Если бы ты только любил меня

      Годовщина смерти Говарда и Марии Старк имела за собой гадкое обыкновение. Она всегда наступала ровно в тот момент, когда ее больше всего не ждёшь. Вот и в этот раз памятная дата не изменила традиции. Тело Тони все осознало раньше хозяина. Не успел он очнуться ото сна, как уже обнаружил себя напивающимся на чердаке, куда складывал весь хлам, не нашедший себе применения.       Говард Старк был тщеславным человеком. Иначе нет ни одной другой причины, почему он заказал настолько помпезный семейный портрет, в духе французских королей. Тони мог бы поспорить на все свое состояние, что все Людовики завистливо вертелись в своих склепах.       Тони мало разбирался в искусстве, но даже такой невежда, как он, мог сказать, что полотно было написано искусно. Строгие холодные цвета, плавные мазки краски, настолько незаметные, что легко спутать с фотографией. Удачная игра света, что молодила суровое, испещрённое морщинками лицо отца, и в то же время подчёркивала мягкую красоту матери. И только Тони как всегда был неприглядным пятном. Даже самый умелый мастер не смог бы этого изменить.       Каждый год в день смерти родителей Тони часами просиживал напротив их семейного портрета, безбожно напаиваясь до синих чертей. Что именно он запивал — Старк не мог сказать. Одиночество? Он уже давно не был одинок. Горе? Бросьте, прошло уже так много лет, что он перестал считать.       И все же, смотря в льдистые глаза отца, Тони не мог не морщиться от боли. А потом он переводил взгляд на свою прекрасную любимую маму, чувствуя, что действительно потерял кое-что важное. Кое-что, принадлежавшее ему по праву, и что так легко отняли раньше срока.       Но сегодня все было иначе. Сегодня Тони смотрел только на отца, который отвечал ему своим фирменным высокомерным взглядом «Я крайне разочарован тобой, Энтони».       Энтони. Он ненавидел, когда его называли Эн-то-ни. Он ненавидел, когда он на него смотрел с еле скрываемым раздражением, напоминая, каким Тони был разочарованием. Ненавидел, когда Говард отвешивал ему подзатыльники. Ненавидел свист ремня. Ненавидел, что мама никогда не вставала на его защиту. Что сам не мог ее защитить. Что так долго из кожи вон лез, чтобы отец гордился им.       Ненавидел, ненавидел, ненавидел!..       Старк уткнулся локтями в колени, приложив холодный стакан с виски ко лбу. — Ты умер так давно, но все равно продолжаешь портить мне жизнь, — прохрипел Тони, с трудом сдерживая нервную дрожь. — Ты умер, умер, блять, и все равно умудряешься делать мне больно!       Тони залпом допил виски и схватился за голову, с силой оттянув волосы. — И почему ты сейчас плачешь? — монотонный, как метроном, голос отца отдавался от стен. — Что ты хочешь мне сейчас сказать своей слабостью? — Заткнись! Прочь из моей головы! — С кем ты разговариваешь, Тони?       Его отрезвило появление Пеппер, которая недовольно смотрела на разведённый бардак, сложив руки на груди. Тони тяжело вздохнул. «Терпение, Тони. Никакая другая женщина тебя выносить не станет, и ты снова станешь одиноким алкоголиком, — в очередной раз напомнил себе Старк, прикрывая глаза в ожидании головомойки». — Ты снова напиваешься, — с укоризной заключила Пеппер. Наверное, тем же тоном она разговаривала с ленивыми сотрудниками. — У меня тут траур вообще-то, — попытался отшутиться Тони и отсалютовал пустым бокалом. — Хочешь — присоединяйся. Будет запоздалое знакомство с родителями. Знакомьтесь, мам, пап, это Пеппер, моя обожаемая супруга. Пеппер… — Самому не надоело быть клоуном, Старк? — отрезала Пеппер, с яростью смотря на Тони. — Ведёшь себя как ребёнок. Тебе уже не двадцать, чтобы решать проблемы с помощью алкоголя.       «Опять сидишь за своими роботами, Боп? Когда ты уже повзрослеешь?..» — У меня нет проблем, — голос Тони звучал безжизненно и пусто. — Как видишь, все просто прекрасно. Лучше и быть не может. — Чего тебе не хватает, Энтони?! — окончательно взорвалась Пеппер. — Что ты, что твой сын. Ради вас из кожи вон лезешь, а вы все равно недовольны! Видимо, эгоизм у Старков в крови.       Сознание Тони щёлкнуло. Питер и эгоизм? Это две параллельные прямые. Это разные материки. Это вообще то, что не должно встречаться в одном предложении. Питер был самым светлым ребенком, которого он когда-либо видел. — Ты можешь говорить обо мне все, что угодно, но не смей приплетать сюда Питера, — отчеканил Тони, угрожающие сверкнув глазами из-под бровей. — И не называй меня «Энтони». — У тебя есть еще ребёнок, если ты забыл, — сузив глаза, прошипела Пеппер. — Мне кажется, это ты забыла, что у нас есть ребёнок, — с нажимом произнёс Тони. — И этому самому ребенку маму заменяет Питер. Действительно, высшая степень эгоизма.       Пеппер побледнела, хлопая губами в тщетной попытке что-либо сказать, не находя слов то ли от злости, то ли от растерянности. Потом она побагровела и сжала руки в кулаки, будто собиралась наброситься на Тони. — Да как. Ты. Смеешь. — выплюнула она, заходясь злобой. — Не ты вынашивал Морган. Не ты ее в муках рожал! И не смей попрекать меня тем, что я плохая мать, когда из тебя отец в три раза хуже! — на мгновение она остановилась, переводя дыхание, чтобы нанести последний, самый сокрушительней удар. — Я хотя бы никогда не поднимала на своего ребёнка руку.       Тони хотелось раствориться в воздухе, провалиться под землю, сгореть заживо. Все эти слова впились в него раскалёнными иголками. Он мог бы злиться на Пеппер за жестокие слова, но к чему, если они были правдой от начала до конца? Он отвратительный отец, никудышный муж и ужасный человек. Тони молча налил очередной бокал виски, который в следующее мгновение опустел. — Ты жалок, — бросила напоследок Пеппер через плечо.       Тони уставился пустыми глазами на картину. Отец был солидарен с невесткой. Энтони Говард Старк был жалок и противен даже самому себе. Что уж говорить о семье. Если бы были силы, он бы рассмеялся.       «Из тебя никогда не выйдет нормального человека».       Тони фыркнул под нос. — Все равно никто не может делать больно так, как ты, отец. Пальма первенства все еще у тебя, старик, надеюсь, ты доволен. Жизнь прожита не зря. Ты оставил свой след в истории.       Ужасающая пустота, которую Тони так старательно пытался заполнить всю свою жизнь, вновь поглощала его. Он никому не нужен. Даже себе. — Папа?       Тони не удержался и взвыл. Только не это. Кто угодно, но только не Питер. Он не хотел, чтобы сын видел его в таком состоянии. Раньше Тони просто запрещал Питеру забираться на чердак, когда он «вспоминал родителей». И его сын, самый послушный мальчик, ни разу не нарушил его наказа. До сегодняшнего дня.       Старк даже не повернулся к сыну. Больше не было сил испытывать эту боль. — Пит, давай не сейчас, — что именно «не сейчас» он не знал. Но обязательно подумает об этом как-нибудь в другой раз.       Но Питер, с минуты потоптавшись вдалеке, не стал уходить. Он медленно приблизился к отцу и опустился рядом, притягивая коленки к груди и прижимаясь тёплым боком к Тони. Мальчик пронзительно посмотрел на него, будто действительно мог увидеть, что скрывается за этим полуразрушенным фасадом. — Ты скучаешь по ним, да? — щемяще-наивно спросил Питер.       Это был очень простой вопрос. И, как и на все простые вопросы, на него было сложно ответь. — Я не знаю, Паучок, — обречено выдохнул Тони, смотря перед собой. — Наверное, я скучаю по маме. Не то чтобы я сильно ее знал — она постоянно была занята. В большинстве своём, я придумал ей идеальный образ. Но я все равно скучаю по ней. Возможно, если бы она была жива, мне было бы легче.       Мама…Тони помнил ее руки, такие ласковые и теплые, никогда не причинявшие боли. Помнил ее блестящие глаза. У Питера были похожие, с золотым отблеском и добротой. — А…по своему папе?       Тони вздрогнул. Нет. Но правильно ли будет сказать об этом Питеру? — У нас были…сложные отношения, — расплывчато ответил Тони. Он не хотел, чтобы сын знал что-либо из его детства. По этой же причине он никогда не распространялся о «дедушке с бабушкой».       Питер притих, и Тони кожей почувствовал его напряжение. — Он тебя…обижал?       В этом дрожащем «обижал» было так много волнения и потаённого страха, что Тони поёжился. Он знал, что хотел сказать Питер своим по-наивному детским «обижал». Но нет, ему не нужна была жалость, тем более от собственного ребёнка. — Нет, — выпалил Тони. — Мы, бывало, ссорились, но… не обижали друг друга. — Ты сказал, что никто не может делать больно так, как делал он, — мягко возразил Питер и положил ладонь на плечо отца в безмолвной поддержке.       Тони разваливался. Если бы голова так сильно не кружилась, он бы точно убежал. Запрыгнул бы в костюм и просто летал, пока усталость не свалила его замертво.       Если бы он мог кому-то сказать. Даже Роуди ни о чем не знал. Тони так и хранил эту тайну глубоко внутри. Сначала ему было стыдно за слабость. Сейчас ему стыдно, что он стал взрослым мужчиной, а все равно не может отпустить. — У твоего дедушки были свои методы воспитания, — попытался усмехнуться Тони, но получилось настолько фальшиво, что он сам скривился. — Ничего особенного. Просто…не думай об этом. Прошлое должно оставаться в прошлом.       Он вообще не должен был обсуждать это со своим сыном. Тони не должен был скидывать на эти юные плечи свои травмы. Это он родитель, но никак не наоборот. То, что он за всю жизнь так и не нашёл того, кто бы его понял и принял, все равно не давало ему права взваливать все на ребёнка. — Но ты думаешь об этом. Для тебя это не в прошлом. — Пит, я взрослый. У нас свои заморочки. Это не значит, что ты должен решать мои проблемы, окей? — устало проговорил Тони, с силой проведя по лицу ладонью. — Все было настолько давно, что давно пора забыть. Такое бывало у тысяч людей и ничего. Все живут. — Ты не все, — так просто сказал Питер, но от этих слов сердце Тони больно кольнуло. Но в этом голосе не было намерения затолкать поглубже в грязь, напомнить о его ошибках. Было нежно другое, от чего у Тони поперек горла встал ком. — Ты мой папа. И мне не все равно, если тебе больно.       «Мне не все равно, если тебе больно» — набатом случало в голове Тони. — Как ты не понимаешь? Я сделал то же самое, что и он, — убито уронил Старк и спрятал голову в предплечьях. — Я стал таким же. И сделал тебе так же больно, — «как и он мне».       Тони вздрогнул всем телом, когда его сжали в мягких объятьях, будто в попытке защитить от всего мира. Он еле удержал себя, чтобы не вцепиться в ответ. Он не был достоин. — Все, чего бы я ни касался…Все портится. Я никогда ничего не мог сделать нормально, — в груди Тони будто раскрыли гнойную рану, из которой выливалось все, что он так долго сшивал белыми нитками. — Я всего лишь хотел быть тебе хорошим отцом. — Ты хороший отец, — твёрдо произнёс Питер, сжимая Тони сильнее, будто это могло убедить его в правдивости слов сына. — Ты просто слишком добрый, чтобы сказать мне прямо. Не знаю, как у такого дерьма вырос такой замечательный ребёнок. — Хватит так говорить о себе! — вспыхнул Питер, хватая впалые щеки Тони. — Да, это было плохо. Да, это было неправильно, но я все еще люблю тебя. Одна ошибка не может все перечеркнуть.       Тони грустно улыбнулся. Разве было у него когда-либо это право на ошибку? — Когда я сидел там, в пещере, мне так хотелось сдаться, — шёпотом признался Тони. — Мне казалось, что мне нечего терять. Но потом вспоминал о тебе, и мне снова хотелось бороться. Чтобы вернуться к тебе. Чтобы собрать тот чертов лего, чтобы свозить тебя в Диснейленд, чтобы просто быть с моим сыном. Я не хотел возвращаться для того, чтобы делать тебя несчастным.       У Питера из глаз потекли слезы, но он все равно постарался солнечно улыбнуться. — Спасибо, что вернулся. Я никогда не пожалею об этом. И ты не жалей.       Они никогда не обсуждали ни то, что произошло тогда, одиннадцать лет назад, ни то, что случилось совсем недавно. Почему они никогда не говорили о том, что так сильно жгло сердце? Почему думали, что время обязательно все вылечит, если достаточно плотно захлопнуть веки? — Прости меня, — прохрипел Тони, все же обхватывая тонкое тело Питера и притягивая ближе. — Мне даже не жалко отрезать эту руку. — Давай без радикальных мер, — попытался отмахнуться Питер, хотя его внутренностный сжались от страха. Он чувствовал, что отец говорит серьезно. — Я прощаю тебя, пап. Все хорошо. Я рядом, я держу тебя.       Они сидели на полу, молча обнимаясь, даря немую поддержку. Питер придерживал голову Тони, которого вело после крепкого алкоголя, и все не мог выкинуть из головы всплывшего воспоминания. — Те шрамы, — нерешительно начал он, — ты поэтому перестал купаться со мной в бассейне, да? Боялся, что я их снова увижу?       У Тони больше не было сил мучиться и корить себя за неосторожность и слабость. Он коротко кивнул и снова прикрыл глаза, сдерживая тошноту. — Мне очень жаль, — прошелестел Питер. — Ты не заслужил всего этого. Мне бы так хотелось быть с тобой рядом тогда. Я бы обязательно тебя защитил. Веришь? Тони вымученно улыбнулся. Даже мама никогда не говорила, что он не заслужил всего того, что пришлось перетерпеть. Она лишь грустно смотрела, гладила по волосам и упрашивала не злить отца, не нарываться на наказания. — Глупый ребёнок, это я должен тебя защищать. Тебя, Морган и Пеппер. И еще кучу народа. Я вообще-то Железный Человек. — А я тогда буду Человеком-Пауком! — гордо заявил Питер, и они оба рассмеялись, переглянувшись. — Человек-Паук, подумать только. Ничего глупее в жизни не слышал, — саркастично фыркнул Тони и схлопотал слабый щелчок по носу. — Железный Человек тоже не шибко умно звучит. — Туше, Паучок.       Возможно, у Тони никогда не было возможности узнать, что такое нормальная семья и «хороший отец». Но он обязательно справится. Ради Питера и Морган. И ради маленького Тони, который мечтал о любви и тепле. — Пап? — М? — Ты же знаешь, что я люблю тебя? Три тысячи раз. — Вау, целых три тысячи. Просто сумасшествие, малыш, — мягко улыбнулся Тони. — И я тебя люблю, Паучок. В три тысячи раз больше.