Самоубийство в честь ангела

После четвертого урока множество людей осталось в классе, благодаря бурному интересу. Даже пожертвовали переменой и последними за сегодня булочками с варёной сгущёнкой в буфете. Почти все обсуждали и пытали друг друга догадками насчёт нового преподавателя. Уж ни каждый день случается такое событие. В их школе почти всем учителям было под пятьдесят, но убить их мог, скорее всего, лишь конец света. Поэтому желающим юным особам сюда попасть свободные места являлись лишь во снах. Но всё же две девушки, которые выделялись молодым личиком в кругу старейшин, смогли сюда пробраться. И стойкого характера им не занимать, ведь даже невинные мордашки могли в миг стать стальным барьером, который заткнул бы даже само понимание «Бесстрашие». — Как думаете, он сбежит после одного нашего взгляда или после одного нашего слова? — Серёжа ухмыляется, не переставая клацать измученной от этой пытки ручкой. — Не знаю. Но если ты не прекратишь резать мои нервы этим «клац-клац», то твоя башка будет об эту парту «шмяк-шмяк», — Дима смотрит на предмет раздражения в чужой руке с желанием воткнуть его Матвиенко в глаз. — Всё-всё, не надо мне тут «шмяк-шмяк», — армян вскидывает руки в примирительном жесте, а потом прячет ручку под собственную задницу, не рискуя пытать удачу после угрожающего взгляда напротив. Пытаясь шустро перевести тему, Серёжа озирается по сторонам, сразу цепляясь за горб сопящего Антона. — Шаст, ты жив вообще? Я чё-то не пойму, тебе вообще не интересно кому мы последующий год будем мозги колупать? — армян супится, слыша лишь тишину в ответ, а потом прописывает тому подзатыльник. Шаст вскакивает от неожиданности, а потом круглыми глазами зыркает на смеющуюся рожу. — Ты ахуел? — Ел бы — тебя пригласил, а так, не обессудь, ещё не пробовал такой деликатес, — парень вздыхает и драматично сползает по спинке стула, чувствуя боль в позвонках из-за торчащих в ней опилок. — Кто бы там ни был, я уже его ненавижу, — Антон исподлобья следит за Серёжей, почёсывая больное место удара. Не переставая хмурить брови, медленно переводит взгляд в окно, где затуманенный город отвечает ему такой же мрачной гримасой. Конечно, парню было любопытно, но мотивом было лишь желание взглянуть на таинственный облик очередной мартышки, которая через пару дней вежливости будет прыгать от злости, пыхтя на «бездарей» и «идиотов». Оглушающий звонок на этот раз становится приятен для всех ожидающих, и как по команде, десятки бешеных глаз устремляют взгляд на дверь. В данный момент она кажется проходом в неизвестность, заставляющую кровь кипеть от нетерпения. Секунда за секундой, минута за минутой, а ручка так и не шелохнулась. — Ладно, я его переоценил. Он сбежал, даже не зайдя в кабинет, — Матвиенко цокает и разочарованно опускает голову на руки. — Надежда умирает последней, Серёж. Люди могут опаздывать, тебе ли не знать, — очкастый хлопает друга по плечу, пытаясь вернуть слишком быстро упавшее воодушевление, — будь мужиком, брат. — Отвянь. Всё, видишь? Я полон энтузиазма и терпения, — армян кривит лицо, показывая фальшивую радость, после чего снова угрюмо глядит на дверь с заледеневшей намертво ручкой. Лишь спустя двадцать мучительно-долгих минут урока слышится противный скрип деревянной махины, а в проходе вырисовывается полноценный образ препода. Мафией оказывается мужчина с весьма привлекательной внешностью, от которого сразу почувствовалось странное тепло, будто с дверью открылась и его душа. Рост его был далеко не маленьким: почти под два метра, а учитывая, что тело не выглядело как гитарная струна, а наоборот, имело широкие плечи, то это придавало ему ещё больше масштабности. Как и говорила Оксана, у него были яркие голубые глаза, в которых отражались блики от света ламп, тем самым напоминая истинный цвет океана до появления людей на Земле. Тёмные и немного кудрявые густые волосы были аккуратно уложены назад, а некоторые пряди свисали, падая на покрасневшее от бега лицо. Небольшая щетина придавала ему строгость, но и не делала его старше на десяток лет. Стиль был весьма своеобразный, совсем непривычный по меркам учителей. На ногах были широкие чёрные штаны с какими-то цветными узорами на карманах. Чёрная оверсайз-рубашка идеально сочеталась с низом, а весь этот вид дополняли очки с серебристой оправой. Отдышавшись, он прикрывает дверь и подаёт голос: — Прошу меня простить. Немного задержался, — он проходит к пыльному столу и, морщась от такой «чистоплотности», кладёт журнал, переводя взор на наручные часы, — ну, или на много, — он виновато улыбается, вслушиваясь в мёртвую тишину, нервно кусая губу от слишком пристальных взглядов, — в общем, зовут меня Арсений Сергеевич. Буду вести у вас математику. Бить не собираюсь, не кусаюсь, из окон не выкидываю, поэтому прошу не бегать от меня в страхе, — услышав смешки, брюнет немного расслабляется, продолжая чуть увереннее, — сегодня просто поболтаем, так как время уже уехало, а я и так припозднился. Но завтра уже начнём проходить материал, — учитель мельком осматривает шепчущийся класс, протирая вспотевшие от тепла помещения очки. Антон рассматривает незнакомца, заостряя внимание лишь на насыщенно выраженную голубизну в глазах, которая сбивала размеренный пульс, не давая покоя. Этот мужчина слишком сильно напоминает ему кого-то, но мозг всё никак не мог сложить пазлы из летающей в бешеном круговороте памяти. — Давайте так, я называю инициалы ученика, а тот даёт понять, что это он, — после того, как Арсений слышит согласный гул, его сомнения и страх улетучиваются без возврата, и уже со спокойной улыбкой он начинает зачитывать имена из журнала. *** — Шастун... Анто-он, — Арс оглядывает класс, ожидая протянутую ладонь парня или хотя бы писк, который будет означать, что этот человек существует, но ответом становится лишь размеренное тиканье часов над доской, — он болеет? Антон мирно сопит за партой, слыша слова Арсения, как жужжание противных комаров, которым лишь бы чью-то кровушку пососать. Дима быстро реагирует и тормошит юношу за плечо, игнорируя приближающиеся шаги сзади. Тот пару раз недовольно мычит, но через мгновение вскакивает, наконец, осознав, что ещё находится в стенах школы, а не в своих уютных покоях. — Я, — хрипит Антон, лишь на секунду открыв глаза, а потом снова опускает голову на нагретую дыханием парту, не заметив тень препода. — Антон, вы не пытались спать дома? Шаст, будто услышав зов смерти, появившейся без приглашения, вновь резко выпрямляется, вытаращив глаза на фигуру, которой секундой ранее здесь и не пахло. Арсений лишь смеётся над таким пробуждением юноши, который, по-детски нахмурившись, смотрит на него исподлобья. — Ла-адно, не злись, спящая красавица. Но перед завтрашним уроком лучше выспись, а то снова будешь вскакивать при виде меня, — Арс поднимает уголок губ в подбадривающей улыбке и, развернувшись, шагает к своему столу, оставляя Шаста в недоумении. Посмотрев на такого же растерянного армяна, Антон приходит в себя и с отвращением шепчет: — Мать его, какой же он приторный, — в подтверждение своих слов парень иллюстрирует рвоту, сунув два пальца в рот. Серый лишь улыбается с реакции друга на обычную доброту человека, а Дима решает высказать помыслы армяна вслух: — Если человек просто не губка с ядом и не выплёскивает негативные эмоции на других, то это ещё не значит, что он сладкая вата. Идиот, — очкастый цокает и отворачивается лицом к Арсению. — Так сказать, пришёл, высказался и убежал, — Матвиенко хихикает, надеясь, что Дима не вспомнит про свою угрозу «шмяк-шмяк» и не воплотит её в реальность, но тот даже взглядом не удосужился. Устав держать веки открытыми, Шаст снова удобно укладывается в попытках вернуться в блаженный сон. « Анто-он, вы не пытались спать до-о-ома? Ага, блять. На мусорке покоя больше. Пойди ты, усни с этими алкашами в одном доме, а я потом посмотрю, как ты после этого на меня пердеть будешь, нежнятина фисташковая. » *** — Я был рад со всеми вами познакомиться и, надеюсь, это взаимно. Завтра увидимся, — Арсений озоряет улыбкой детей, закрывает документ и выходит из кабинета, слыша сзади унисонное прощание. — Ну чё, как вам? — Серёжа с прищуром смотрит на уставших пацанов, пытаясь поделиться с ними энергией через свою широкую лыбу. — По тебе точно могу сказать, что он покорил твоё щенячье сердце, — Дима немного думает, меняя тетради на следующий урок, — ну, в принципе, он хороший человек, но это только первый день. Может, завтра он встанет не с той ноги и мы все, всё же, полетим в окно. — Давай без печальных концовок, — армян качает головой, сбрасывая ощущения такого полёта, а потом придвигается ближе к Антону, — а тебе он как? Спящая красавица. — Ещё раз меня так назовёшь и полетишь в окно уже с моих рук. — Какая злюка, ишь, — Серый пожимает плечами на угрозу и лишь хлопает глазами, терпеливо ожидая ответ. — Никак он мне. Весь такой «ня-ня-ня». Аж жопа слипается от его вида. Тьфу, блять, — Антон берёт сигареты из заднего кармана рюкзака и чуть ли не вспрыгивает с места, — полетели на улицу. Если я сейчас не покурю, то оставшиеся уроки буду резать не по часам, а по конечностям. — Ты весь урок проспал, а грызёшься на него так, будто он все эти двадцать минут вколачивал в тебя гвозди, — Матвиенко вздыхает, понимая, что после этих слов, Шаст даже и не подумает поменять своё мнение. И был прав, ведь Антону мало кто может приглянуться, а тем более покорить недоверчивую ко всему душу. *** После шестого урока ребята вышли из кабинета физики без единого намёка на улыбку. — Сука старая! Да простит меня Бог за такие грехи. Не могу я запомнить эти формулы! Не-ет же, получай двойку, Серёженька, и чем больше, тем лучше тебя дома пиздить будут! — надувшись, как такифугу, высказался Матвиенко, нервно потирая лицо ладонями. — Солидарен, именно таких ставили в Аду пытчиками для провинившихся, — Антон застёгивает портфель и закидывает его на плечо, кривясь от резкого звона в висках. — Я бы вас послушал, если бы знал, что вы хоть раз открывали дома тетрадь, — Поз поворачивается к приятелям, но тотчас жалеет, глядя на недовольные физиономии в его сторону, а потому затыкает рот ни на замок, а на молитву. — Потому что оно нам нахуй не надо, — отчеканивает Серёжа, слыша бурое «м-г-г» от Шаста, — о, Оксанка. Пацаны переводят взгляд влево, откуда к ним уверенно направляется англичанка. Остановившись напротив, она смеряет их тёплым взглядом и зацикливает его на Антоне. — Тош, заскочи к Арсению Сергеевичу на пару минут. — Зачем? — Антон ожидал всего, но никак не упоминание математика, а уж просьбу к нему зайти он повторил в голове несколько раз, дабы убедиться, что ему не поменяли местами уши. — Он мне так и не объяснил толком, поэтому прийдется тебе раскрыть эту тайну, — девушка смеётся, набирая чей-то номер, — он в учительской. А я помчалась. Отдыхайте, малыши! — Оксана скрывается за углом лестницы, оставив за собой только сладкий аромат ванильных духов. — Ой, наркома-а-анище, — Матвиенко взирает на юношу, который, закатывая глаза, вдыхает терпко-сладкий воздух, точно что пылесос поглощающий пыль. — Что? — Дима непонимающе косится на армяна и резко выпрямляется, будто ни он сейчас потолок обнюхивал. Серёжа лишь машет на него рукой, а после замечает, что не хватает ещё одной фигуры. — Бля, Антон! — посмотрев назад, парни лицезреют Шастуна, который шустро двигает ногами в сторону лестницы. Бурча под нос, Шаст уже почти переступает порог, но останавливает его лишь нечеловеческие визги позади. — Антон, у меня ноги в три раза короче, имей ты совесть, нечесть километровая! — Матвиенко, задыхаясь и еле как переплетая башмаки, гонится за высоким юношей, игноря взгляды непонимающих пятиклашек. — Будто вы такие святоши не бегаете по коридорам! — на бегу выкрикивает им армян, наконец оказавшись у финишной линии. Только Шаст хотел спросить, где Дима, как тот вылетает из-за спины Серого, хватаясь за его джинсы, дабы не свалиться на пол. — Придушу, — на выдохе пищит Позов, пытаясь перевести измученный такой олимпиадой дух. — Соррян, — Антон невинно улыбается, глядя на покрасневшие физиономии, которые в данный период точно не разделяют его довольную харю, — я не хочу к этому Сергеевичу. Он... странный? — не найдя нужные слова, он цокает и, сунув руки в карманы, начинает гипнотизировать свои кроссовки. Дима и Серёжа переглядываются, не понимая, что именно было завуалированно под словом «странный», и первым начинает свои указания Позов. — Тох, это на пять минут, а не на целый день. Послушаешь его сказку на ночь и свалишь. Тебе ж не впервой. Шаст крутит пальцами кольца, ощущая приятную прохладу металла, пытаясь побороть сомнения. « И чё меня колошматит? Бля, да он реально странный. Будто кукла, которая по нажатию кнопки на спине пырнёт меня складным ножичком, спрятанным за пазухой. Господи, я уже параноиком становлюсь. Это же просто человек... » — Родные мои, я вас, конечно, очень ценю, но ты не ты, когда голоден, поэтому либо идём к Сергеевичу, либо от вас останутся лишь шнурки от кроссовок, — Серёжа делает шаг к лестнице и, не дожидаясь ответа, спускается вниз. — Я не вкусный, — недовольно бурчит Антон сам себе и, съедая странное чувство, следует за армяном. Спустившись на этаж ниже, троица сбавляет шаг и останавливается напротив двери с цифрой «206». — Ожидайте, товарищи. Это может быть моё последнее сообщение, — Шаст смело стучит костяшками пальцев по поверхности. « А мог бы вместо этой милости просто выбить её ногой. » — С Богом, товарищ, — парни в унисон вскидывают кулаки в немой поддержке и облокачиваются на потёртую стену. Антон приоткрывает дверь и видит пустую учительскую, чувствуя как сердце замирает в слепой надежде. — Какая жалость, — шепчет юноша и уже делает шаг назад, держа в голове «треба дріпать!», но голос вдали перечёркивает все его дальнейшие попытки побега. — Антон? — из недавней пустоты появляется Арсений Сергеевич с кружкой чего-то горячего, — рад, что зашёл. Проходи давай. « А я как радёшенек, прям сейчас бы повесил вас на люстру. Ой, там как раз крючков много. » Глядя на умиротворённо растворяющийся пар из чашки, Шаст проходит ближе к столу, где покоится гора учебников за младшие классы. Слева в пару метрах стоит рабочий стол, куда и начал направляться мужчина. — Что-то случилось? — Антон недоверчиво косится на Сергеевича, а потом на чужие пальцы, перелистывающие страницы журнала. — Я хотел спросить, что с твоими родите… — А что с ними? — Антон, спокойнее. Ты торопишься куда-то? — брови мужчины сползлись к переносице, — так чего перебиваешь? Шаст решает, что смысла отвечать как такового нет, поэтому всё с таким же непринуждённым видом безмолвно стоит на месте. — Я звонил по двум номерам, которые указаны в журнале, но один номер не отвечает, а другой вовсе в не зоне доступа. Естественно, я звонил ни один раз. Уже как два дня назад мне нужно было обзвонить всех родителей, но твоим так и не дозвонился и... — переводя взор на втыкающего в стену дитя, Арс закатывает глаза, выдыхая, чтобы не сорваться в первый же день работы, — Антон, ты меня слушаешь? — Арсений приближается к Шасту и тихонько трясёт его за плечи. — А? — юноша резко устремляет взгляд вперёд, где видит лишь забытые временем глаза. Кровь застывает в жилах, а стрелы, облитые болью, пронзают сердце. Он будто снова слышит его смех. Плечи Шаста сжимаются, чувствуя касания, а знакомый взгляд начинает тормошить прошлое, не позволяя вдохнуть. Для кого-то это была секунда, а для него это было целое путешествие в детство. Почему именно от его прикосновения его вывернуло наизнанку? В мире восемь миллиардов людей, но перевернул время вспять именно он. Когда шум в ушах стихает, а перед глазами вновь становится чёткое изображение, маска недоступности принимает свою исходную позицию. — Шаст, я тебя позвал, чтобы поговорить о твоих родителях, — повторяет преподаватель, будто перед ним стоит человек с диагнозом амнезии, — они не отвечают на мои звонки. У тебя всё нормально? — он следит за медленными движениями рук Антона в карманах, а парню от этого взгляда лишь быстрее хочется улизнуть отсюда. Даже окно уже не кажется таким плохим вариантом. Всего второй этаж. — Да. У матери мобильник в ремонте, а Андрей часто на работе. У него постоянно на беззвучном. Может, звонки не проверяет, кто его знает. Можно идти, Арсений Сергеевич? — Шастун ждёт хотя бы подобие кивка, чтобы вышвырнуть свой зад из этого странного кошмара. — Два дня подряд? — Арс вздыхает, — и кто такой Андрей? — Отчим. — Ясно, — Арсений щурится и пристально глядит на скулу юноши, но губы так и остаются сомкнутыми. « Только попробуй что-то спросить. Я не ручаюсь за твое красивое личико, сосунок. » — Если у вас всё... — Иди уже, — учитель, потеряв интерес, отстраняется и переводит взгляд в мобильник, шагая к своему рабочему месту. « Так просто? » Антон вываливается из кабинета к пацанам, желая лишь иметь пачку сигарет в руках. Это единственное, что его может успокоить, а может он просто внушил себе это оправдание. Никотин лишь расслабляет на какое-то время, а не убирает навсегда дерьмо из жизни. Со своим дерьмом придётся справиться самому. Лапатка, а скорее трактор, савочек, а лучше сто, и немного усилий, а скорее дохуя. — Ну, чё там? Зачем звал? — Серёжа топчется на месте, с интересом разглядывая поникшего друга, — всё настолько плохо? — Спрашивал, почему предки не отвечают на звонки, — юноша закатывает глаза, поправляя чёлку вспотевшими ладонями, — вот его ебёт? — Людей ебут проблемы других, если только их не ебут дома с кляпом, — армян зевает, а потом начинает жадко разглядывать зеленоглазого, — ты так аппетитно выглядишь... Дима цокает и хватает его за куртку, подводя к ступенькам. — Пошли, сейчас мамочка тебя покормит. *** Пацаны заходят в прохладный подъезд, где всегда пахнет лишь обмоченными тапками и недельным трупом. Пройдя путь через восемьдесят ступенек Ада, Серёжа и Позов останавливаются напротив квартиры, прожигая её взглядом, пока Антон пытается провернуть ключ в замке так, чтобы даже души убитых здесь людей не проснулись от шороха. Нехотя, юноша тянет за дверную ручку и прислушивается: тихо, как на кладбище. Он проходит вглубь квартиры и просит друзей остаться в коридоре от греха подальше. Ковыляя на носочках, Шаст пытается даже не дышать пока направляется в свою комнату. Самое отвратительное — опасаться собственного дома. Осматриваясь, Антон лицезрит пьяного отчима, который, лёжа на диване звёздочкой, храпит в подушку. Поблизости покоятся бутылки из под водки, выставленные шеренгой, и одинокая рюмка, как главный командир этого отряда. Покачав головой, Антон проходит в спальню, откуда воняет грязными носками и по́том, но запах стал настолько привычным, что для него эта комната пахнет чуть ли не ароматом лаванды. Юноша берёт зарядку, а потом достаёт маленькую бумажку из-под щели между столом и стеной. Достаёт оттуда кулон на тонкой серебристой цепочке и, осмотрев комнату беглым взглядом, направляется обратно к притихшим пацанам. — Пошли. Он бухой дрыхнет в зале. Чувствую, завтра меня будут запекать на ужин, когда вернусь, — шепчет Антон, выскакивая с парнями из квартиры, сразу вдыхая свежий воздух, а не запах перегара, обжигающий глаза. — Останешься у меня, — скорее осведомляет, чем спрашивает Дима, — что? — видя протестующий взгляд Шаста, спрашивает Поз, — если он опять разъебёт тебе голову ножкой стула, я не ручаюсь за его безопасность. *** Парочка «Твикс» уже разместилась на кровати. Дима, клевая носом, читает книгу про каких-то вампиров, а Серёжа сопит, разбрасав свои конечности по всей плоскости матраса, а также плоскости личного пространства Дмитрия. Антон, сидя на пушистом ковре, слушает лишь стук собственного сердца и через мутную пелену смотрит на фотографию в маленькой ячейке кулона. Глаза бегают по изображению, а ресницы всё пытаются смахнуть с них нескончаемую влагу. Кудрявый мальчонок сидит на плечах бородатого мужчины. Они оба жизнерадостно улыбаются, совсем не догадываясь, какое у них будет будущее. Оно и к счастью, хоть в прошлом эти люди смогли побыть счастливыми. Этот медальон ему подарил отец на день рождения, когда Антону исполнилось двенадцать. Он хотел, чтобы это украшение напоминало сыну про своего папу, который всегда был рядом. Но даже если Шасту сотрут память, то он всё равно будет его помнить. Хоть это уже теоретически невозможно, но Антон в это верит. « Тош, я понимаю, тебе будет сложно. Но пойми, люди умирают, рождаются и снова умирают. Ты не сможешь этому помешать. Когда тебе будет слишком тяжело, просто посмотри на эту фотографию и тебе станет легче. Смотри и улыбайся. Тебе очень идёт улыбка, сынок, — излучая тепло от своих блестящих глаз, мужчина вытирал слёзы с щёк мальчика, — я тебя люблю и всегда буду любить. Помни это, сын. Я всегда буду с тобой рядом. Не забывай меня, хорошо? ». Через месяц отец Антона скончался от рака головного мозга. Всем было плевать. Всем, кроме Антона. И по сей день этот кулон лежит у него в потаённом месте, чтобы ни в коем случае его не нашёл отчим Шастуна. Кто знает, какая дурь придёт в пьяную голову и что может сделать с подвеской этот недоумок. Антон бережёт кулон. Антон помнит его. Он живёт ради него. В тот вечер Шаст пообещал, что никогда не решится на дурные поступки и всегда будет сберегать подарок от отца. Но однажды Антон нарушил обещания.