Самоубийство в честь ангела

На часах тикает семь вечера. Пацаны выходят из сомнительного на безопасность лифта многоэтажного дома, попадая на слабо освещённый этаж. Подходят к квартире с номером тридцать шесть и звонят в звонок, слыша слабое пилиньканье. Облокотившись на пыльную стену, парни терпеливо ожидают, пока откроют измученную долгими годами дверь. — Странно, что за столько лет этот лифт ещё не сдох. Хоть кряхтит, как будто скоро свалится. Бля, у меня сердце не выдержит пешком на девятый этаж подниматься, — Антон зыркает в глазок двери, постукивая носком заляпанных кроссовок по полу, раздавая слабое эхо по мёртвому этажу. — Если он свалится, когда мы будем находиться внутри, то тогда сердце точно не выдержит, — очкастый зевает в кулак, вымазывая стену своей подошвой. Антон стучит пару раз по деревянной поверхности зажившими костяшками, подгоняя Серёжу. — Он там уснул, что ли? Ну-ка, — Шаст достаёт разбитый телефон из кармана куртки и усердно ищет Матвиенко в телефонной книжке. Найдя нужный контакт, юноша нажимает кнопку вызова и ставит на громкую связь. Только после девяти долгих гудков на обратной стороне снимают трубку. — Тохчик? Чё надо в такую рань? Сонное хрипение смешит обоих парней, и они дают друг другу пять в честь интуиции Антона. — Нихуя себе рань! Ты время видел? Женщина, выходящая из лифта, косо смотрит на Шаста и под нос бубнит что-то по типу: «понарожают же». Антон улыбается ей, растягивая усмешку на всё лицо, а та, выразительно цокнув, испуганно забегает в свою квартиру. — Видел. Только что посмотрел. И всё равно не понимаю, в чём я не прав, — в трубке слышится шорканье, — что-то случилось? — Да нет, просто мы под твоей дверью стоим минут так десять, — недовольно морщится Позов, снова зевая, чуть ли не разрывая уголки рта. — Тю! Чего вы сразу не сказали? На другом конце вешают трубку, и через пару мгновений дверь перед парнями отворяется, впуская в подъезд яркий свет. — Всё это время у тебя было открыто? — пищит Шаст, вытаращив глаза, глядя на морщившегося ото сна Матвиенко. — Типа того, — хохотнув, Сергей пропускает друзей в квартиру, лениво подтягиваясь и сладко причмокивая губами после тихого часа. До десяти часов вечера подростки болтают о всём, что только вспомнят. Шаст рассказывает всю ситуацию с учителем, на что Серёжа просто свешивает челюсть на пол, лупая глазами. Дима делится с армяном своим советом, который дал Антону на крыше, а Матвиенко, кивая, полностью соглашается с Позовым. Смазывая горло сладким зелёным чаем, Шаст выслушивает жалобы хвостатого на очередные приключения с родителями, которые стали угрожать выгоном сына из дома. Мол, ты тут лишний, ничем полезным не занимаешься, только разбрасываешь пыль по квартире своим присутствием. Димон предлогает Серёже жить под своей кроватью, питаясь не крошками хлеба, а целым батоном, на что тот заливается смехом, но записывает предложение в список экстренных случаев. *** Шаст возвращается домой ближе к одиннадцати вечера. Юноша видит включённый свет в зале, хоронит себя под плакучей ивой и тихо, как только умеет, снимает чужие ботинки, укладывая их на нижнюю полочку шкафа. Аккуратно прошелестев пару шагов, Антон оказывается в ванной. Закрывшись на замок, он подходит к раковине и умывается прохладной водой, которая помогает немного почувствовать себя живым человеком, а не ходячим трупом, восставшим из мёртвых. Сделав свои дела, Шаст собирается выйти, но краем глазом замечает что-то сверкающее на полу. На треснувшей плите валяется знакомый глазам нож. « Вот это сюрпрайз. Интересно, все ли живы? Надеюсь, что нет. » Парень поднимает кухонную утварь и внимательно рассматривает острый конец, поглаживая его подушечкой большого пальца. « И насколько он острый? » Шаст приставляет остриё к внутренней части руки и аккуратно, не спеша, ведёт к сгибу локтя. На руке остаётся почти невидимый след. « Мало. » В голове что-то щёлкает, и Антон резким движением чиркает по коже. Начинают медленно проявляться капельки крови, закрывая недавний порез. Юноша плавно сжимает ладонь в кулак, разглядывая блестящую от света лампочки жидкость. « А это даже приятно. Немного жжёт, но не так больно, как я думал. » Вытерев нож туалетной бумагой, подросток аккуратно кладёт его в карман штанов кончиком вверх. Выйдя из ванны, Антон стремительно, не оборачиваясь, двигается к своей комнате. Дойти он, конечно, успевает, но вот зайти — нет. — Сюда, — цедит мужчина, заметив светловолосую макушку. Шаст стоит неподвижно, так и застыв с рукой в воздухе, которой не хватило пару миллиметров от ручки двери. « Зайти и закрыться. Антон, нужно просто зайти в комнату и запереть её на замок. Быстрее. » Но парень не может сделать и вздоха. Страх снова сковывает его тело, не давая даже пропустить кислород в лёгкие. « Только вчера пизданул этого уёбка в рожу, а теперь боишься просто зайти в комнату? Какое же ты ссыкло. » Антон жмурится и, вернув воздух наместо, надевает привычную маску на лицо, плавно разворачивая корпус к Андрею. — Сел. Шаст послушно садится на стул, соблюдая дистанцию. — Ты меня дико раздражаешь, щенок, — мужчина подаётся вперёд, вытирая грудью столешницу, и заботливо делится запахом перегара с чужими ноздрями. « Правда? Я думал, ты просто путаешь меня с грушей, которую метаешь каждый день. » — Ты мозолишь мне глаза… « Так может, выколоть их нахуй? » —… и я хочу как можно меньше видеть тебя в своём доме. — Твоём, блять? Лишь потом Шаст понимает, что сказал это вслух, но, наплевав на все инстинкты самосохранения, начинает формировать свой гнев в предложения. — Слушай сюда, пока за квартиру плачу я, то это считается моим домом. — Вот это заявление! — подросток истерически хихикает и, посмотрев в пьяные глаза, полностью теряет контроль над языком, — да ты за неё не платишь, а пропиваешь к чертям. За прошлый месяц я взял в долг у друзей, чтобы заплатить за эту злосчастную квартиру, а ты сейчас высираешь это? Ты, блять, всерьёз говоришь? — юноша кипит от злости, как самовар, не давая мужчине и перегаром выдохнуть, — да пошёл ты! — Шаст хлопает ладонью по столу и, поднявшись, быстрыми шагами проходит к своей комнате. Он не слышит своего имени. Из-за шума в ушах и бешеного сердцебиения парня на мгновение оглушает. Антон не помнит, как достаёт нож из кармана и наносит размашистые удары. Как охваченный паникой пытается жадно хватать воздух, которого всё никак не хватает. Будто, когда юноша глотает кислород, кто-то его шустро забирает, а потом бьёт в грудь, чтобы украсть оставшийся. Не помнит, как ползёт за аптечкой к шкафу, пачкая дверцы кровью, не в силах их открыть. Осознавание ситуации приходит только тогда, когда Шастун, облокачиваясь на стену, пытается бинтовать руку. Окровавленный нож одиноко валяется в центре душной комнаты. У Антона нет сил элементарно доползти до кровати, что уж говорить о крови на полу, которую нужно было убрать. « Прости. » « Антон хранит кулон. Антон помнит его. Он живёт ради него. В тот вечер Антон пообещал, что будет жить, никогда не решится на плохие поступки и всегда будет хранить подарок от отца. » Кое-как мальчишка взбирается на постель и устремляет взгляд в потолок. Сердце ещё грозит разорвать кожу и выбраться наружу, лишь бы не тесниться в грудной клетке. В голове шумит, как будто он лежит на полу корабля во время шторма. Антон чувствует жжение в области руки, но пытается не обращать на это внимание. Сейчас он ощущает себя рыбой на суше. Что-то душит и не даёт возможность спокойно набирать кислород. Будто рука отца стискивает своими пальцами его шею. « Он бы никогда этого не сделал. Тебе просто кажется. » В его голове начинают мелькать обрывки прошлого. Он пытается переключить мысли в другое русло и вспоминает те же самые руки, только не на шее, а в его ладони. Как они с отцом держались за руки, когда переходили дорогу или шли по парку, где радостно щебетали птицы, а в глаза били лучи солнца. Антон готов продать душу, чтобы вернуться в те дни, когда всё было больше, чем хорошо. Он не ценил это и теперь очень жалеет. Детство — неуловимая часть жизни, где можно не задумываться о проблемах, не бежать от них и не прятаться от паники, которая может накрыть тебя водопадом в любой момент. Детство нужно ценить, а не думать только о том, когда же ты вырастишь и скупишь все сладости в магазине. Когда же будешь ходить на работу, где сам будешь получать деньги и покупать на них всё, что хочешь. Друзья, которые рано или поздно вырастут, и у них будет своя личная жизнь. Вы не сможете, как раньше, выходить гулять с утра до ночи. Вы больше не пороетесь в песочнице и не слепите куличик. Не сможете выходить на улицу, надев первое попавшееся из гардероба, не задумываясь, как будут смотреть на вас люди. Вы не боитесь осуждения и даже не будете замечать косых взглядов. Вы больше не будете плакать, когда упадёте с велосипеда и не будете держать подорожник на ранке. Мы даже не задумывались, что будет в будущем и что нам прийдётся пахать на работе, чтобы заплатить за коммуналку и прокормить семью. В детстве у нас не было никаких проблем, а что тогда мы ими считали — были песчинкой среди пустыни. С этими мыслями Антон и погружается в сон. Ему снится, как у них с папой была рыбалка, в которой кудрявый маленький Шастун словил двенадцать огромных рыб голыми ладошками. *** В шесть утра Антона будит слабый стук в дверь. Парень очень чуткий, и разбудить его может даже чей-то тихий шёпот. Если ему что-то снится, то он всегда может ощутить взгляд на себе из реальности, после которого сразу просыпается. Шаст надеется, что ему причудилось, и снова укутывается с головой в одеяло. Через пару секунд стук повторяется, и Антон нервно сбрасывает с себя защиту от холода. « Да ёб твою! » Антон слишком резко встаёт с кровати, поэтому сразу ложится обратно, ожидая, пока в глазах пропадёт темнота, а шум в ушах утихомирит свой пыл. « Ко мне постучались? » После смерти отца в комнату Шаста больше так и никто не стучался. Только если бухой в хламину отчим. И то ногой, чуть ли не сшибая бедную дверь с петель. Юноша несколько раз моргает, прогоняя сонливость, которая и так от удивления саморучно уходит прочь. « Андрей бы точно так тихо не стучался. Мать? Ебать гости. » Брови Антона ползут наверх, а сон с концами покидает сознание, оставляя лишь утреннюю зевоту. Шастун, уже полностью встав с кровати, осторожно плетётся к двери. — Да? — Антон не дурак сразу открывать. — Антон, это я, — слышится тихий женский шёпот, который заставляет юношу поразиться до конечной. Щёлкнув замком, Шастун приоткрывает дверь и вытягивает шею, глядя за чужое плечо, чтобы убедиться, что сзади не стоит Андрей с ножом в руке или пистолетом, целившимся прямиком ему в лоб. Только после вида пустого зала он впускает женщину в свои хоромы. — Бухла у меня нет. — Я не за этим, — слабо смеётся женщина, прикрывая дверь. Она хочет пройти к кровати, но замирает, увидев нож, красующийся в потемневшей крови. Рассматривая пол в засохших алых каплях, зелёные глаза гаснут, а лицо всё больше мрачнеет и искривляется от ужаса. Медленно переводя взор с линолеума на забинтованную руку сына, Майя прочищает горло. — Антон… — Нет. Парень не хочет ничего слышать из этих уст. Он и сам уже забыл, что было вчера ночью. Рука самовнушительно начинает жечь, а желудок сводит, подавая сигнал к горлу неприятным комом. Он смотрит в испуганные зелёные радужки и удивляется тому, что женщина ещё не пьяна. « Сколько раз я буду поражаться сегодняшним утром? » Парень давно не видал её трезвой. Уже и забыл, как она выглядит не под воздействием алкоголя. — Ты вспомнила, как выглядит моя дверь в комнату? Или тебе Андрей подсказал? — Антон, я хотела с тобой поговорить… — Ого! — Шаст театрально взмахивает руками, истерически улыбнувшись, — поговорить или поклянчить деньги на выпивку? Деньги то всё-таки не с неба падают, да? Но можешь смело разворачиваться обратно, ведь у меня их и подавно, блять, нет. — Остановись. Я не за этим к тебе пришла… — А зачем же, сука, ещё? Ты меня не замечаешь с рождения. Спрашивается, зачем рожать, чтобы потом испортить жизнь? — юноша уже начинает повышать голос, но, вспомнив про отчима, который, скорее всего, спит в соседней комнате, снова возвращается на тон ниже, — ты всю жизнь пила, алкоголичка говёная. Пропивала все деньги, пока я подыхал от голода, который, кстати, никуда не делся. Бегала и кидалась с ножами на двенадцатилетнего ребёнка. Ты сломала мне психику, а потом привела в дом мужика, который также бухает, не просыхая, и пиздит меня каждый божий день! Тебе плевать, просто похуй на то, как я валяюсь на полу и задыхаюсь, пока меня любезно избивает твой любящий мужчина, который даже не считается моим отцом. И с этим же человеком ты прыгаешь в постели, зная, что он делает с твоим сыном, — Шаст сам не замечает, как с бледных щёк начинают стекать слёзы отчаяния. Истерика вот-вот затопит юношу, но остановить бурлящие эмоции на языке он не может. — Я, блять, с двенадцати, мам, с двенадцати лет ходил по улице в разорванной одежде и с лицом как у живого трупа, выпрашивая у прохожих деньги. Из тех самых фильмов про бедных детей, которые я смотрел с папой. Мне было до дрожи и слёз их жалко. А теперь я оказался на их месте. И я уверен, если бы меня сбила машина или я, блять, сам наложил на себя руки, ты даже бы не заметила. Правда же? Ты бы даже не подумала, где твой сын. А я ведь и правда твой, ничей больше. Ты меня родила. Меня достали из твоей убогой пизды, ничьей другой. А тебе насрать на меня. Глубоко насрать. Ты разорвала меня по кусочкам, как плюшевую игрушку. А теперь ты пришла поговорить? Ну что ж, я тебя внимательно слушаю, эгоистичная шлюха, которая, к сожалению, является моей матерью. Майя, как замороженная, сжимает побледневшие губы в тонкую полоску, не в силах ответить на слова, которые заставляют ненадолго задуматься трезвым рассудком. За все эти годы она почти никогда не разговаривала с сыном чистым языком. Она никогда не задумывалась, как сложно ему приходится. Она не думала об этом. Ей было очень тяжело это слышать, а понимать свои же ошибки, которые свалились на неё огромным сугробом, замораживающим жилы, было ещё тяжелее. — Антон, я… — женщина не может ничего сказать, ведь никакие слова не смогут загладить все её грехи перед сыном. Он её не простит. Никогда и ни за что. Майя хочет обнять парня, но делает этот шаг зря. Как только Шаст замечает движение рук матери, он отпрыгивает назад и поднимает руки в предупреждающем жесте. Майя послушно шагает назад и виновато глядит на Антона. Ей ничего не оставалось, кроме как выйти из комнаты, оставив юношу одного. Шаст делает несколько шагов назад и упирается в стену. Прикусывая губу до металлического вкуса, касается ладонями мокрого лица, охлаждая кольцами потяжелевшие веки, и полностью поддаётся слезам, которые больше не могут таится в сундучке со слабым замком. *** Антон так и не смог уснуть после утреннего инцидента. Юноша сидит на родном подоконнике и выкуривает уже седьмую сигарету. Его тошнит от привкуса никотина, но он раз за разом берётся за манящую пачку. Улица оживает: люди спешат на работу, машины проезжают по грязным лужам, сигналя друг другу и что-то крича из окон автомобилей, а вороны перепрыгивают с дерева на дерево, издавая привычное «кар!». Антон желает остаться навечно в этом моменте и смотреть в окно, наслаждаясь очередными затяжками. Хочет стать другим человеком, у которого всё хорошо, как в типичных фильмах про «счастливых людей». Где какают розовой пыльцой, а живут в огромном замке. Замок Антону и не нужен. Да и розовая пыльца из задницы не входит в его список желаний. Хватило бы обычного дома, в котором тебя будут любить и встречать с улыбкой на лице с порога, а не ножом, летящим в твою мордашку. Хочет сам же попасть в экран телевизора и жить припеваючи. Но мечты — есть мечты, поэтому Антон выкидывает окурок и, закрыв окно, укладывается под прохладное одеяло в надежде поспать часок-другой.