Если бы ты только любил меня

      Предсказание Питера, сделанное в день того незабываемого ужина, стало сбываться с ужасающей стремительностью. Не прошло и четырёх месяцев со свадьбы («Свадьбы века», как ее окрестили с лёгкой руки журналистов), как мисс Поттс обрадовала их долгожданной, но закономерной новостью. Она беременна. У его отца будет еще один ребёнок, а у него самого младший брат или сестра.       Честно, Питер в тайне, с невообразимым чувством стыда и вины надеялся на то, что когда первые восторги поубавятся, отец снова станет обращать на него внимание. По крайней мере, чуть больше, чем на вазу в углу. Но теперь…       Теперь все точно было кончено. Как вообще можно было сравнивать? Нежданный первенец от случайной женщины, которая просто спихнула на него ребёнка, и долгожданный ребёнок от любимой.       Питер грыз себя этими мыслями, как крыса бетонные блоки. Его жизнь, совсем как тогда, в пять лет, погрузилась в глухое одиночество, что медленно сводило с ума. Он отматывал плёнку своих дней, раз за разом, пытаясь отыскать тот самый момент, где он оступился. Где он ошибся настолько сильно, что стал ненужен отцу? Питер ведь так старался. Старался быть хорошим сыном, блистательным учеником. Практически никогда не перечил. Почему же тогда по итогу он все равно один?       Стоит отдать должное мисс Поттс — Питер, честное слово, мне неловко, когда ты меня так называешь — она старалась стать ему матерью. . Другой вопрос, что Питер не мог подавить свою бесконечную обиду на эту женщину, которая так играючи перевернула его жизнь. Он не знал, как это — мама — и выяснять не стремился. Конечно, ни в чем из происходящего не было вины мисс Поттс. Но Питеру не хотелось быть виноватым в одиночку. Вина, вообще, вещь такая — одному чувствовать неинтересно.       — Хэй, чувак, ты какой-то…грустный что ли в последнее время, — неловко начал Нед. — Что-то случилось? Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне. Мы обязательно что-нибудь придумаем вместе.       Питер лишь пожимал плечами и отнекивался. Что мог сделать Нед? Превратить его в нормального сына, чтобы он мог нравится собственному отцу? Заполнить пустоту в его сердце? Вынуть из головы один бесконечный вопрос «Что мне сделать, чтобы ты меня любил?».       Питер был настолько подавлен, что резко перестал есть. Под глазами залегли глубокие чёрно-пурпурные тени, скулы заострялись, и даже губы будто сдулись, превратившись в тонкую полоску. Рёбра выпирали с каждым днем все сильнее, и Питеру казалось, что они вот-вот раскрошатся.       Сначала он правда забеспокоится, но потом внезапная мысль осенила голову. А что если папа заметит, как ему плохо, и придёт на помощь? Да, это было жалко. Это было неправильно. Категорически неправильно. Но Питер сходил с ума от безнадёжности.       Тони заметил изменения в сыне нескоро. Наверное, сквозь такие толстые розовые очки видеть действительно тяжело.       — Пит, что с тобой случилось? — обеспокоено воскликнул он, подбегая к сыну. Сработало, Господи! Тони взял его осунувшееся лицо в свои ладони, и Питер чуть не расплакался от счастья, что тут же отразилось в его заблестевших глазах.       — Не знаю, — голос Питера затрясся от страха быть разоблачённым. Он никогда не умел лгать. Прижавшись щекой к широкой ладони отца, Питер судорожно выдохнул и прикрыл глаза. — Мне что-то нехорошо. Я не… я не знаю, что происходит.       Питер не удержался, и одинокая слезинка сбежала по щеке. Ему правда было нехорошо, страшно, погано, отвратительно, тревожно… Он чувствовал себя совершенно потерянным и ненужным, как будто во всем мире не было для него места. До чего же он себя довёл…       — Паучок, ну что ты, — Тони крепко обнял Питера, и тот больше не смог сдерживать рыданий. Почему он не может быть нормальным? Почему он всегда все рушит? — Мы справимся со всем вместе. Я же рядом, малыш. Нет ничего такого, с чем бы мы не справились.       Питер отчаянно покачал головой и заплакал еще громче, чуть ли не воя от боли. Он никак не мог успокоиться, хватаясь за футболку отца до треска ткани. Будто Питеру зашили рот, и он не мог сказать, что же у него болит.       — Прости меня, — проревел Питер, захлёбываясь слезами и судорожными всхлипами. — Прости, прости, прости, прости…       Ноги больше не держали Питера, и они с отцом сползли на пол. Тони притянул его к себе на колени, успокаивающе гладя по спине.       — За что ты извиняешься, — полным грусти голосом уронил Тони.       За то, что специально довёл себя до полного изнеможения. За то, что я не могу позволить тебе жить счастливо. За то, что всегда доставляю тебе проблемы. За то, что хочу всей твоей любви…       Но Питер ничего из этого не сказал. Потому что был слишком жалким для любви, чтобы просить о ней.

***

      Теперь Питер пил комплекс каких-то дорогостоящих витаминов и избегал любого общения.       Он чувствовал себя лишней деталью красивого пазла, который случайно попал в коробку. Производственная ошибка. Папа, мисс Поттс и их еще не родившийся ребёнок (девочка, как оказалось на УЗИ) были так счастливы вместе, что Питер выглядел томатным супом на «Подсолнухах» Ван Гога.       Питер стал специально задерживаться в школе, к которой потерял всякий интерес. Он бесцельно сидел в библиотеке и слушал на повторе одну и ту же песню, пока за окном не становилось совсем темно. Тогда за ним приезжал Хэппи и приходилось возвращаться домой, чтобы вновь видеть перед глазами то, чего у него никогда не будет. Это была слишком жестокая пытка. Тантал бы точно его понял.       — Эй, Пит, все в порядке? — обеспокоено спрашивал Тони каждый день, ответ Питера никогда не менялся.       — Да, пап, просто устал на учебе.       — Ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной, — лаского напоминал Тони. — Обо всем.       — Да, пап. Спасибо.       В глубине души Питеру отчаянно хотелось, чтобы папа просто заставил его обо всем рассказать. Чтобы надавил и не отпускал, пока он не выложит все, что забилось в больное подсознание. Вытащил правду силой. Господи, да пусть сделает хоть что-нибудь, лишь бы стало немного легче. А так Питер был плотиной, которая, трещала по швам в попытках сдерживать все больше и больше воды.       — Чувак, ты какой-то, не знаю, как в воду опущенный, — с беспокойством протянул Нед. — Что произошло?       Питер не хотел никому рассказывать. Что он скажет? «Знаешь, Нед, я живу жизнью, о которой мечтают миллионы, мой отец меня любит, я ничем не болею, но я все равно чувствую себя, как кусок дерьма». Так что ли?! Нед в лучшем случае посмеется над ним, в худшем — окатит презрительным взглядом.       — Все в порядке, чувак, — отвёл взгляд Питер, сгорая от вины. Хотелось зарыть себя заживо под землю.       — Просто…может, я сделал что-то не так? — голос Неда стал таким несчастным, и Питер чуть не взвыл. Черт, что же он творит?.. Почему не может оставить в покое?       — С чего ты взял? — сипло прошептал Питер.       — Ты будто бы избегаешь меня. Пит, если я где-то накосячил, то просто скажи.       Накосячил здесь только он и очень по-крупному. Потому что, видимо, не может по-другому, потому что бесполезный кусок дерьма.       — Все в порядке, — упрямо повторил Питер, прикрывая от усталости глаза.       Ему все время хотелось спать. В школе не осталось ни одного места, где бы Питер не поспал. В столовой, в спортивном зале, в библиотеке, в кабинете литературы… Он был изнурён и измождён, будто дюжину лет без продыху копал золото на Аляске. И никакие витамины не смогли помочь Питеру почувствовать себя хоть немного лучше.       Но, конечно же, он был в порядке. Что вообще могло пойти не так? Уже через пять месяцев у его отца появиться новый нормальный и желанный ребёнок (Мне приснилось, что мы назвали ее Морган. В честь твоего дяди), а он, Питер, будет молчать в тряпочку и улыбаться, чтобы не разрушить новую папину семью, ради которой он бросил пить, курить и есть свои любимые чизбургеры. Конечно, все было в порядке.       Раньше он злился на Пеппер. И, чего греха таить, на их ребёнка, который еще не родился, а уже забрал все внимание папы себе. Да что такого она сделала, что отец уже настолько сильно ее любит. Даже бросил все свои вредные привычки. Сколько раз Питер — у которого, вообще-то, была астма — просил Тони не курить. Но нет, к черту, зачем так стараться ради подкидыша?!       Питер давно понял, что ему пора перестать искать внимания отца. Зачем самому себя мучить? Когда напоминаешь себе, что такое счастье, потом еще болезненнее отвыкать от этого тёплого ощущения безмятежности. Будто из дома выходишь на мороз. Поэтому Питер стал отказываться от всего, что было связано с отцом. — Пообедаешь с нами, Пит? — Я перекусил в школе, спасибо. — Пит, не хочешь сходить в мастерскую? — Прости, пап, много уроков. Давай в другой раз.       «Уроки» Питера заключались в том, что он ронял тихие слезы на съёжившиеся страницы учебников.