Самоубийство в честь ангела

В голове всё растворяется, и Шаст может лишь не моргая, смотреть на приближающуюся фигуру. Мужчина, наконец, поднимает голову и, заметив кудрявого подростка, мгновенно ступает в невидимую липкую лужу, которая ненадолго топит стопы в земле. Сделав прерывистый вздох, делает медленный шаг, второй, уже более уверенный, а после и вовсе срывается на бег. Юноша просто глупо улыбается, стоя посреди оживлённого парка, и глядит в горящие глаза, ради которых жил все эти годы. Одна рука касается окаменевшего позвоночника, а вторая сжимает густые волосы, прижимая к себе. Шаст дрожащими ладонями обнимает отца в ответ и утыкается в родное плечо, вдыхая забытый запах детства. — Антон… я так рад тебя видеть, — знакомый голос шепчет в самое ухо, и парень просто сильнее прижимается к его обладателю, пытаясь позорно не расплакаться. — Я тоже, — еле слышно произносит юноша из-за онемевшего языка, который разом стирает все слова из без того пустой головы, — почему ты не приезжал? Ты же обещал не бросать меня. — Родной, — мужчина поднимает взгляд и, увидев накрытые прозрачной пеленой глаза, касается бледной щеки ребром ладони, отчего одна слеза всё же скатывается по ноющей от прикосновения коже, — я не хотел уезжать, но мама… она не дала мне выбора. Я хотел с тобой связаться, но подумал, что сделаю только хуже, — отец не отводит взор, но смотреть на сына после того, как с ним поступил, было до невозможности трудно и стыдно. — Новость о твоей смерти, думаешь, была лучше? — Антон обижено, но легонько бьёт кулаком в чужое предплечье, всматриваясь в голубизну, — я жил всё это время, думая, что ты мёртв. — Я думал, что так будет правильней. Я знал, что ты будешь меня искать, а так ты хоть… — А так я страдал пять чёртовых лет, — перебивает Шаст, но ярость не может пробить взгляд напротив, от которого хотелось лишь сильнее прижаться к тёплой груди и чувствовать себя в безопасности, — да, я бы искал тебя. Поставь себя на моё место. Но ты мог всё объяснить, а вместо этого просто исчез. Потом я узнаю от матери, что папа умер в больнице от рака. Боже, ты не представляешь, как мне было херово! Я… — Шаст замолкает, облизывая пересохшие губы, пытаясь подобрать правильные слова, — ты сделал неправильный выбор, придумав это всё. — Антон… — взгляд отец всё же отводит и теперь задумано глядит на асфальт, где мирно покоятся немые камешки, — прости меня. Я ужасный человек. Самому от себя противно, поэтому пойму, если ты не простишь. Я такой мудак, — он размыкает объятия и накрывает своё сморщившееся лицо ладонями. Шаст знает, что это самый что ни на есть гнилой поступок, но он давно простил отца, поэтому берёт чужие кисти и опускает их вниз. Мужчина жмурится, пытаясь не смотреть на того, кого ранил в самую сердцевину души, которая по его вине с годами впитывала яд от грубых слов и действий со стороны бессердечных людей. — Пойми, ты тот, за кого убить не грех. Да я бы себя не простил, если бы тебя бросил, — юноша пытается ободряюще улыбнуться, вновь увидев синее море, наполненное виной по самые края. Шаст слышит своё имя и на автомате оборачивается назад, но в глаза бросаются лишь качающиеся ветви и длинная тропинка. Все люди исчезли: дорога становится мрачной и пустой, а лавки — одинокими деревяшками, не приносящими никакой радости. Антон решает, что ему показалось, поэтому, не став задумываться, разворачивается к отцу. Глаза тут же принимают круглую форму, сердце замирает, а после начинает судорожно стучать по хрупкой стенке груди. Тело покрывается мурашками, неприятно охлаждая изнутри. Антон видит равнодушный взгляд потемневших радужек, а в нежных пальцах — лезвие, которое заставляет колени трястись от своего недоброго блеска. — Это ты виноват. Тон, которым были сказаны эти зарождающие шоковый испуг слова, незнаком парню. Голос грубый, хриплый и напоминает вселившегося дьявола, который любит пугать трусливых людишек своим уродливым и мерзким произношением безобидных слов. Виноват? В чём? Почему его всегда улыбающийся тёплым светом папа держит в руках нож, направляя кончик в его живот? Это же просто глупая шутка? Антон даже готов посмеяться, а потом сказать, что шутить тому не дано, но чувствует, как кожа рвётся, а боль внутри живота усиливается с каждой секундой. — Что ты… Кровь начинает пропитывать белую футболку, превращая её в бордовую, а остриё медленно прокручиваться, заставляя плеваться алой жидкостью. — Только ныть и умеешь. Мой сын сильный, а ты просто слабак. Слабак, Антон! Слышишь?! Слабак! Шаст слышит крики отрывками из-за сдавливающего шума перепонки. Кровь вытекает из-под футболки и каплями хлюпает на асфальт. Шаст снова сплёвывает поток из горла, который ручейком стекает по подбородку. Остриё пропадает, и через пелену в глазах Антон видит удаляющуюся фигуру, которая только недавно обнимала его хрупкие плечи. Кислород начинает покидать тело, будто его высасывают большим насосом, да так быстро, что Шаст не успевает его хватать, лишь захлёбывается в собственной крови, заполняющей рот. Юноша падает на колени, касается ладонью живота в попытке зажать рану, но получается лишь размазать пятно по белой ткани. Веки тяжелеют, разум отключается, а тело падает в одинокую лужу посреди пустого парка. Густые ресницы дёргаются в последний раз, перед тем, как накрыть безжизненные зелёные радужки своим бесконечным мраком. *** Антон делает судорожный вдох, чувствуя, как пот стекает со лба на полуотлипший пластырь. — Да что ж за хуета! — раздражённо рычит подросток, вытирая запястьем испарину с кожи. Спать дальше нет ни малейшего желания, поэтому, наевшись воздуха, он поднимается с помятой простыни и направляется к двери. Достаёт дрожащими пальцами телефон из кармана, где на часах тикает четвёртый час утра. В квартире тихо, оттого Антон немного успокаивается и, охлаждая лицо холодным металлом колец, пытается бесшумно пройти на кухню. Включает стоящую на кухонном столе лампу и, присев на мягкую сидушку стула, начинает рассматривать белый светящийся шар перед собой. « А может, чайку хлебануть? » Зелёный чай — точно что успокоительное для его нервов, поэтому Шаст уже шарится по шкафчикам в поисках знакомой коробочки. Открыв четвёртую дверцу, юноша, наконец, находит склад чаёв, высматривает нужный и кидает на столешницу: тот чуть не падает на пол, но удерживается на самом краю. Юноша ставит чайник и плюхается обратно на стул, который в ответ недовольно скрипит под резкой тяжестью. В голове до сих пор мелькают обрывки сна, поэтому Шаст трёт лицо ладонями в надежде стереть себе и так шаткую память. Сглотнув слюну, которая отдаёт металлическим вкусом, касается губ и смотрит на пальцы: на подушечках красуются небольшие пятнышки крови. Вероятно, во сне он искусал губы до глубоких ран, но самовнушение так и тянет за канат, нагоняя воспоминания о густой жидкости на языке, на сухом асфальте и на ладони, зажимающей дыру от удара лезвием. Парень поднимает низ толстовки: кожа чистая, худощавая и, как всегда, страшно бледная. Из транса выводит закипевшей чайник, который напоминает о себе щелчком кнопки. Антон глубоко выдыхает и, прокашлявшись в кулак, шлёпает заваривать ромашковый чай. В квартире стоит такая мёртвая тишина, что юноша даже задумывается: а жив ли Арсений Сергеевич? Но и его присутствие сейчас не принесёт ослепительного счастья. Шаст делает глоток, смачивая пересохшее горло тёплой сладкой жидкостью, и прикрывает глаза, чувствуя прилив сил перемешанный с дикой усталостью. Почти во всех ужасах, придуманных мозгом, отец пытается прикончить Антона. Каждый второй кошмар кончается тем же: равнодушием в кристальных глазах и мелькающим оружием в нежных пальцах. Почему разум ассоциирует его отца с бессердечным убийцей, если всё детство этот мужчина дарил лишь улыбку с задорным смехом и делился лучиками добра из своей груди? Кружка опустевает за пару минут, и парень, уже полностью успокоившись, споласкивает её, приземляясь на нагретое задницей местечко. Постель сейчас совсем не привлекает своим уютом и новыми представлениями хихикающих снов, а он мог бы понежиться в ней до семи утра перед походом в школу. Антон буравит деревянный стол, блуждая в размышлениях, как в дремучем лесу. Вспомнив, что у него ещё лежат пару сигареток в запасе, он, уже мечтая о долгой затяжке и расслабляющем дыме в лёгких, идёт на её поиски, так как в душе не чает, где оставил злосчастную пачку. « На балконе! Который, сука, в комнате Сергеевича. Я же не пойду туда? Да не-е, это самоубийство. » Желание взять тонкую сигарету в пальцы пересиливает неохотность разбудить учителя, поэтому Шаст на носочках приближается к чужой спальне и, прислушиваясь, аккуратно дёргает за ручку. Комнату освещает яркая луна: кровать блестит переливами яркого света, а постель напоминает зебру из-за белых и чёрных полосок на одеяле. Дыхания Арса не слышно, поэтому Антон настороженно крадётся к манящему небу с надеждой, что всё же своё золотце оставил на балконе и не зря прошёл весь этот путь. Дверца противно скрипит, и Шаст жмурится, разочарованно шипя под нос. Ступает на мягкий серый коврик, плавно прикрывая дверь, а потом замечает знакомую красную пачку на подоконнике и благодарит Богов за сигареты насущные, данные ему на сей день. Зажигалка валяется рядом, поэтому Шаст с довольной лыбой открывает окно, достаёт родненькую сигарету и выглядывает наружу, ощущая лёгкую прохладу на коже. Прикурив, оборачивается назад: Арсения на горизонте не видать, поэтому с чистой душой снова глядит на сияющий шар посередине чёрного полотна, усыпанного звёздами. Дым греет тело, отчего мурашки потихоньку уползают с подрагивающих рук. « Может, прямо сейчас сигануть с окна? Этаж внушительной высоты: если хорошо просчитать своё падение, должен умереть сразу. » В голове проносится момент из недавнего мирка ужастиков, и Антон сглатывает скопившийся сгусток слюны, едва не подавившись. « Слабак? Только ныть и можешь? Да, слабак. Да, ною. Но не я выбирал такую жизнь. Я вообще теперь не имею право выбора. » Шаст мотает золотисто кудрявой макушкой, прогоняя нагнетающие мысли, врывающиеся в череп без стука. Пепел летит вниз, окно закрывается, унося за собой колючий холодок, а Шаст, сразу положив зажигалку в пачку и засунув ту в задний карман штанов, выходит с балкона. Арсений, свернувшись калачиком, похож на чёрный мусорный мешочек, который то плавно поднимается, то также спокойно опускается. Ни храпа, ни сопения. Будто труп валяется в замедленных конвульсиях. « Царствие Небесное, Арсений Сергеевич. » Мысли настолько околдовывают Антона, что он и пропускает момент, когда пялится на спящую красавицу несколько минут, которые кажутся мгновением. Сильный ветер напоминает свистом, что нужно покидать спальню, пока «мусорный мешочек» не проснулся и не дал пинка, закидывая его зад на острый уголок пирамиды Хеопса. Парень заходит в туалет, закрывается на замок и начинает приводить себя в порядок. Отклеивает уже державшийся на Божьем слове пластырь, кидает в мусорник и трёт вспотевший нос, аккуратно поглаживая подушками пальцев, чтобы боль снова не воткнула нож в переносицу. После приподнимает рукава чужой толстовки, которая так и отдаёт удушающим запахом малины, и круговыми движениями начинает разматывать грязные бинты. Они летят в то же мусорное ведро, чуть не перевернув со всеми лежащими внутри не мёдом намазанными бумажками. Рука чувствует неимоверную свободу, и Шаст с неистовым наслаждением закатывает глаза. Хорошенько споласкивает порезы на обеих руках под тёплой струёй воды, смачивает волосы и укладывает мнущими движениями влажные кудряшки. В надежде освежиться подросток хлопает по щекам мокрыми ладонями, но тело игнорирует эту попытку и только сильнее начинает раздрабливаться на хлебные крошки. Остаётся два с половиной часа, чтобы отдохнуть перед нудными уроками и шума, который юноша терпеть не может. Антон вновь кидает взгляд на изрезанную руку и проводит холодными пальцами по рваным порезам. Некоторые уже затянулись, а другие выглядят также ужасно, напоминая об несдержанном обещании. Шаст резко дёргает рукав вниз, закрывая вид на изуродованную кожу, и стеклянными глазами утыкается в блестящую плитку под ногами. В дверь резко стучатся: юноша испуганно подпрыгивает на месте и пятится назад. Выдохнув уже нахлынувший страх, щёлкает замком и впускает учителя внутрь. Тот стоит перед ним сонным и слегка опухшим, на щеке отпечатался след от руки, но при этом всём он выглядит как медвежонок, проснувшийся после долгой спячки. А у Шаста всё стабильно: ходячий скелет с мешками на глазах, в которые можно поместить четыре лошади-мутанта. Мужчина широко зевает, прикрывая вонь изо рта ладонью, а потом засовывает руки в карманы пижамных штанов. — Ты чего так рано поднялся? — через очередную зевоту произносит Арс, дрожа от утренней прохлады и, увидев застывшего парня, цокает, параллельно щёлкая пальцами перед чужим лицом, — Антоха, с добрым утром. Отреагировав на движения перед глазами, Шаст ёжится и с недовольной гримасой стреляет в препода невесомым травматом. — Не спится. — Понял, — Арсений глазеет на ученика, будто чего-то выжидает, но через пару секунд плюёт на заторможенную тушку, — не особо люблю ходить в туалет под чьим-то присмотром. — А, бля, — Антон прошмыгивает в дверной проём, гладя тканью толстовки чужое плечо, и закрывает дверь снаружи под тихий смешок учителя. « Ты погляди, он ещё ржёт надо мной. Катись калачиком, хромосома геометрическая. » Парень проходится безразличным взглядом по залу и останавливает его на плавающих рыбках в прозрачном ящике. Шаст им не завидует: никакой свободы, только и делаешь, что плаваешь по кругу, каждый раз утыкаясь в барьер из вонючего стекла. Жизнь у них не малина, а сплошные заросли с застывшим в глотке кормом. Юноша присаживается на ковёр, ощущая тепло в районе задницы, и удовлетворительно улыбается от комфортного места. Он не против жить на этом ковре с видом на яркие плавники и плавно качающиеся водоросли. Только вот без присутствия большой голубоглазой акулы, которая, видимо, уже сделав свои дела, приближается к рыбке клоуну, и звать её Антон. — Как чувствуешь себя? — услыхав задумчивое «э-э-э», мужчина качает головой и сразу перебивает ещё не сказанный ответ, — Антон, извини, если я лезу не в своё дело. То есть не если, а лезу, но пойми, тебе нужно обратиться к врачу. Я не заставляю, — он присаживается рядом в позу лотоса, а юноша, глядя исподлобья, отодвигает свой зад на пару сантиметров дальше, чтобы избежать новых неловких касаний, — тем более, что не имею право на это. Но просто хочу помочь. Прошу тебя, не убивай здоровье в таком то возрасте, — Арс приподнимает уголок рта, хлопает ученика по плечу, сразу слыша рявканье, и со смехом хромает на кухню. Антон хочет возразить, съязвить привычным: «вот именно, что не ваше дело, поэтому ебитесь вприпрыжку, отсосав член-коротышку». Но всё же сглатывает все ядовитые слова, чувствуя неприятное жжение в груди, которое не даёт пойти против помощи со стороны бородатой морды. — Так как ты? В школу пойдёшь? — преподаватель выглядывает из-за барной стойки, — можешь отлежаться, если плохо. Не особо хочу ловить тебя там при смерти. — Я в полнейшем порядке, — недоверчивый взгляд заставляет Шаста повторить те же фальшивые слова, как глупенький попугай, — я серьёзно. Всё гуд. И вы не обязаны за мной следить, — размяв затёкшие булки, Антон, зевая в ладонь, шлёпает к кухонному столу, — если у меня всё же остановится сердечко, то ни в коем случае не приносите на мою могилу цветы — терпеть их не могу. — Шастун, перестань шутить над этим, — строгий взгляд мурашит до костей, но и смешит одновременно, поэтому, издав нервный смешок, юноша залезает на столешницу, — с ума сошёл? А ну слез! — Арсений настолько выпучивает глаза, что те грозятся выкатиться и указать дорогу к логову с сокровищами. — Я так удобно се-ел, — чувствуя, как чужая ладонь бьёт его по бедру, он открывает рот от изумления и уже начинает искать беглым взглядом будущее орудие убийства, — да ну слез я! — Здесь люди едят, а ты задницей грязной, — мужчина качает головой, глядя на Антона, как на врага всех чистоплотных бабуль, — давай ещё пройдёмся по нему в ботинках с дерьмом, — он махает рукой на ученика, который в свою очередь уже готовится к атаке на злосчастную акулиху, — чай будешь? Хорошо с тем перепрыгивает, но Шаст всё равно зол на то, что его, экзьюзми, отшлёпали по ближнему к заднице месту. Руки бы поотрубать, да сил нет. Немного подумав, Антон всё же решает ещё выпить чашечку чая — никогда не помешает. — Зелёный, слабый, две сахара. Мерси, — отчеканивает юноша, как заученный долгими годами стишок, плюхается уже на стул, чтобы снова не отхватить от пенсионерской хари, и вытягивает ноги, так и желая, чтобы Сергеевич об них навернулся. — Как спалось? — после трёхминутного молчания произносит препод, присаживаясь на соседний стул, чуть не разлив содержимое в кружках на безобидный ламинат. — Заебись. И вздоха Шаст не успевает сделать, как по кудрявой макушке прилетает подзатыльник, да такой, что мозги чуть не разрывают кожу и не вылетают со свистом наружу. Но этого бы не произошло из-за их отсутствия. Неприятная ебулда, но привыкнуть можно. — Малой, я тебе рот скоро зашью, — учитель с невозмутимым лицом перемешивает чай, звякая серебром об стенки фарфоровой кружки. — Еб... — Антон шмякает своей ладонью по губам, вытирает с них недоговорённое возмущение в буквах «ать» и, нахмурив до боли брови, глядит в голубые глаза, которые также невинно смотрят в ответ. Арс кивает, мол, вот и молчи, и, сёрбая чаем, как козлёнок водой из зачарованной лужицы, пялится в интересную до одури стену, пока Шаст желает эту козью мордочку утопить в болотце. — Остынет, — преподаватель снова кивает, но уже на разрисованную узорами кружку. « Из-за этого гондона забыл про свои антидепрессанты. Как так-то, а? » Антон выразительно цокает и, обхватив горячие стенки ладонями, преподносит чашку к своему носу, который сразу начинает принюхиваться, напоминая любопытного ёжика. — Э, нарик, — Арсений негромко свистит, выгибая бровь, как радугу, — не подсыпал я тебе ничего. Пей уже, — он фыркает и вновь обращает всё своё внимание к голой стене. Шаста это почему-то смешит и хоть ненадолго, но искренний смех всё же вырывается наружу. Услышав хихикающего парня, Арсений еле заметно улыбается и сразу же прячет свою неконтролируемую улыбку за блестящим фарфором. Подросток за три глотка опустошает чашку и с громким стуком ставит её на столешницу. Учитель берёт в руки посуду и топает к раковине под зевок Шастуна, который скорее был схож на сирену. Желудок недовольно урчит и, чтобы не привлекать внимания, Антон кашляет в кулак, да настолько фальшиво, что умершие актёры потихоньку съедают свой гроб в попытках выбраться и задушить парня голыми ручонками. Сергеевич либо не слышит, либо же решает выплюнуть свою гневную тираду по поводу питания немного позже, хоть Шасту на неё, как на дерьмо в канализации, глубоко плевать. « Так уж и быть, поем. Где там мои сигаретки? » Юноша уже поднимается, начертив перед глазами все нужные координаты, но чуть ли не грохается прекрасным задом на пол из-за ног, решивших завязаться в морской узел. — Аккуратнее! — Арс на автомате вытягивает руки, чтобы в худшем исходе событий попытаться словить двухметровую тушку, — Господи, что ж ты неуклюжий такой? В сердце неприятно вкалывают шприц с ядом, и, закусив губу до вкуса металла, Шаст смотрит на шею Арсения, но, к счастью, не видит там того, что так резко вгрызается в голову жгучим воспоминанием. В детстве Антон часто падал, что-то ронял и просто был неудачником всегда и везде. Да и остаётся им по сей день. Но один горький до боли момент намертво въелся в память, заставляя чувствовать себя и вправду изгоем, которому запретили право на удачу. Была новогодняя ночь, и Антон вместе с отцом готовил вкусности для праздничного стола. Будучи восьмилетним ребёнком, он уже отлично владел ножом, и, что покажется странным почти каждому ленивцу, Шаст обожал готовить, а особенно нарезать какие-нибудь продукты. Естественно, на кухне это хобби было необычайно полезным, поэтому отец гордился увлечением сына, которое передалось именно по его генам. В любые праздники Антон больше всего любил варганить разные салаты. Тот вечер был не исключением. Забравшись на высокую табуретку, мальчишка нарезал крабовые полочки, а светловолосый мужчина рядом, как профессиональный повар, отбивал мясо специальным молотком. В один момент Антон громко чихнул, но, не сумев удержать равновесие на качающемся стуле, полетел на отца с направленным ножом прямиком в чужую шею. Блондин смог поймать сына, но не заметил лезвия, а потому не успел увернуться. Остриё смогло задеть тонкую кожу, но далеко не ушло. Мужчина схватился за руку сына и резким движением убрал её от себя, не дав кончику пройти глубже. Ещё бы пару сантиметров, и холодный металл красовался бы в кадыке трупа. Стоя у раковины в попытках обработать хоть и не смертельную, но довольно болючую рану, мужчина шептал о том, какой Антоша неуклюжий. Эти слова не были сказаны со злобой или с презрением, но почему-то глубоко ранили юношу, распустив из сердца ядовитые корни, которые намертво укрепились внутри груди с чувством вины из-за своего приносящего одни беды существования. — Прости, — неосознанно хрипит парень, скорее не учителю, а отцу, который мог погибнуть не из-за рака, а из-за своего же сына, которого жизнь прокляла с самых пелёнок. — Э-эй, — Арсений перестаёт хмуриться, медленно подкрадываясь к Шасту и, наклонив голову к плечу, разглядывает опустошённые радужки, — Антон, если я сказал что-то не то… — пытаясь вывести Шастуна из оцепенения, препод сам замирает, когда чужое ребро холодной ладони плавно проводит по его кадыку, и также быстро исчезает, оставив за собой лишь табун мурашек. — У вас на шее что-то было, — даже без попыток правдоподобно соврать Антон разворачивается от заледеневшего мужчины и шагает в сторону балкона с диким желанием затянуться последней сигаретой до жгучего связывания в тугой узел лёгких. Антон не заходит, он забегает на место, где ещё пасёт сигаретами, и резко хватается за свой спасательный прямоугольник. Чувство тревожности налетает, как акула на кровь, без намёка на предупреждение и какой либо весомой причины. Паника охватывает Антона в любой спокойной обстановке, а когда перед глазами маячит непреодолимый ужас, то она делает вид, будто парня знать не знает. Антон берёт сигарету за самый кончик, но из-за трясущихся пальцев роняет её на ковёр. Он присаживается на корточки, а потом полностью валится на колени из-за резкой потери сил. Дыхание выравнивается лишь через две минуты, наконец, перестав колотить молотом по гортани. Антон на сгибающихся ногах поднимается с пола, держась за подоконник. Прилипнув к стеклу щекой, сразу ощущает приятный и такой нужный холод, который помогает угомонить возбуждённый разум. Шаст выдыхает от облегчения, когда сердце перестаёт расколачивать грудь, и поднимает одинокую сигарету с пушистого коврика. Он ощущает долгожданный дым во рту и начинает пропускать его в лёгкие, чуть ли не визжа от радости. Тонкие пальцы ещё подрагивают, но уже нет чувства, что его кожа вот-вот разорвётся от страха, заполнившего тело изнутри. В заду начинает вибрировать и Антон вздрагивает от неожиданности. Шутит сам с собой о вибраторе и, издав то ли писк, то ли нервный смех, достаёт из кармана джинс телефон. Увидав вызов от очкастого, Шастун улыбается, чуть не порвав уголки рта. — Слушаю внимательно, Дмитрий Темурович. — Я тебя придушу! — крик заставляет Антона отодвинуть мобильник от уха, чтобы ненароком не оглохнуть, — ты где находишься вообще, вор проклятый? — Да что случилось? — Шаст, лупая глазами, стал шевелить извилиной в попытках вспомнить свой пробел, который затерялся где-то в окраинах черепа. — Пизда с хуем разлучилась! Ты чё в не зоне доступа? Мы со вчера с Сержем пытаемся дозвониться. Уже думали, ты с пеной во рту где-то валяешься. Антон не видел сообщений и звонков, когда проверял уведомления. Возможно, не было сети, поэтому на тухлую мобилу ничего не приходило, но до конца Шаст не знает, потому и не ведает, какое оправдание здесь поможет, но Позов облегчает ему задачу. — Ты, сволота, тетрадь по русскому мою забрал. Мне куда писать изволишь? Антон смеётся в голосину, но, вспоминая про препода, резко оборачивается назад: в спальне кружит пустота, поэтому, затянувшись, он переводит взор на просыпающееся небо с еле ощутимой улыбкой. — Ты из-за этого так пищал? Я уже думал, что пока я лунатил, убил пол города и теперь нахожусь в розыске. — Да нужны мне те несчастные, — очкастый выразительно фыркает, что Шаст даже слышит свист соплей, отправившихся в далёкое путешествие, — а вот то, что я буду писать на листке, а не в тетради — полный пиздейшен попинтейшен, — Дмитрий громко чихает в своё оправдание, — вот, правда. — Тю, у тебя тетрадей нет? Возьми новую, хуе проблемс? — Иди нахуй, — в динамике неприятно шипит из-за перепонкоглушительной связи, — не забудь сегодня её взять с собой. Может, успею написать дз в школе, — вновь вырастает молчание, но уже мягкое, не то, которое заставляет сердце пинать все органы внутри, — а! Так чё у тебя с телефоном стряслось? Или с тобой, зная твой пышный зад, который насаживается на проблемы каждую секунду. — В школе всё расскажу, окей? — Антон затягивается и начинает нервно вертеть сигарету в пальцах, — тогда я пораньше выйду. Предупреди Серёгу. — Ага, — парень вновь чихает и агрессивно шмыгает носом, — мать купила какой-то цветок и поставила в мою комнату, а у меня, видать, аллергия на него. Надо вынести этого хуевыблядка от греха подальше, а то так разбухну и будут меня поминать Дмитрием Мандариновым. Шаст заливается смехом, понимая, как соскучился по Димке и его шуткам за какой-то один злосчастный день. — Ладно, избавляйся от предателя, а я пойду поссу. — Тетрадь не забудь! — Дима цокает, услышав очередной смешок, и сбрасывает звонок. Антон поджимает губы в невольной улыбке и выкидывает окурок в открытое окно, дверца которого беззвучно качается от буйного ветра. « А если меня сдует? » Юноша зыркает на время и, расстроившись от факта, что до учебных пыток остаётся каких-то полтора часа, горестно стонет. По поводу очистки мочевого пузыря Шаст не врал, поэтому уже топает по знакомой тропинке из ламината к белоснежному дружку. — Вы чего? — Антон замечает опирающегося на стеклянный стол Арсения, который, прикусив губу, с каждой секундой жмурится всё сильнее. — Ничего, — выдавливает учитель и, зажав в зубах кожу тыльной стороны ладони, с шумным вдохом выпрямляется. Другой ладонью он держится за ребро, сминая в пальцах светлую ткань футболки, — ты куда-то шёл? Вот и иди, — кряхтя, он проходит мимо парня, оставив после себя лишь сладко-табачный шлейф. — А говорили, не курите, — юноша следит за каждым движением мужчины, разворачивая не корпус, а лишь макушку. — Я говорил редко. И вообще, будешь много знать — скоро состаришься, — язвит непривычным тоном Арсений и скрывается в своих хоромах, оставляя нахмуренного Шастуна посередине одинокого зала. « Чё я хотел вообще? А! Писать. » *** Арсений крепко сжимает ободок чёрного руля и, превратив лицо в скучную каменюку, внимательно зыркает на проезжую часть. Арс настоял, чтобы Шаст поехал с ним, так как мало ли, снова потеряет сознание где-нибудь на дороге, а потом, мало ли, его задавит какой-нибудь слепой водила. Юноша не стал долго отнекиваться: он и сам не горел желанием ползти на ватных зубочистках добрых двадцать минут. Поэтому сейчас Антон сидит на мягком троне, обшитым бежевой кожей и снова глазеет на выпуклые вены, которые, прыснув волшебной пыльцой в глаза, манят своей красотой. Антон никогда не обращает внимания на чьи-либо руки: как-то не до этого. Но сейчас глаза сами цепляются за напряжённые кисти и не дают отвести замороженный взгляд. — Та ёб твою мать, — голос препода заставляет Шаста посмотреть в чужие глаза и сразу свести брови к переносице от замершей мины напротив. Оказывается, они уже заехали во двор школы, где, как всегда, врассыпную, бездельничают дети, как глупенькие голубки. — Да что? — Шаст сжимает кулаки, ожидая хоть что-то информативнее скорёженной физиономии. — Что-что, — кривится мужчина, изображая юношу, а потом, облокотившись на чужое колено локтём, начинает копошиться в бардачке. Когда чужая кожа касается ноги, Антон судорожно сглатывает и напрягает тело, чтобы нечаянно не отгрызть руку преподавателя. Пытаясь не выбить чужие зубы коленом, он начинает отвлекаться на профиль Арсения вблизи. Кожа преподавателя усыпана родинками, как чёрными звёздами на светлом полотне небес. Они, точно пингвины на белоснежном островке, врассыпную покоятся на каждом уголке бледного лица. Кончик носа забавно торчит вверх, добавляя свою изюминку, а густая борода придаёт мужчине холодную строгость, скрывая тёплый характер за беспросветной синевой глаз. Наконец, Арс выуживает пачку салфеток и возвращается на своё место, оставив после своего прикосновения мимолётное тепло. — У тебя кровь пошла, — Арсений пытается говорить спокойно, но дрожь всё же проскальзывает и выдаёт с языком наперевес. Шаст думает, что мужчина просто снова волнуется из-за состояния юноши, но Арсений знает, какая истинная причина его колотящегося в стороны сердца. Учитель двигается к застывшему Антону и начинает сконфуженно вытирать холодной салфеткой пятна с опухших губ, глядя такими глазами, будто перед ним не кровь, а грузовик с героином, который грозится обрушится на его лицо. Шаст ощущает мокрую ткань у носа и, морщась, вдыхает приятный запах черники. Поначалу он выглядит как грозный мопс, но после брови расправляются, а глаза пронзительно всматриваются в бездонную голубизну. Арсений, закусив губу, как заботливая мамаша, с аккуратностью в движениях пытается остановить кровотечение, вертя подбородок ученика по удобному направлению, выслушивая недовольное цоканье. — Скоро там? — задрав голову, неразборчиво мямлит Шастун и театрально вздыхает. Губы безумно чешутся, но, не желая прерывать медицинскую помощь, подросток послушно терпит ноющий зуд. Преподаватель утвердительно мычит, а потом нежно гладит большим пальцем чужую носогубную складку, отчего Шаст вздрагивает и вновь морщит лоб от нахлынувшего холода мурашек. — Я тебе дам салфетки. Если снова пойдёт кровь, то оперируешься сам, — Арсений кладёт упаковку на колени Антона, а после рассматривает грязную тряпку в алых пятнах, углубляясь в неприятные воспоминания, — часто у тебя такое? — Неа, — Шаст широко зевает, дабы показать своё равнодушие к фонтану из ноздрей, и убирает салфетки в боковой карман портфеля. Таких внезапных цунами у него не было уже как два года. В пятнадцать лет его нос был похож на одну большую прокладку, которая не давала парню откинуться из-за недостатка крови в организме. Каждый день он впихивал по сотню салфеток в кровавое месиво, так как по несколько раз у него могла хлынуть кровь, да так, что можно было заполнить целый карьер. Шаст безумно надеется, что на этом всё закончится и ему не прийдется снова проживать те тяжёлые времена. — Я так опоздаю, — Антон дёргает за ручку и вываливается из машины, чуть не перецепившись об лямки рюкзака, в котором лежит чья-то одинокая тетрадь по русскому. Мужчина так и остаётся сидеть в машине, поэтому, не став дожидаться бородатую медсестру, юноша плетётся в здание под визги второклашек. Зайдя в помещение, Шаст чувствует до невозможности нужное тепло и начинает выискивать своими мини-лупами родных товарищей. Узрев в толпе шпалу с кудряшками, Дима и Серёга сразу срываются со своих мест. — Тетрадь не забыл? — Поз забавно щурится, наблюдая за спиной, которая вертится, как глист в заду. — Тьфу, блять! — Шаст разворачивается к хихикающему Дмитрию, кладя ладонь на грудь, — у меня и так сердце слабое, ну. Дима лыбится и заключает своего приятеля в кишечно-выдавливающие объятия. А какой-то маленький мальчик маячится сзади, прибывая в дремучем сне. — Хуёво выглядишь, брат, — Антон проходится взглядом по расплывающейся харе хвостатого, — ты еле на ногах стоишь, ёмаё. — Нормас, — Серёжа криво улыбается и повисает на талии Антона, как коала, вместо их привычных объятий, после которых глазки пулей из орбит вылетают. — Не, Серж, мне не нравится твоё состояние, — Дима качает головой, с грустью наблюдая за покачивающимся, как дворовой алкаш, армяном, — сегодня ко мне. Будешь высыпаться. Серёжа молча кивает и, прикрывая бетонные веки, широченно зевает. — Теперь спящая красавица у нас ты, — Шастун слабо тянет за хвостик Матвиенко, но реакция нулевая, что удивляет обоих парней, ведь каждый раз Сергей отгрызает руки тому, кто трогает его золотые локоны, — сейчас будет общество. Я сяду с Позом, а ты поспишь на задней. Армян снова кивает, подняв невидимыми нитями уголки губ наверх. В ушах гудит дзилиньканье звонка, и парни срываются к ступенькам. Далеко убежать судьба не даёт — уперев руки в боки, они дожидаются волосатую черепашку, которая шагает со скоростью два метра в час и зевает по десять раз в минуту.