Если бы ты только любил меня

      Он проснулся с совершенно пустой, ватной головой, гул эхом отдавался от стенок черепа. Казалось, даже собственное имя вылетело из памяти. Питер с трудом осознал себя лишь спустя пять минут после того, как открыл глаза. Его комната чудилась незнакомой и чужой, будто принадлежала другому человеку. Кожа почему-то слишком явственно ощущала каждый сантиметр ткани, что раньше была мягкой, а теперь же лишь раздражала и колола вдруг ставшую чувствительной кожу. Питер завозился на постели, как уж на сковороде: кости трескались до зуда и звенели так, что невозможно было успокоиться и расслабить мышцы. Он тихо простонал сквозь зубы.       Воспоминания пробивались наружу, бились как волны о скалы, но, наверное, сознание Питера было более милосердным, чем он думал, и старательно выстраивало новую бетонную стену. И все же, самые яркие обрывки пробивались сквозь туман, принося боль, как напоминание о том, что вчерашний день был реальностью, а не кошмарным сном.       Питер присел на кровати, растерянно оглядевшись по сторонам. Он не помнил, как оказался в своей комнате. Последнее, что всплывало в памяти, так это рыдания в ванной. Питер зажмурился и тихо выругался. Последнее, чего ему хотелось, чтобы папа видел его в настолько жалком состоянии.       Папа… Что же теперь делать? Можно ли Питеру выйти из комнаты? Он прикоснулся кончиками пальцев к обжигающе теплой щеке и прикрыл веки, чтобы не дать волю слезам.       «Ты самая настоящая половая тряпка, Питер Старк, — со злостью подумал он. — Ты заслужил это все и даже больше».       Самобичевание Питера прервал щелчок магнитного замка. — Доброе утро, Пит.       На пороге стоял Тони с подносом в руках, и Питер невольно всхлипнул от неожиданности. Под ложечкой завозилось неприятное чувство. Ему было бесконечно неловко и тревожно без знания того, как стоит себя вести теперь. Одна часть Питера отчаянно желала все рассказать, от начала и до конца, выложить все свои чувства. Но другая, пугливая и недоверчивая, тряслась в панике.       Еще это нейтральное «Пит». Если бы отец сдержанно назвал его Питером, то он бы сразу понял, что тот все еще зол. Или же Паучком — тогда бы все тревоги тут же отпали. — Доброе утро, п-пап, — вытянул из себя Питер, но на притворную улыбку сил не хватило. Сердце глухо било о рёбра, раздираемое колющей болью.       Тони мягко улыбнулся и прошёл вглубь. — Я тут тебе завтрак принёс, — проворковал он и поставил на кровать деревянный поднос на ножках. — Все, как ты любишь. Лаки Чармс и апельсиновый сок.       Кажется, они снова начали играть в свою любимую игру под красноречивым названием «притворись, что ничего не было». — Спасибо, пап… — растерянно вымолвил Питер, опустив глаза. Внутри он разрывался от противоречивых желаний: прильнуть, спрятаться в тёплых сильных объятьях и в то же время отпрянуть, скрыться от пронизывающего взгляда и больше никогда не вспоминать о том, что эти руки, что всю жизнь дарили нежность и ласку, могут причинять и боль.       Питер принял поднос, с приливающим чувством тошноты смотря на плавающие в молоке хлопья с зефиром. От тонко натянутых нервов завибрировали глаза. — Пит, послушай, — начал отец со вздохом и потянулся к макушке сына.       Нет, только не снова!       Питер вздрогнул и тут же зажмурился, задержав дыхание, но двинуться с места не посмел. Что бы ни последовало, он все заслужил. — Паучок… — удивлённо Тони, ладонь которого так и застыла в воздухе.       Паучок… Внутри до предела натянулась тетива и наконец лопнула. Питер судорожно задышал, из глаз полились слезы. Паучок. Папа не ненавидит его. Вселенское облегчение рухнуло на ссутулившиеся плечи. Несмотря на все то, что он натворил, папа не ненавидит его.       Тони с осторожной нежностью притянул дрожащего сына, спрятав его в своих объятьях. Питер вцепился в футболку отца, до хруста сжимая ткань, и разрыдался, как младенец. Почему было так больно? — Прости меня, Пит, — прошептал Тони, зарываясь в спутанные каштановые волосы и прижимая Питера ближе. — Мне так…так чертовски жаль.       Тони не заметил, как вниз сорвалась первая слеза. А за ней еще. И ещё, и еще… И вот уже он сам, взрослый мужчина, отчаянно цепляется за своего сына, маленького человека, за которого он был в ответе, которого так бесконечно подвёл, и отчаянно сдерживал всхлипы. Тони ведь обещал себе заботиться о нем. Некстати вспомнились слова его собственного отца: «Настоящие мужчины не льют слез, Энтони. Никогда не показывай свою слабость». Говард Старк уж точно никогда не плакал после того, как заканчивал давать уроки Тони. Это было так же естественно, как ходить на работу и кушать индейку на День благодарения. — Я з-знаю, ч-что ты не мог иначе, — ужасно заикаясь выдавил из себя Питер, и с грустным трепетом взглянул на отца. Он робко стёр большим пальцем дорожку слез с загорелой кожи Тони. — Пожалуйста, не плачь. Ты ни в чем не виноват.       Ох, Тони бы продал душу, чтобы не чувствовать себя виноватым. Но он впервые в жизни не мог убедить себя в том, что все сделал правильно. Как бы он ни старался, из него не вышло папы. И больше всего на свете Старк боялся, что Питер больше не посмотрит на него своими огромными глазами, полными чистым восхищением и невинной преданностью.       Тони мог иначе. Он мог держать себя в руках. Он мог хотя бы выслушать сына. Он должен был… Должен был быть лучше. «Ничего из тебя не выйдет, Боп*. Не будь ты так похож на меня внешне, давно бы усомнился, что ты действительно мой сын». — Прости меня, — Тони вновь прижал сына к груди, боясь отпустить, страшась потерять. — И ты меня, — еле слышно выдохнул Питер и обвил руками шею отца. — Я люблю тебя, пап. Только не плачь. Все уже в прошлом.       Это «Я люблю тебя, пап» — лучшее, что Тони слышал за всю свою жизнь. И одна мысль о том, что он мог больше никогда в жизни не услышать этот все еще по-детски тонкий голос, полный любви к нему, пробрала ознобом до самых костей. — Я держу тебя, Паучок, слышишь? — Тони оставил долгий поцелуй на покрытом холодным потом виске. — Пожалуйста, не убегай больше, — «Я не смогу без тебя жить» так и осталось на языке. — Мы справимся со всем вместе. Обещаю, я сделаю все, чтобы тебе было хорошо.       Они так и сидели обнявшись, пока Лаки Чармс окончательно не испортились, потонув в молоке, а слезы не иссякли.