может называть её иначе. Он знал её личность именно под этим именем — другие ему не даны. Как Юна она раскрыться не смогла, как Зузанна — опоздала. Её называют по-разному, не всегда по имени и почти никогда хорошим словом — и они всё ещё говорят об одном и том же человеке. У каждого своя правда, каждый старается придерживаться своих стен мнения. Пусть будет так. — Да, касаемо этого, — выдыхает Пак. — Я не тороплю, если что. Сейчас проблемы, я понимаю. — Озвучь сначала, и я тебе отвечу, надо это торопить или нет. Лицо Намджуна не выражает никаких эмоций, кроме холодного стабильного спокойствия. Чёрные отросшие волосы заделаны за уши, чтобы не попадали в глаза, но несколько прядок всё равно выползают из укладки и обрамляют гладкую кожу лица чёрными шёлковыми нитями. У него низкий, немного хриплый голос, но приятный и даже расслабляющий — в нём нет нервозности, нет сомнений и спешки, Чимину это нравится. По его лицу он не может понять возраст, и только внутреннее выработанное чутьё подсказывает ему о том, что они, возможно, являются ровесниками — Намджун выглядит старше на совсем скромные цифры. Даже в сидячем положении он выглядит крупным, их разница в росте и физических габаритах очевидна даже сейчас. В прочем, вряд ли кто-то из здешних присутствующих выглядит более жалко, чем он — ясно, без лишних уточнений. — Мне надо найти одного человека, с кем она была связана с прошлом, — начинает озвучивать свою проблему парень. Худые длинные пальцы Намджуна замирают над клавишами клавиатуры. — Я не знаю, как долго они были связаны между собой, но на начале её пути этот человек ей хорошо помог. — О нём что-нибудь известно? Твёрдо, чётко, только факты — никаких лишних деталей. Чимина устраивает эта конкретика. — Это мужчина, бывший военный. Может, и не бывший… Я не уверен. Скорее всего, его нет в живых. Она приезжала к нему на вызовы, а после он помог ей достать оружие. — Мужчина, военный… Ей тогда было чуть больше двадцати. Должно быть, ему было лет сорок. Сорок… Нет, это не точно, — бубнит компьютерный гений себе под нос. — От тридцати до пятидесяти. Если брать верхние цифры, вероятно, он может являться ветераном Иранской войны. — Ты так легко складываешь его портрет, удивительно. — Простые предположения, без конкретики они не имеют смысла, — спокойно хмыкает Намджун. — Если он помогал ей на начале её пути, значит, это было двенадцать лет назад. Её подвозили до места их встречи на машине. — В-вероятно? — Двенадцать лет… Камеры видеонаблюдения, записи могут быть сохранены, по ним будет удобно узнать маршрут. Узнаю адрес — узнаю его личность. — Разве информация хранится так долго? — Хранилища содержат в себе информацию с того самого момента, как нам стал доступен интернет, она никогда оттуда не исчезнет, — то, с какой уверенностью он произносит подобные слова, не может не восхищать. Чимин всегда учился хорошо, он образцовый ученик и студент, но именно сейчас, в эти самые минуты, он чувствует себя невероятно глупым — в сравнении. — Хорошо, я тебя услышал. — Правда сможешь мне помочь? — Не думаю, что это будет сложно. Сортировка займёт больше всего времени, — и спокойно пожимает плечами. — Не проблема. Неделя ожидания тебя устроит? Сейчас, действительно, не лучшее время, чтобы ставить твою просьбу в приоритет. — Да. То есть, да, конечно, спасибо, — он находит в себе силы улыбнуться. — Всего неделя, это же так мало… — Это моя обязанность. Осознаёт свою роль, осознаёт свои силы, в своей стязе у него своя форма власти, и он отлично справляется — восстановленные одним вечером документы это только доказало. Он снова одаривает его благодарностью, тихой и скромной — увиденного оказывается достаточно для вывода о любви Намджуна к тишине. Разделяя с ним аналогичное пристрастие, он не смеет нарушать восстановленное спокойствие, и некоторое время они проводят в молчании. Намджун тихо и быстро что-то набирает на клавиатуре, периодически отвлекаясь на то, чтобы поправить съехавшую оправу очков. Ресторан, из-за дневного времени не излишне заполненный, наполняется меланхоличным и одновременно с этим новогодним настроением — из-за запаха мороза с тонким хвойным шлейфом, из-за проникающего в помещение коротких дуновений ветра, из-за размеренной игры на пианино. За музыкальным инструментом сидит мужчина в чёрном официальном костюме, он виртуозно и мягко проходится по клавишам прикрытыми перчатками пальцами. Звуки успокаивают и наполняют душу приятной тоской. Чимин бы хотел вновь погрузиться в долгий сон под мелодичную игру Сокджина. Которого он тут же видит в поле зрения, стоило только о нём подумать. Его уверенная твёрдая походка наполняет сердце чувствами, схожими с признанием и уважением. Его тёмные глаза не имеют права сомневаться, они излучают жизнь и даруют надежду на завтрашний день. Чонгук, идущий позади в компании своего отчима, оставляет при себе недовольное выражение лица, ругается тихо, про себя. — Моя тачка. — Твоя жизнь стоит в приоритете, Чонгук, — отвечает ему Джин. Их диалоги становятся более понятны, когда они подходят ближе. — Я-то жив, в отличие от машины, — младший недовольно стонет. Чимин видит, как раны на его лице так же заделаны пластырями. — Вы просто не видели, что с ней случилось. Её уже не спасти, понимаешь? Куча металлолома. Я три года на неё зарабатывал. — Для тебя финансовая проблема купить сейчас себе автомобиль? — У меня вообще нет проблем, кроме грёбаных мексиканцев, которые даже спустя время продолжают мне портить жизнь, — Чонгук, бесцеремонно и нагло, — своей привычной манере, — садится к ним за стол и берёт чёрную кружку с зелёным чаем. — Как ты? Отошёл немного? — обращается непосредственно к Чимину. — Порядок, — а после смотрит на подошедших взрослых мужчин. — Добрый день, Джин, шериф Грейвс. — Добрый? — усмехается мужчина. — Ты настолько отчаянный или просто сумасшедший? Утро только началось, вас чуть не убили, — отмахивается — к сожалению, подобные инциденты являются повседневностью его жизни, будучи полицейским. — Пусть будет так. Вы оба живы, это главное. Пак Чимин, я правильно понимаю? — Грейвс протягивает ему руку. — Отлично справился. Мой сын жив благодаря тебе. — У нас с ним это взаимно, — ведь он помнит, как Чонгук сам спас его жизнь. — Мы старались сделать всё, чтобы сохранить друг другу жизнь. Спасибо за ваши слова, — и тоже протягивает руку для крепкого рукопожатия. Мысленно он отмечает шероховатость ладони, её силу и уверенную хватку. Рука молодого парня кажется почти детской на фоне широкой и крепкой ладони мужчины. — Ранее я говорил тебе о возможных рисках, — произносит Ким. — Но ты быстро адаптируешься. Кажется, я недооценил тебя, — и улыбается. Не себе в комплимент, но Чимин сам осознаёт, как, несмотря на окружающие его обстоятельства, он удобно под них подстраивается и старается выжить максимум из положения, в котором находится. Уже не раз эта черта его характера спасает его жизнь. — Это только начало. — Я понимаю, — он смирённо кивает. — Я готов, Джин, — вздыхает. — Мне понадобится время, чтобы привыкнуть. — Та ли эта вещь, к которой необходимо привыкать? На его несчастье — да. — Мне нужны ответы, я могу найти их здесь, — здесь — в этом мире, в среде проституток и маргиналов, со сжатыми в руках ножами. Место, которое породило женщину — её же и погубило. — Без них я не вижу смысла жить. Если для этого надо жертвовать собой и лишать кого-то жизни, мне больше ничего не остаётся. Я не хочу этого делать, но я вынужден. — Все проблемы наши жизни возникают из потребности в чём-то. Я не буду отговаривать тебя, — на сей раз Джин решает не вступать с ним в дискуссию. — Не расслабляйся. — Да, конечно. — Я решил твою небольшую проблему с жильём, — мужчина прячет одну руку в карман брюк, что-то недолго там ищет и протягивает ему. Чимин рассматривает данную вещь — связка ключей. На толстом небольшом кольце натянуты небольшая пластиковая карта и три небольших ключа. — Это… — Ключи от квартиры. В той же высотке, что и у Тэхёна с Чонгуком. Будет удобнее, будь вы постоянно на связи, лучше жить ближе друг к другу. Один из наших людей, Логан, умер несколько дней назад, это был его дом. Семьи у него не было, место пустует, оно тебе как раз необходимо. Тебя устроит такой вариант? — Конечно, — он прикладывает все возможные усилия, чтобы сдержать дрожь в голосе от испытываемого восторга. Проблемы, до сего момента беспокоящие его, сейчас решаются сами собой. — Более чем. Спасибо. — Это хорошо, что мы будем рядом, — вставляет своё слово Чонгук. — Мы как раз с тобой будем жить на одном этаже. Будешь приходить ко мне по утрам и готовить поесть. — Ни за что. — Я буду самым нежным и щедрым хозяином. — Ты врёшь. Наполненные абсурдом разговоры немного скрашивают день, сегодняшний инцидент ощущается не так болезненно, как того должен. — Касаемо ситуации… — издалека начинает Чимин, он старается понять, что им всем делать с подобным раскладом дел. — Они ответят за это, — строго чеканит шериф. — Домио, отродья дьяволов. Им повезло, что они решили покончить с собой. — Надо действовать более радикально, — поддерживает разговор Ким. — Завтра похороны. Проведём их, потом будем действовать. Намджун, дорогой, ты узнал что-нибудь? — Их главная база пустая, — отвечает мужчина, поправляя очки. — Они активно перемещаются по городу. Есть вариант, что они решат наведаться и завтра. — Прямо на кладбище? — в неприятном удивлении разрастается Пак. — Поверь, эти уроды — самые далёкие от Бога люди, — усмехается Чонгук. — Не дело, пап. — Спецназ будет рядом, — вздыхает мужчина. — Не хочу признавать, но присутствие Тэхёна нам бы сейчас не помешало. — Я смог связаться с ним, сообщил об инциденте, — говорит Джин, смотря точно на Чонгука. — Он постарается вернуться пораньше. — Тебе надо было сказать, что я при смерти валяюсь под капельницами, — усмехается. — Он бы сразу прилетел сюда. Вчерашний разговор Чонгука не даёт права сомневаться в данных словах — он бы действительно это сделал, вопреки гражданскому долгу и обстоятельствам. Подобные слова сильнее подогревают интерес к чужой персоне — Чимин хочет увидеть лицо человека, которого все вокруг обожествляют. Чимин хочет увидеть лицо чудовища, который ради любимого человека готов сжечь целый мир. «Чувствую ли я то же самое? Из-за тебя я рою зубами землю, Валери». То не похоже на романтическую гладь, но в одном их чувства точно схожи — они безумны, нерациональны и хаотичны, и не несут в себе ничего, кроме разрушения. Но именно эти контрастные нестабильные порывы двигают ими, делают первые шаги вопреки опасениям и рискам. Чимин, как минимум, точно не похож на человека, готового так отчаянно рисковать, но именно это он и делает, цепляясь за каждую мелочь, которая сможет ему помочь. Помочь выяснить личность уже отданного земле человека. «Спи спокойно, моя дорогая. Я всё сделаю сам, тебе уже всё равно». Он почти готов принять нынешнюю действительность. Пожалуй, ему понадобится чуть больше времени, чтобы наконец-то оклематься и прийти в себя. Или стать таким же неадекватным — как пойдёт. Рассудок пойдёт трещинами быстрее, чем он успеет это трезво осознать. Он соглашается и на эту сделку, вопреки опасениям — лишь бы был результат. Пусть будет так. Они ещё какое-то время проводит за разговором в ресторане, но расстаются в тот момент, когда зал начинает заполняться людьми. Чонгук, уже тоже не особо настроенный физически на тренировке, — морально его невозможно сломить, он бы прямо сейчас взял гантели в руки, если бы не разбитая голова, — предлагает ему вернуться обратно домой, чтобы показать его новый дом. Чимин, не имея за спиной планов на день, соглашается, со всё ещё приятным волнением сжимая в кармане связку ключей. Ключей от его дома, его обители — у него тоже теперь есть место, где он сможет находиться без опасностей для себя, место, где сможет спокойно поспать. Они вызывают такси, которое не заставляет себя долго ждать, и уже через пять минут едут в жёлтом автомобиле до комплекса зеркальных высоток. Связывающие их вместе места, дом и ресторан, находятся в центре города недалеко друг от друга, потому дорога не занимает много времени, за думами о всех и обо всём потраченные пятнадцать минут на дорогу проходят даже слишком быстро. Такси останавливается у главного входа, они проходят через ресепшн и поднимаются на лифте на сорок девятый этаж. Его новое жилище, в самом деле, располагается совсем рядом с квартирой Тэхёна — на противоположной стороне, через семь дверей по левой стороне. — Ты говорил, что здесь живут люди из штаба? Коллеги Тэхёна? — уточняет Чимин, когда они встают напротив нужной им двери. Чонгук берёт на себя ответственность открыть дверь — стоит помнить, сколько препятствий нужно пройти, чтобы войти внутрь. — Наши люди тоже. Лучше держаться рядом друг с другом, чтобы оперативно работать, — спокойно отвечает он, параллельно с этим убирая старый пароль с входной двери. — Но у многих уже своя налаженная жизнь, семьи там, им тут нечего делать. В основном, да, тут обитают военные, — он делает шаг в сторону, чтобы дать парню доступ ко входу. — Прикладывай палец. Чтобы оставить свой отпечаток. С трепетным волнением в сердце, он кладёт большой палец на небольшую горизонтальную поверхность железной ручки, встроенная электронная программа начинает сканировать маленькие морщинки. Это продолжается до тех пор, пока тишину не нарушает звуковое уведомление, лампочка на ручке мигает зелёным светом. Он повторяет за Чонгуком махинации: прикладывает пластиковую карту, сканирует отпечаток пальца, проворачивает два сквозных замка ключами. Раздаётся глухой щелчок, и дверь перед ними открывается. «У меня правда теперь есть дом…». Его собственность, его личная территория, его границы. Жизнь по другую сторону океана теперь кажется не самой удручающей. — Ну, с новосельем, получается? — улыбается Чонгук. Они вдвоём проходят внутрь и осматривают убранство квартиры. — Места мало. — Для одного человека — в самый раз, — и разве может он просить чего-то большего? Ему, человеку без собственных денег личного жилья, даже самый плохой вариант пришёлся бы по вкусу. Джин наделяет его максимальным комфортом — грех жаловаться. Но, если смотреть объективно, квартира действительно небольшая по площади, в разы меньше, если сравнивать с той, в которой сейчас живёт Чонгук. Здесь нет второго этажа, больших просторных комнат, ощущения нескончаемого пространства, а окрашенные в тёмно-коричневый цвет стены визуально делают помещение ещё меньше. Для Чимина это не является проблемой. Квартира была простая, без деталей в лице фотографий прошлого хозяина, без зелёной растительности, особых элементов декора, и единственное, что выдаёт в ней наличие прошлого жильца — это одежда в гардеробе. Окрашенные в капуччино стены, обделанный матовым деревом пол, бежевая дорогая мебель, с максимальными удобствами обустроенная кухня — условия более чем подходящие. В простом практичном интерьере прослеживается характер неизвестного ему Логана: спокойствие, минимализм, рациональность. Рациональностью, как показала жизнь, Чимин не отличается, а с остальным вполне имеет силы справиться. Выбирать, в конце концов, ему не приходится, и всё, что он может себе позволить — это благодарить на коленях Кима и складывать руки в молитве Господу за то, что тот разгоняет своими могучими руками грозовые облака неудач. — Тот парень, что жил здесь… Логан, да? Что с ним случилось? — Убили, — спокойно отвечает Чонгук. Пугает — хладнокровие, смирение. Им часто приходится переживать смерть товарищей. — Он не любил ходить по борделям, чтобы ловить ублюдков по типу того урода Руди, и занимался в основном контролем над продажей веществ. Закрывал барыг, короче. Один из них оказался подготовлен, был вооружён. Хосок пытался его спасти, но пуля ему все рёбра с лёгкими раздробила, не вышло. Это, кстати, как раз случилось в тот день. — Мне жаль. — Дерьмо случается. Уже поздно жалеть, достаточно просто помнить его добрым словом. Выпьешь в его честь, он тебе, получается, хату свою оставил. Считай, все удобства есть, даже покупать ничего не надо. Ну, кроме одежды, наверное. Он был огромным, метра под два, тебе всё велико будет. Новая одежда — меньшая его проблема из множества существующих. — Справлюсь. — Куда ты денешься? — Чон приобнимает его за плечо. — Конечно, справишься, сегодня же получилось. — Почему они застрелили себя? — Потому что знают, как их будут пытать, чтобы узнать какую-нибудь информацию. А сказать ничего не могут, убьют в противном случае, если явятся обратно. — Пытать? — Ага, прямо как в фильмах. Прижигать паяльником глаза и ломать кости. Хочется думать, что Чонгук просто шутит над ним в силу того, что Чимин имеет небольшое представление о мироустройстве их системы. Небольшой страх узнать правдивость ответа не даёт этой теме разрастись до истерии. Он снова осматривается, по второму кругу обходя уже исследованную им территорию. Решает, что личные вещи некогда жившего здесь парня он просто сложит в сумку и передаст уже знающим людям в руки — пусть они сами решают, что с ними делать, не ему стоит быть за это ответственным. Чимин осматривает каждую полку, каждый шкафчик, чтобы в квартире, кроме сделанного минималистичного дизайна, от прошлого хозяина не осталось и следа — знак уважения. В небольшой прикроватной тумбочке он находит два пистолета и пять упаковок новых гильз, рядом лежат уже использованные, немного поржавевшие и покрытые пылью. В нос тут же бьёт сильный запах железа и пороха. «Мне надо перестать бояться, я должен буду видеть оружие множество раз. Это необходимо. Необходимо». И решает доказать себе это на деле. С небольшой опаской, но всё же он берёт решимость в свои руки и хватает ладонью один пистолет. Чёрный, матовый, тяжёлый, относительно небольшого размера. В тот злополучный вечер, когда он взял огнестрельное оружие в руки в первый раз, он казался значительно больше и, противоположно этому, легче. Возможно, то были просто эмоции и адреналин, взявшие над ним временный контроль. «У меня получилось в прошлый раз его зарядить… Как я это сделал? Тело будто двигалось само. Сначала… Снять с предохранителя, да? Предохранитель… Этот флажок внизу?». Он действует исключительно на основе теорий в собственной голове, методом проб и ошибок. Выключить предохранитель получается с первого раза, и он почти радуется небольшому успеху. «Так, ладно, неплохое начало. Потом снять затвор. Надо потянуть на себя, верно? Стоит попробовать». Он дёргает верхнюю подвижную часть пистолета — неудачно. Делает движения резче, грубее, увереннее — на сей раз получается. С придыханием он кладёт указательный палец на курок, вытягивает руку вперёд направляет дуло в стену напротив себя. «Так просто… Так просто научиться убивать кого-то». Пугает. Страшит. Умертвляет — навсегда. Пистолет тяжёлый, руку тянет немного вниз, но он старается держать её на весу ровно — чтобы научиться, чтобы смириться, чтобы надеть роль потенциального убийцы на себя. И этот костюм натягивается на него почти вплотную, когда он, слыша шум позади себя, резко поворачивается со всё тем же протянутым вперёд заряженным пистолетом. — Чт- — Ах! Чонгук, больше на инстинктах, нежели в реальных попытках обезопасить себя, резко поднимает обе руки верх — сдаётся, почти сразу. Чимин так и продолжает стоять напротив парня, направляя на него пистолет — время застыло, все мышцы в одно мгновение резко напрягаются, и сделать лишнего движения не получается. Чонгук не является тем типом людей, которые готовы одаривать окружающих эмоциями страха, но именно его Пак видит в больших оленьих глазах. Всего на несколько секунд, всего один короткий момент, но от взгляда Чимина, настроенного чужими наставлениями на детали, не уходит даже это — Чонгук испугался. Его ресницы дрогнули, зрачки расширились и заполнили радужку карих глаз глубокой чернотой, кадык дёрнулся, мышцы на лице застыли. Быстро, незаметно, прозрачно — кому угодно, но не ему. Он может внушать страх. Такого человека, как он, тоже стоит бояться. — Прости! — говорит Чимин излишне громко и тут же бросает пистолет на пол, честно и искренне не ожидая от себя подобной реакции. Всего днями ранее он пообещал себе не брать оружие в руки, а сейчас пистолет лежит в его руках так уверенно и даже нагло, что ощущение едва кажется родным — ему там самое место, в этих слабых худых ладонях. — Ты… Ты такой нелепый, — Чонгук усмехается, нервно дёрнув головой. Он расслабляется и спокойно опускает поднятые в беззащитном жесте руки. — И стрёмный. — Прости, я… — Видел бы ты себя со стороны. Ты чертовски страшный с пистолетом в руках. — Правда? — тоже пытается отшутиться — криво, косо, как есть. — Ну… В нашем случае, это же хорошо? — О-о, да, можно и так сказать. На передовую будем отправлять тебя, — он смеётся, и атмосфера вокруг них перестаёт быть напряжённой. — Ты его зарядил? Смог бы в меня выстрелить? — Нет, — отвечает он тихо. — Нет… Не думаю. Что за вопрос? — Ты на меня оружие направил, на секундочку. Это ведь не пневмат. В нас и так достаточно сегодня пуль пустили, — он поднимает пистолет с пола и разряжает его, чтобы лишить их двоих рисков. — Оставь себе, понадобится. Но будь осторожен. — Я не умею стрелять. Делать это в упор много ума не надо. — О, просто подожди, когда вернётся Тэхён, он тебя научит. Такой же безумный, как и ты, вы точно хорошо поладите. — С Тэхёном? Чудовищем, который убивает людей, стоит им посмотреть в твою сторону? Со стаей диких собак? Ты издеваешься. — Ты, чёрт возьми, имел связь с Зузанной Новак. Только настоящий психопат мог находиться с ней так долго и при этом не погибнуть. «Да кто она такая?». Её имя звучит, как угроза. Её именем можно парировать в спорах и без весомых аргументов выходить из них победителем. «Я узнаю. Просто наблюдай, Валерия». Пусть продолжает смотреть на него свысока и смеяться. Смеяться с того, что даже будучи там, за плотными облаками в утопающей синеве, она продолжает сохранять свою власть. Чимин забирает из рук Чонгука уже разряженный пистолет и кладёт его в глубокий карман куртки — для ощущения безопасности, пусть и такой. Параллельно разговаривая с младшим о бессмысленных вещах, граничащих с почти хорошим юмором, он продолжает исследовать все скромные углы комнаты на наличие ещё пары вещей, не принадлежащих ему — он не может ими обладать. Во второй прикроватной тумбе он находит пластиковые банковские карты, какие-то непонятные документы в прозрачных файлах, которые тут же отдаёт во власть чужих рук. — Надо будет всё это порвать и сжечь. — Ты уверен, что ничего из этого что-то важное? — Он умер, ему эти бумажки не нужны. А какая-то другая информация здесь находиться не должна. Чимин не смеет противиться, всё же Чонгук знает лучше, как решаются подобные задачи. Последней найденной им вещью служит небольшой мешочек, из чёрного мягкого бархата, на толстых плотных шнурках. Он открывает его и вываливает содержимое на ладонь — ощутимая тяжесть и лязг железа не отвечает ему заранее на вопрос, что это может быть. Всё становится яснее, когда он видит чёрный брелок и ключ, нанизанные на небольшое золотое кольцо — пропуск к автомобилю. Брелок дистанционного открывания двери обычной прямоугольной формы с мягкими углами и стандартными кнопками, ничего в вещи не выдаёт точную марку или владельца. Такие вещи, как ему кажется, должны обозначаться хоть как-то. С классическими железными ключами намного проще — те часто были в одной связке с ключами от квартиры. — Тут ключи. — От сейфа, я надеюсь? — Чонгук со смехом подходит к нему и вместе с парнем рассматривает найденную в потаённом углу полки вещь. — О, от тачки. У него была машина? — спрашивает он сам себя. — А, может быть. — Спрятал ключи так, будто и не пользовался ей. — Ну она у него такая, не для городских дорог, — секунда, и происходит резкое осознание. — Твою мать, точно, — он хлопает себя ладонью по лицу, и без того украшенного мелкими ссадинами, после чего резко направляется к выходу. — А ну-ка пойдём. — Чонгук? — Пойдём, пойдём. До парковки. — Твои резкие перепады настроения настораживают. — Я просто очень эмоциональный парень. — О, да, я заметил. А ещё наглый, настойчивый… — Сильный и красивый. Хей, день комплиментов, делать другу приятное, да? — Предлагаю на этой самой минуте закончить обмен любезностями. — Мы ещё вернёмся к этому разговору. — Никогда. Глупые нелепые разговоры наполняют сердце теплом. Чонгук, не умев держать рот на замке от слова совсем, всю дорогу до наземной парковки нагружает его душу разговорами — лёгкими и незамысловатыми. У Чимина почти получается отпустить этот день — разве имеют места быть переживания, когда рядом такой энергичный позитивный парень? Игривый в силу возраста и простодушный вопреки обстоятельствам. Он поддерживает хорошее настроение старшего ровно до того момента, пока они наконец не спускаются вниз, и Чонгук ненадолго замолкает, осматриваясь. Очевидно, он ищет автомобиль, которую в состоянии открыть случайно отысканным ключом. — О, вон она. Даже наличие множества припаркованных автомобилей не нарушает видимость — по понятным причинам. Серебристая Ferrari привлекает к себе внимание невольно, на уровне инстинкта — и никакие одноцветные внедорожники не способны затмить глянцевый блеск итальянской красавицы. — Ого, — не без восхищения выдыхает Чимин. Ему приходилось в своей прошлой жизни сталкиваться с видом премиальных автомобилей, — уж каким любителем люкса на колёсах был его дедушка, — но за последние несколько недель он словно успел от этого отвыкнуть. — Феррари. — Ага, четыреста пятьдесят восьмая. Крутая, чёрт. Но Логан на ней особо не разъезжал, не самая лучшая машина для столицы. Она уже столько времени стоит без дела… Интересно, заведётся? Надо проверить. Чонгук нажимает на кнопку на чёрном брелке, и машина заводится. Звук мотора очень деликатный и тихий, приятно ласкает слух. Он садится за руль, проверяет исправность передних и задних фар, фонарей поворотника, давит на газ и несколько метров прокатывается вперёд. До слуха Чимина доходит негромкий, но неприятный скрежет — не совсем понятно, что именно его издаёт, но то очевидно не является чем-то естественным. Будучи обычным любителем и менеджером в прошлом, только в марках автомобилей он и имеет толк — остальные знания ему чужды. Как, в общем-то, и Чонгуку, который выходит из автомобиля и осматривает его непонимающим взглядом. И насколько бы Чон не был хорош собой, не во всех сферах поганой жизни он является профессионалом. — Ну, это не удивительно, наверное, да? Он реально ей редко пользовался. Стояла так долго, может, и сломалось что-то, да и он купил её лет десять назад. Вроде как. Но ездить можно. — Хорошая машина. Твоя же разбилась, так? Можешь взять себе. — Я люблю немецкий автопром. — Уместна ли твоя принципиальность сейчас? Ты без колёс. — О, поверь, более чем уместна, особенно когда знаешь баланс на моём счету, — усмехается. — Купить новую тачку — не проблема. На ту я зарабатывал, как чёрт, поэтому обидно. А вот эту бы не помешало пристроить куда-нибудь, — он переводит свой взгляд на Пака, над следующими словами думает недолго. — И нечего думать. Забирай. — Ч-чего? — он натурально давится сгустками слюны, озвученное предложение кажется бредовым и даже несуразным. — Нет, нет, не стоит, — выставляет в защитном жесте руки, отнекиваясь. — Что с тобой не так, чёрт возьми? Тебе Феррари предлагают, бесплатно. За красивые глазки, мать его. — Это слишком. Это… Перебор, — за сегодня — точно, сто процентов. Не успела сойти с сердца радость за возможность иметь собственное жильё, ему уже начинают поступать чрезмерно сюрреалистичные предложения. За один день, за одно пережитое утро — действительно, слишком. — И чего она просто так стоять будет? Сам же сказал, что тачка классная. — Я ничего не сделал. Я ничего особенного не сделал, чтобы принимать такие вещи, — вздыхает — обречённо, на грани истерики. — Ты спас нас. — Разбил твою машину. — По моему указу. Спасение жизни — ничего особенного, так это ты называешь? Он не знает, как называть то, что произошло сегодня. У него нет мыслей, что его действия, в самом деле, спасли им двоим жизнь — он не расценивает свой поступок за спасение, не видит в нём ничего благородного, хвалиться этим не хочется даже под градусом в сорок единиц. Сделал так, как ему сказали, сделал так, как говорило его сердце — остаться в живых им удалось лишь огромной доле удачи, так хорошо выпавшая им игральной костью. Абсолютный рандом — доверять подобному нельзя. — Нам просто повезло, — говорит вслух, чтобы донести свои мысли до парня напротив. — Не называй подобное дерьмо везением, — который, в прочем, не желает его слушать. — Ты взял себя в руки и сделал всё правильно. Машина — наименьшая жертва, которую можно спокойно пережить. В конце концов, разве у тебя нет своих личных целей? Я видел, что ты о чём-то разговаривал с Намджуном. Продолжаешь искать? — Да… Что-то вроде того. — Тогда тебе надо быть мобильным, машина не будет лишней. Она всё равно никому не нужна. — Твои слова… Чёрт, Чонгук, это странно, — усмехается — от абсурда. — Как Феррари может быть кому-то не нужна? — Не может, и правда. Поэтому бери. Тебе же нужна, верно? — Упёртый, нахальный. — У меня неплохо получается. Чимин прикрывает ненадолго глаза, мысленно считает до пяти и вздыхает — сдаётся. Такие люди добиваются всего — правда. Чимин, со встроенным природой спокойствием, почти выходит из себя. — Ладно, — и, собственно, вышел — согласие подобно признанию поражения. — Ладно, ладно! — Как думаешь, меня можно использовать в качестве переговорщика? — Однозначно. Противники точно сойдут с ума. Чимин, всё ещё будучи в прострации эмоций непонимания и искреннего удивления, сам подходит ближе к машине, проводит по гладкой серебристой поверхности руками. Его — его машине. Движения аккуратные, осторожные, нежные, он словно боится поцарапать дорогое покрытие, на бледной коже ладоней остаётся тонкий слой пыли. «Она моя. Она правда моя». За один день на его голову происходит слишком много событий, сознание отказывается адекватно анализировать то, что с ним происходит. Несколько недель назад у него отобрали всё, у него ничего не было, все прошлые достижения и нажитое состояние превратились в горсть пепла под руководством чужой несоразмерной жестокости. Третий день долгожданного освобождения, и он уже получает больше, чем того заслуживает. Сегодня на них была совершена попытка покушения на убийство. Сегодня у него появился свой дом. Сейчас он имеет в распоряжении собственный автомобиль. «Насыщенная здесь жизнь». Суета. Не любимая им, но обязанная в скором времени ею стать. Иначе он пропадёт. Он садится на водительское сидение и осматривает внутреннее убранство автомобиля. Всё было в пыли, некоторые кнопки зажимались с опозданием, что-то вообще отказывалось полноценно работать — машиной, действительно, пользовались не очень часто. — Ты бы её на диагностику отвёз, мало ли, сломается ещё где-то в пути. К его счастью, у него есть знакомый человек, который может ему в этом помочь. «Юнги». Имя, репитом крутящееся в его голове слишком часто. А оно не должно. — Я могу сделать это сейчас? — Знаешь, куда держать путь? — Думаю, да. — Когда ты всё успеваешь? Ещё и знакомства какие-то заводишь. И это ты меня называешь странным? — Чонгук со смехом отмахивается. — Не создавай себе проблем. — Я осторожен. — Рад слышать. Чонгук оставляет его одного на территории наземной стоянки, он бодрой походкой направляется в сторону выхода с ясными намерениями заглушить физические недомогания алкоголем. Наконец-то находясь в положении полного одиночества, Чимин снова осматривает автомобиль, снова заводит его и проезжает несколько метров вперёд, ближе к воротам, ведущим наружу. От того, как плавно и в то же время интенсивно машина разгоняется, приводит его в восторг. «Сейчас зима, надо быть осторожным. Чёрт, она же гоночная, мне точно надо держать себя в руках. Аккуратнее, Пак, не увлекайся. Хватит с тебя на сегодня происшествий». С этими мыслями он достаёт визитную карточку, которую Чимин хранит до сих пор. На ней написан адрес, Висконсин Авеню, пятьдесят один, и именно эти координаты он вбивает в карту на сотовом телефоне. Зелёная полоса сразу рисует ему удобный маршрут, техника даёт приблизительное время в двадцать минут езды. Отсутствие пробок и каких-либо аварий сразу укрощает это время в два раза — в конце концов, он поедет не на совсем обычной машине. Какое-то время он изучает подробно маршрут, чтобы запомнить его и не кидать постоянные взгляды на экран, после чего выезжает за территорию парковки и трогается в путь. «Я на машине… Это так нереально. Так не бывает». Даже имея власть над управлением и скоростью, нежное сердце не может поверить в происходящую действительность. Он может свободно передвигаться, у него есть своя территория, свой транспорт — ни от кого не зависит, так он всегда и жил. Отнюдь, то не является Божьим благословлением. «Ким Сокджин… Он так помогает мне. Чонгук постоянно его расхваливает, у него много людей, его все уважают. Он говорил, что продолжил дело человека, с которым был близок, но ведь этого недостаточно, чтобы вести всех людей за собой. У тебя тоже есть своя история, Джин». И он надеется, что их отношения когда-нибудь станут достаточно близкими, чтобы узнать. Никакой выгоды, никакого любопытства — обыкновенный, чувственный и почти интимный интерес. Ему интересно знать, что же сделало человека, не единожды спасшего его, таким, какой он есть. Подобный интерес он испытывает и по отношению к неизвестному ему характеру Мин Юнги, к мастерской которого он подъезжает достаточно быстро — двигатель позволяет брать высокие показатели скорости. Из окна он видит неизвестного мужчину, который пожимает ему руку и отдаёт несколько долларовых купюр, после чего тот садится в свой автомобиль и уезжает. «Должно быть, клиент». Со вздохом он подъезжает ближе. «Надеюсь, у тебя приём без предварительной записи, Юнги». Потому что он хочет его увидеть. Небольшие проблемы с новой машиной стали весомым поводом сделать это сейчас. «Нельзя…». Но сердце просит. — Ого, Феррари. Здравствуйте, но мы не заним… Дерьмо, — отказ не успевает слететь с уст, когда он видит выходящего из спорткара водителя. — Твою ж. Чимин. — Да… Здравствуй. Неловко. Совсем немного. — Ты… Аргх, чёрт, — мужчина хлопает себя ладонью по лицу, не обращая внимания на то, как кожа на руках испачкана тёмными пятнами масла. — Ты вчера… Твою мать, у меня даже нет слов. — Юнги. — Три дня назад, — он предпринимает новую попытку довести свою мысль до ума, — три дня назад у тебя не было дома, не было машины, не было сотового, ещё и одет был, как панельная проститутка. А сейчас ты носишь чёртов Кляйн. — С телефоном в кармане. — Продаёшь дорогие брюлики за полторы тысячи баксов. — И трачу их в борделе. — А теперь у тебя появилась своя машина. Феррари, блять. Чимин тихо хихикает, находя в этом что-то забавное. Это кажется интересным и даже приятным, когда только они вдвоём знают, о чём говорят, и у них двоих есть одна тема разговора, суть которого понятна только им. — Скажи честно, ты угнал её? — Что? Нет! — Серебристая Феррари четыреста пятьдесят восемь, номера SMN, три пятёрки, один ноль, я запомнил. — Я правда… — У меня тут камеры стоят, окей? И мои знакомые знают, где меня надо искать. — У тебя есть влиятельные знакомые? — Нет. В отличие от тебя, — вздыхает — от безысходности. — Абсурд. Ты… Ладно, к чёрту. Я не буду тебя об этом спрашивать. И я не знаю, с кем и чем ты связан, но, повторяюсь, не смей меня в это вмешивать. — Да, мы уже говорили об этом. — Я скажу ещё раз. Ты странный. Странный и стрёмный. — Ты не первый за сегодняшний день человек, который мне это говорит. — Совсем тебе не в плюс. Но говорят подобные слова с улыбками на лицах, с тихими смешками, блестящими от чувств глазами. Чимин не знает природу того, что он испытывает, он не в состоянии заглянуть Юнги в сердце, чтобы понять взаимность тёплых взглядов, но ему нравится это — общаться с ним, выслушивать в свою сторону брань, наслаждаться эмоциями человека напротив. Он запрещает себе думать об этом, запрещает себе утопать в густоте приятных чувств, но эти отрицания вязнут в горячей магме, порождённой искренним сердцем. Его сердце, одинокое и брошенное, способно на любовь. «Любовь?». Тепло касается изуродованной синяками кожи лица. «Нет, нет. Я не должен, мне нельзя. Нельзя, Пак Чимин». — Зачем ты приехал? «У тебя есть дело, Чимин. Есть цель. Иди к ней». — Я бы с радостью составил тебе компанию в ещё одном борделе, но я работаю. «Иди к цели. Я собираюсь убивать людей… Не привязывайся. Иди, Пак Чимин, и пусть чувства не слепят твои глаза». — Я по поводу машины. Какие-то скрипы внизу, странный шум. — Когда ты успел испортить такой автомобиль? Меня поражает твоя беспечность, — отмахивается. — Закатывай внутрь. Он послушно садится обратно и аккуратно заезжает внутрь мастерской, ровно до выставленных железных ограждений. Юнги идёт следом за ним, прислушиваясь к посторонним неестественным звукам, издаваемым автомобилем, кивает сам себе и уже натягивает на руки плотные тканевые перчатки. Чимин, продолжая следовать чужим указаниям, глушит мотор и с ключами в руках, — чертовски, чертовски боится потерять их, — выходит из автомобиля, оставляя дверь открытой. Юнги, без нужды озвучивать всё, что он собирается делать, берёт в руки фонарь и прыгает в сервисную яму, чтобы осмотреть машину. Чимин, оставаясь ненадолго в одиночестве, садится на диван и осматривается. Несмотря на то, что это место является автомастерской, всё выглядит достаточно симпатично и чисто — надо прикладывать определённые старания, чтобы поддерживать эти стены в чистоте. Рядом с диваном, обделанным чёрной кожаной обивкой, стоит небольшой стол с пустой на нём банкой энергетика. Серые бетонные стены забиты деревянными полками с автозапчастями, повешенными на гвозди дисками, в углу стоит стопка из чёрных шин. И, на удивление, там же находит небольшую искусственную ёлку со светящейся тёплым светом гирляндой. Юнги, в самом деле, не похож на того, кто стал бы заниматься подобными вещами, но мастерская, очевидно, воспринимается им вторым домом, он может себе позволить подобную шалость. Рождественское настроение усиливается стоящим в помещении запахом морозной хвои — множество диффузоров стоят, чтобы, видимо, немного перебить вонь машинного масла и прочей химии. Приятно. Приятно находиться здесь. Стены, холодный и голый бетон, ощущаются родными. Спустя непродолжительное время Юнги выходит из-под низа автомобиля, на ходу снимая перчатки. Он вытирает пропитанные жирным составом руки влажными салфетками, уже чистыми пальцами заделывает выпавшие из хвоста пряди за ухо. Вид парня в процессе работы отличается от того, каким он привык его видеть за последние несколько дней — он серьёзный, собранный, даже в пыльной чёрной одежде выглядит опрятным. Хвост, заделанный на скорую руку тонкой резинкой, открывает вид на мягкие черты лица, на длинную крепкую шею. Хочется думать, что его анализ чужой внешности останется для Юнги незамеченным, однако потом, когда он поднимает глаза выше, промолчать не получается. — Твоё ухо… Быть точнее, его отсутствие — наполовину. До сего момента того не было видно за густыми чёрными волосами. Внушительной части хряща попросту нет, ровная линия от лица до конца мочки сделана будто намеренно, ножом или подобным острым инструментом. Цвет кожи и отсутствие каких-лио покраснений ясно говорит, что ранение является не новым, но не становится от этого менее пугающим. — Я с машинами работаю, всякое бывает. Мне один раз палец чуть не оторвало, успели пришить. Тебя это смущает? — Нет, нет, — тараторит он быстро. — Конечно, нет. Но выглядит больно. — На себя бы посмотрел, для начала, — усмехается. Пожалуй, хватит с него на сегодня выслушивать комплименты в свою сторону. — Что касается машины… Ну, ничего серьёзного. Тормозные колодки стёрлись, надо поменять, кардан расшатался, поэтому всё гудит. Лампочку в фаре надо поменять. Тут я сейчас ничего не сделаю. Уж прости, но у меня нет запчастей для Феррари, — специально говорит сарказмом, явно издевается. — Их надо заказывать. — И… Во сколько это выйдет? — Не знаю, ко мне подобные тачки не заезжали, — смеётся. — Две тысячи баксов, наверное. Ну, это оригинал, есть и дешевле. — Я тебя услышал. — У тебя нет таких денег, правильно понимаю? — Ну… — неловко — говорить о подобном. — У меня есть тысяча. — Сойдёт, — Юнги спокойно отмахивается и протягивает руку. — Давай пятьсот, и я всё сделаю. — Юнги… — Тебе же надо на что-то жить. Я не буду забирать у тебя последние деньги, — вздыхает. — Потом отдашь, не проблема. — Ты же обычный автомеханик. Разве ты можешь себе позволить помогать кому попало? — Не обычный, а самый лучший, — смеётся. — Кому попало я не помогаю, — он пожимает плечами и принимает протянутые купюры, пять штук по сто долларов. «Кому попало он не помогает». Действительно, не помогает. За исключением в лице Чимина, которого он выручает не первый раз. Которому плевать на сомнительность происходящего, который помогает ему, несмотря ни на что. Помогает не в угоду себе. Отвечает на его странные сообщения спокойным тоном и не желает искать в происходящем второго дна. Принимает таким, какой он есть. Вопреки обстоятельствам. — Зачем ты это делаешь? Простой, ничем не разбавленный вопрос, но волнующий его больше, чем всё остальное. Он встаёт с дивана, подходит ближе к Юнги и устанавливает зрительный контакт. Лицо в лицо, глаза в глаза. Тёмные, искрящие красным огнём радужки обмениваются чувствами, понятные только им и ими же неизвестные. Чимин проводит параллели с тем, что сердце испытывало раньше, с Валери, но эти линии так и продолжают идти раздельно, без пересечений и совпадений — они не похожи на то, что было раньше, становится даже неважно, на что они будут похожи потом. К женщине он испытывал искренний, почти детский интерес, ему было приятно слушать её таинственные речи, он впитывал сказанные прокуренные голосом слова и с любопытством искал в них потаённый смысл. Загадка — они тянут, затягивают, лишают рассудка. Отданного им двоим времени не хватило, чтобы разгадать истинную натуру девушки. — На этот вопрос должен быть ответ? Но с Юнги всё иначе, всё не так. Его жизнь, как и многих вокруг него, покрыта дымом сигарет и мрака, но речи искренни и честны, как ничто другое, он не делится сокровенным, не делится своим, интимным и личным, но это и не нужно. И Чимин, ведомый горем, взаимно не хочет говорить о себе, о своих проблемах, о своей печали — не с ним, только не с ним. — Я же… Ну, странный и стрёмный. С Юнги хочется быть настоящим. Не жить мыслями о прошлом, не тянуть себя на дно тоски. Он так упорно продолжает себя от него защищать — себя и свои чувства, которым не место здесь, в клоаке из свинца, крови и боли. — Пусть будет так. Юнги отражает собой спокойствие, стабильность, безопасность. Он не будет защищать его от пуль, как это делает Чонгук, не будет вставать на защиту чести щитом, как это делает Джин. Но здесь, в этой мастерской, в этих бетонных стенах, он чувствует себя самым защищённым. Пространство, отделённое от внешнего мира, где нет места ужасу, нет места насилию, нет места страданиям. Нет никого. Только Юнги и Чимин. «Прости меня. Прости меня, Юнги». За то, что привязывается. За то, что проникает в его спокойную размеренную жизнь разрушающим всё живое дизастером. Юнги прощает. Сам тянется к нему, первый, одаривает кожу на лице тёплым табачным дыханием. Чимин успевает только вздохнуть, когда чужие губы касаются его, аккуратно сминают две нежнын половинки и проводят по ним языком. Залечивает свежие раны, убирает прочь саднящую боль. Ему надо отстраниться, надо прийти в себя, но он не может, просто не хочет, и они продолжают стоять близь друг друга, обмениваться прикосновениями губами и начинают растворяться — каждый в своём. «Юнги, Юнги, Юнги, Юнги, Юнги». Чимин тонет. Чужие руки ложатся на его талию, прижимая ближе к себе, и он вцепляется в него, как за безопасный круг, чтобы не повязнуть в этой трясине с головой. Мысленно он хочет этого — взять и задохнуться, лишить себя возможности дышать, отдать душу Господу в руки и тело на решение обстоятельств. Пока эти пропитанные никотином губы касаются его, умереть не страшно, того желается страстно, почти молитвенно. Пока Юнги трогает его, наполняет своими словами сознание, одаривает горьким табачным поцелуем, всё остальное не кажется важным. Другая реальность — без целей, без страданий, без крови, без выстрелов. Они продолжают обмениваться влажными мазками по губам, обниматься и впитывать порами на теле запахи друг друга. Мерзостный запах бензина. Тошнотворный аромат крови. Такой, какой есть. И пусть мир, объятый синим пламенем жестокости, отчаяния и траура, немного подождёт.