Если бы ты только любил меня

Ты точно такой же, как дедушка!.. Эти слова все еще набатом звучали в голове Тони. Ему казалось, что он никогда не забудет того безграничного гнева напополам с отчаянием, что охватил его в тот момент. Его родной сын считал его монстром. Тони мог смириться с чем угодно. Правда. Он привык, что его все ненавидят. Всеобщее порицание и без того преследовало его всю жизнь: в школе и в университете его на дух не переносили из-за гениальности и богатства. Во взрослой жизни, потому что фамилия «Старк» синоним смерти. А после Тони уже не вел счет. Давно ведь свыкся с мыслью, что все его существование равно ошибке, и он, Энтони Говард Старк, недостоин любви. И как бы сильно ни старался, все равно не мог стать кем-то большим, чем то, что он из себя представляет в действительности. Но Питер… Это было слишком жестоко. Наверное, самая большая ирония жизни заключается в том, что чем дальше мы пытаемся от чего-то убежать, тем ближе к этому становимся. Тони всю сознательную жизнь думал, что никогда не уподобится Говарду. Но чем он лучше, если его ребенок все равно глубоко несчастен? Наверное, старик сейчас смеется над Тони из глубин ада. Перед глазами все еще стояло заплаканное красное лицо и искусанные в кровь тонкие губы. Он никогда не хотел делать Питеру больно. Боже, да ведь это последнее, чего Тони хотел в своей жизни — вредить сыну, которого поклялся оберегать даже от холодного ветра. Но отчего из чистых, по-детски наивных глаз ручьем текли слезы? В этих слезах Тони видел свое отражение. Такого же маленького беззащитного мальчика, который отчаянно, но все так же безуспешно пытается что-то доказать отцу. Просто скажи, что мне сделать, чтобы ты меня любил?.. Это был порочный круг. Чертов замкнутый круг, который, кажется, невозможно разорвать. Круг неприятия и одиночества, взявший свое начало задолго до него и им же продолжавшийся. Тони, сам того не подозревая, не смог вовремя предотвратить очередную катастрофу. Герой Земли, Железный Человек, он попросту не нашел в себе смелости заглянуть прошлому в глаза. Тошнота, непереносимая тошнота поднималась к горлу, когда Старк думал о том, что Питер однажды будет чувствовать себя так же, как он. Не хотеть встречать новый день, не хотеть продолжать бороться. Ощущать, как, будучи живым, все равно гниешь внутри. И это была бы только его вина. Вина Тони. Он ведь знал, как неправильно. Лучше всех знал, как делать не стоит. Но отчего тогда итог один и тот же? Старк всегда думал, что прошлое должно оставаться в прошлом. Ему нечего делать в настоящем. Оно осталось далеко позади и нечего возвращаться и ныть над тем, чего уже никогда не воротишь назад. Говорят ведь, нельзя плакать над разлитым молоком. Разве мог Тони знать, что те раны, от которых он столько упорно отводил взгляд, так и будут кровоточить? — Но ведь ничего уже не изменишь, — пожал плечами Тони, съежившись на кушетке в кабинете врача. Он все чаще стал поглядывать на настенные часы, которые издевательски медленно двигались. — Я не могу повернуть время вспять и снова встретиться с Говардом. Хотя, чисто теоретически, я мог бы… — Тони, — мягко перебила его доктор Уайт, прежде чем он начал рассуждать о квантовой физике в тщетной попытке перевести разговор в безопасное русло, — вам не нужно возвращаться в прошлое, чтобы отпустить его. Все одновременно и легче, и сложнее. Вам нужно принять то, что с вами произошло, и понять, что в этом не было вашей вины. Вы ведь были всего лишь ребёнком. Всего лишь ребенок. Кого это когда-либо, черт возьми, интересовало? Уж точно не Говарда, который постоянно что-то от него требовал. Будь лучшим, ты просто ленишься. Не позорь меня перед акционерами, Энтони. Не плачь, ты мужчина. Закрой рот и не перечь мне… Тони никогда не был нормальным ребенком. Вот и не смог стать нормальным взрослым. — Пап? — в сознание вклинился хрипловатый голос Питера, заставляя Тони вздрогнуть от неожиданности. — Ты снова выпал. Я тебя уже третий раз зову. — А, да? — попытался усмехнуться Тони, но вышло до того неискренне, что он решил откашляться, скрывая эмоции. — Прости, я что-то… задумался немного. — Ты ведь предупредил мистера Льюиса о том, что забрал меня? Питер уже откровенно зевал. Покрасневшие от слез и тяжелые веки то и дело норовили закрыться, но подросток упрямо держал их распахнутыми, хотя откровенно клевал носом. — Да, не волнуйся, —Тони укрыл сына своими объятиями, чмокая в макушку. — Поспи, ты еле глаза открытыми держишь. Видимо, Питер настолько устал, что у него не хватило сил даже на кивок. Как только он пристроил голову на отцовском плече, тонкие веки тут же захлопнулись, и послышалось сопение. — Мы взлетаем, мистер Старк, — шепотом оповестила его бортпроводница, и Тони кивнул, стараясь не двигаться, чтобы не потревожить только недавно успокоившегося Питера. Как бы Старк ни устал сам, он все равно не мог расслабиться. Голова пульсировала от потока мыслей, заглушить которые не мог даже тяжелый рок в наушниках. Все равно тысяча голосов твердило ему о том, какой он отвратительный отец. — Вы очень самокритичный человек, Тони, — заметила доктор Уайт, делая очередную запись в блокноте. — Как вы думаете, вы имеете право на ошибку? Иногда Тони очень бесили эти вопросы, на которые доктор Уайт уже знала ответы, но упорно хотела их услышать от него самого. — Нет, — припечатал он. — Цена моей ошибки слишком высока. На мне лежит ответственность не только за компанию и моих сотрудников. Но еще и за семью. И за национальную безопасность. Я не могу позволить себе ошибиться. Хотя все равно постоянно это делаю. — Разве страх перед неудачей не увеличивает шанс на ошибку? Тони был очень благодарен доктору Уайт. Хоть пока ему было очень тяжело открываться на сессиях, на которых он не мог появляться слишком часто во избежание раскрытия, но Старку все равно становилось легче. Совсем немного, но даже капля казалась ему океаном. Он просто надеялся, что в один день откроет глаза и подумает, что рад тому, что не умер. Конечно, Тони бы хотелось поделиться своими маленькими победами с семьей. Но он был ужасно одинок в своей борьбе. Не было ни одного человека, которому Старк со спокойной душой мог бы рассказать о терапии. Даже Роуди, несмотря на то что тот был его лучшим другом. Стал бы Роуди по-прежнему доверять Тони свою спину, если бы знал, какой он надломленный внутри. Стал бы Роуди уважать его, если бы знал, что Тони летел в ту воронку не столько из самоотверженной отваги, сколько от банального нежелания жить? Он не спасал миллионы жителей Нью-Йорка. Тони спасал себя. Конечно нет. Роуди, в отличие от самого Тони, действительно был героем. Воителем, который в одиночку пережил не одну горячую точку. И что Тони ему скажет? «Папочка бил меня в детстве, Роудс. До сих пор плачу в подушку по ночам, потому что я был для него пустым местом, а не сыном». — Я не понимаю, почему это меня так сильно тревожит, — как-то признался Тони. — Да, у меня был не самый понимающий и любящий отец. Как и у десятков тысяч других людей. Да черт возьми, у каждого второго проблемы с родителями. Но в остальном… У меня было все. Намного больше того, что имели другие дети. — И под этим многим вы имеете в виду крышу над головой, еду и хорошие вещи? — уточнила доктор Уайт. — Не просто крышу, еду и вещи, а лучшие крыши, блюда и вещи, — возразил Тони, но в голосе его не было ни хвастовства, ни высокомерия, лишь тусклость. — Ведь у меня был доступ ко всему, чего бы я ни захотел. Мне не нужно было искать подработки, чтобы накопить себе на колледж. Мне не нужно было волноваться о трудоустройстве. Боже, да я ни разу за всю жизнь даже кровать сам себе не заправил. — И вы считаете, что этого вам, как ребенку, было вполне достаточно для счастливой жизни? — спокойно спросила Уайт. — И сейчас тоже достаточно? — Я не понимаю, почему нет?! — отчаянно заявил Тони, не сумев сдержать эмоции в узде. Неужели эта женщина не понимала, насколько он избалованный говнюк, который нихрена не ценит то, что у него есть? Тем не менее, доктора Уайт его крик никак не впечатлил. — А если бы у Питера была депрессия, вы бы ответили ему так же? Что у него нет права на подобные чувства? Нет права чувствовать себя несчастным, если все его первичные потребности удовлетворены? Тони с болезненной нежностью посмотрел на сына. Как бы не хотелось ему ответить твердое «нет», Старк ведь действительно поступил с Питером так же, как и Говард с ним. Тони так же закрыл глаза на подавленность Питера, предпочитая списывать все изменения в его поведении на подростковые гормоны. И так же не допустил и мысли о том, что тот может быть глубоко несчастен в своей золотой клетке, где у Питера было все, кроме выбора. Что сын, что отец, да?.. — Что вы чувствовали, находясь дома? — Что вот-вот задохнусь. — Почему вы тогда так ограничиваете Питера? — без толики укора в голосе спросила доктор Уайт. — Ведь чрезмерная забота так же сильно душит, как и постоянный контроль. — Вы не понимаете, — сам того не осознавая, начал оправдываться Тони. — Питер ведь совсем другой. Он такой ранимый и нежный. И совсем не понимает, что мир вокруг него полон дерьма. Я сойду с ума, если с ним что-то случится, — в голове вспыхнула преследовавшая Тони много лет картина связанного и плачущего Питера в сыром подвале. — А если его так же похитят, как меня тогда? Доктор Уайт кивнула на его размышления, а после, как всегда, огорошила: — Пожалуйста, дайте мне свою руку, Тони. Хоть просьба показалась и странной, но Старк все же протянул ладонь. — Контроль необходим любому ребенку, это правда, — начала доктор Уайт, обматывая вокруг его запястья шелковую ленту и слегка стягивая концы. — Но когда он переходит границы, — она сильнее затянула ленту, и та больно впилась в кожу, — то только ранит ребенка и делает его беспомощным. После возвращения из плена Тони действительно был сверх меры озабочен безопасностью Питера. Стейн был его самым близким человеком после смерти Джарвиса и родителей, и даже он в конечном итоге оказался предателем. И как в такой ситуации можно было ослабить контроль?! В доме тут же пропали все острые углы, все нянечки и постоянные горничные были уволены, и Тони стал обходится клинингом раз в месяц, на время которого глаз не спускал с сына. Единственным человеком, которого Старк хоть как-то допускал к Питеру, был Роуди. Но даже тогда Тони не мог расслабиться, сходя с ума от мысли, что его ребенку причинят вред. Питер так и не пошел в детский сад. И если бы не постоянные уговоры Роуди, то не пошел бы и в начальную школу. Поначалу Питер горел энтузиазмом, но не приученному к порой жестокому обществу сверстников ребенку было настолько тяжело освоиться, что уже через две недели Тони с потаённой радостью забрал документы. — Ничего, малыш, — утирал Старк слезы с еще по-детски пухлых щечек. — Мы попробуем еще раз, когда ты подрастешь, ладно? А пока папа будет тебя учить. Здорово же? Тони лишь сейчас осознал, что в погоне за собственным спокойствием отнял у Питера детство, сделав его затворником собственной башни. — Вы уже думали о том, что будет, когда Питер поступит в колледж? — До недавнего времени я очень хотел, чтобы он окончил МТИ, как и я. Но сейчас я все чаще думаю о том, что не вынесу, если Питер уедет так далеко. Наверное, я отдам его в Нью-Йоркский технологический. — А что об этом думает сам Питер? Конечно же Тони не знал, что об этом думает Питер. Он ведь никогда его по-настоящему не спрашивал, думая, что знает лучше. — Я так виноват перед тобой, Пит, — задушенно прошептал Старк надтреснутым голосом, пропуская непослушные пряди сына сквозь пальцы. — Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь меня простить. Я не переживу, если ты будешь меня ненавидеть так же, как я Говарда. У Тони бы никогда не хватило смелости сказать об этом Питеру напрямую. Рассказать ему, насколько сильно он боится, насколько ему тяжело справляться одному. Что Тони Старк не тот идеальный герой, которого хочет в нем видеть сын. — Вы боитесь, что Питер разочаруется в вас, верно? — Я знаю наверняка, что он разочаруется. Он смотрит на меня своими оленьими глазами, в которых я кажусь богом. А я просто кусок дерьма. Я понимаю, что это всего лишь вопрос времени — когда Питер наконец поймет, каков его отец на самом деле. — То есть, вы считаете, что Питер не сможет вас принять таким, какой вы есть? Со всеми слабостями и неуверенностью в себе. — Я сам себя не принимаю. С чего должен он? — Может, потому, что пока вы себя ненавидите, Питер вас любит? И опять-таки — будь проклята доктор Уайт со своими вопросами и умозаключениями, которые не дают Тони вздохнуть спокойно. Все полтора часа полета он мучил себя, задыхаясь от накатавших чувств. В такие моменты особенно сильно просыпалась старая тяга. А ведь им с Питером еще предстоял разговор, который больше нельзя было откладывать. Не проще ли сразу вздернуться? — Эй, Пит, мы уже идем на посадку, — лаского растормошил сына Тони. — Давай, нужно просыпаться. — Еще пять минуточек, — пробурчал Питер и смешно сморщил нос, вызывая улыбку на лице Тони. Ему снова двадцать пять, и он держит еще совсем маленький комочек своего безграничного счастья. — Давай, карапуз, ты уже отдавил мне все, что только можно было. Имей совесть, я не чувствую руку. — Знаете, я ведь вовсе… вовсе не жестокий, — со слезами на глазах выдавил из себя Тони. — Но я не знаю, почему так сильно злюсь на весь этот чертов мир? Почему мне так хочется кричать и рушить все на своем пути? Я не знаю… Мне иногда так сильно больно, что я просто не могу с этим справиться, проваливаясь в бездну. Это режет меня изнутри, и хочется выпрыгнуть из своей кожи… Из аэропорта их встречал взволнованный Хэппи, который от пережитого страха даже перестал ворчать, о том, что его, главу службы безопасности, в очередной раз заставляют работать шофером. Только завидев Старков, он бросился к ним и втянул ребенка в удушающие объятия. — Поэтому я и не стал заводить детей! — все-таки с «перестал ворчать» Тони поторопился. Как только они устроились в креслах, и машина тронулась с места, Хэппи не замолчал ни на минуту. — Вечно от них одна головная боль. И что тебе не сиделось на заднице ровно? Весь в своего отца! Сначала он убивал мои нервные клетки, теперь этим занимаешься ты. Меня чуть инфаркт не хватил! А вы ведь оба знаете, что у меня слабое сердце! — Хэпс… — осадил было его Тони, но Хоган уже сорвался с цепи. — Что «Хэпс»?! Почувствуй себя в моей шкуре хоть раз в жизни! — не унимался Хоган. — Что сын, что отец. Правду говорят, яблоко от яблони не далеко падает… Тони боковым зрением увидел, как Питер, прикусив подрагивающую губу, пытался от стыда слиться с сидением автомобиля. Почему-то вспомнилось, как он так же сидел в машине после званых ужинов, слушая бесконечную критику Говарда. — Достаточно, Хэппи, — ледяным тоном произнес Тони. — Я ценю твое беспокойство, но не лезь в это. Мы с Питером сами разберемся. — Как же, разберутся они… — пробурчал Хэппи, но все же послушно умолк, изредка кидая косые взгляды через зеркало заднего вида. Питер же уставился в окно, которое тут же запотело от его судорожного дыхания. Тони решил пока не трогать сына. Как минимум потому, что ему не хотелось заводить разговор в присутствии Хэппи, а как максимум — Старк сам еще не успел морально подготовиться. Дом встретил их тишиной. И Тони не понравилось то кольнувшее грудь постыдное удовлетворение, когда он осознал, что не увидит Пеппер еще как минимум несколько часов. — Что будешь есть? — как можно более беззаботно спросил Тони, как будто не было между ним и Питером повисшего напряжения. — Не думаю, что сейчас смогу есть, — тихо отозвался Питер. — Я… мне лучше пойти в свою комнату. От Тони не могло укрыться то, как Питер нервозно прятал ладони в длинных рукавах толстовки, как бегло гуляли его глаза по комнате и как резко он побледнел. — Я не собираюсь тебя ругать, слышишь? — в очередной раз напомнил Старк. — Хорошо, — кивнул Питер, но не выглядел убежденным. — Мне просто… просто страшно, что… С полминуты он молчал, собираясь силами, но так и не смог сформулировать, чего же так сильно боялся. — Я не могу это объяснить, — в отчаянии прошелестел он, больше надеясь на то, что Тони ничего не услышит. Если бы Старк сам мог объяснить. Раньше, в далеком детстве, он думал, что когда становишься взрослым, то нужные слова сами находят тебя. Ведь Джарвис всегда откуда-то знал, что сказать. Всегда мог найти те самые слова, что утешат и вселят надежду, подарят покой и безопасность. «Как же мне тебя не хватает», — обреченно подумал Тони. — Я не знаю, что мне сделать, чтобы он открылся мне. — Попробуйте быть с ним откровенным, Тони. Покажите, что вы такой же живой человек, который тоже может не знать, что делать. Дайте ему возможность понять, что бы ни случилось, что бы он ни сказал — вы будете на его стороне. — И как мне об этом сказать? — А что бы вы сами хотели услышать, когда были на месте Питера? — Пит, послушай, — Старку ничего не оставалось, кроме как снять железную броню. Если Тони хотел откровенности, то первый шаг должен был быть за ним. — Я правда не знаю, как сделать все правильно. Ты, наверное, это уже понял. Но я обещаю, что в этот раз мы справимся вместе. Я и ты. Прости, что не всегда прислушивался к тебе. Ты и представить себе не можешь, как сильно мне жаль. Но я хочу наконец сделать все правильно, Паучок. Я здесь, с тобой, и я готов выслушать все, что ты мне захочешь сказать. Питер быстро захлопал ресницами и опустил голову еще ниже, стараясь скрыть набежавшие слёзы. — М-мне нужно сходить в душ, — проблеял он. — Мне тоже, — подыграл Тони. — Я зайду к тебе через час, ладно? Тайм-аут. Им нужен был тайм-аут. Тони проведал Морган, которую няня недавно уложила спать. Сходил в душ. Переоделся. Выпил кофе, хотя хотелось чего покрепче. Помилуй господи, он даже проверил корпоративную почту, на которую с роду не заходил, и, если бы не Джарвис, даже не вспомнил бы пароль. В общем, Тони тянул время, как мог. Волосы Питера были влажными и блестели в приглушенном свете спальни, как и глаза. Хоть он и выглядел лучше, чем когда они только приехали домой, и уже тем более лучше, чем во время ссоры на крыше, но кожа все равно казалась настолько бледной, что даже яркие веснушки посерели. — Я принес тебе какао. С маршмэллоу, как ты любишь, — улыбнулся Тони и присел на край кровати. Ему хотелось оказаться ближе, обнять Питера, но Старк понимал, что сейчас подростку нужна дистанция. — Спасибо, — просипел Питер и хлюпнул носом. Господи, только бы не простыл. Ожидаемо, повисло молчание. Никто не спешил начинать разговор. Легко сказать, что все будет по-другому. Но доверие ведь не ваза, его не склеишь так просто. — Может быть, тебе будет легче, если я буду задавать тебе вопросы? — предложил Тони, вспомнив себя самого на сессиях. Нужен был хоть какой-нибудь ориентир, чтобы начать. Иначе можно молчать до бесконечности. — Д-да? — неуверенно протянул Питер и притянул укрытые одеялом коленки к себе. — Наверное, мне действительно так будет проще. Я, если честно, не знаю, с чего начать. Я просто боюсь, что… Я ведь так долго все скрывал. И теперь не знаю, от чего мне страшнее: от того, что ты обо всем узнаешь, и все разрушится, или от того, что все мое молчание было бессмысленным. «Ты не это имела в виду!..» — всплыло в сознании Тони. — «Из-за этого! Из-за того, что она может переврать в свою пользу все, что угодно. Почему ты не веришь мне, почему?!». — Что бы ты ни сказал, я не буду ни злиться, ни в чем-либо тебя винить. Обещаю, — повторил Тони. — Я не хочу, чтобы ты продолжал изводить себя каким-либо бременем, Питер. Ты ребенок. Мой ребенок. И не твоя задача заботиться о покое взрослых. Пожалуйста, папа, я правда не могу сказать… Было видно, что Питер вовсе не убежден, и хоть Тони было больно от его недоверия, он понимал, что во сам был тому виной. — Давай начнем с извинений? — Мне правда безумно жаль, пап, что я… — Нет, Пит, — мягко прервал сына Тони. — С моих извинений. Питер, широко открыв глаза, уставился на отца. — Но ты ведь уже извинился, — не понял он. — Слишком много вещей, за которые я хочу извиниться перед тобой, — сознался Тони, давая волю слезам. — Но самая главная — прости, что ударил тебя тогда. Питер открывал и закрывал рот, то ли пытаясь найти слова, то ли пытаясь вдохнуть побольше воздуха. — Иногда мне снится этот день, — продолжил Тони, утирая бегущие по щекам слезы рукавом кофты. — Точнее, очень даже часто. И да, я заслуживаю постоянного напоминания о том, как поступил, — горло сдавило тисками, но он упрямо продолжал вытягивать из себя слова, словно корень из-под земли. — Мне снится, как я ударяю тебя, а ты убегаешь и больше не возвращаешься. И сколько бы я тебя не искал, все равно не могу найти. — П-пап… — всхлипнул Питер. — Поверь, Паучок, я не жду от тебя прощения. Я и сам себя никогда не прощу, — Тони знал — что бы он ни сделал, чтобы заслужить искупление, этого все равно будет мало. — Но мне просто хочется, чтобы ты знал, Питер, что лучше бы я отрезал себе руку, чем поднял ее на тебя. Питер смотрел на него во все глаза, дыша прерывисто и через раз. Из левого глаза по его впалой щеке потекла слеза, срываясь с подбородка и падая на одеяло. — Мне правда было больно, — прохрипел он, наверное, впервые не пряча собственные чувства за услужливой маской. Тони слишком хорошо знал, о какой боли говорил Питер. Это была не пульсирующая боль от удара, которая прошла бы на следующий день и забылась. Это была открытая рана, сочащаяся гноем унижения и преданного доверия. — Я знаю, что заслужил, правда знаю… Но это все равно было больно. — Нет, — судорожно покачал головой Тони. — Нет, Питер, что ты такое говоришь? Ты не мог сделать ничего, чтобы заслужить подобное, слышишь меня? Это все я. Я не смог справиться со своим страхом. Питер кинулся ему на шею, прижимая Тони к себе тонкими руками, и дал волю рыданиям, которые так долго копились внутри него. Ведь у него так и не было шанса оплакать тот день. Питер как всегда зарыл все глубоко внутри себя. Так же, как и Тони. — Поплачь, не держи в себе, — гладил спину сына Старк. — Я здесь, рядом с тобой. — Я не х-хотел сбегать, — проревел Питер, сотрясаясь всем телом, словно заново переживал события тех дней. — Но Пеппер сказала, что заставит тебя отправить меня в интернат, что ты точно поверишь ей, а не мне, и я так сильно испугался. Я н-не знаю, не знаю, почему так поступил… — Пеппер угрожала тебе? — глупо переспросил Тони, чувствуя, как внутри закипает волна ненависти. Господи, как он мог пропустить столько знаков? Почему так упорно не хотел верить в то, что Пеппер способна на такое. Питер закивал, все еще пряча лицо в сгибе шеи отца. — И это она сказала тебе удалить записи с камер? — детали пазла начали складываться в голове Тони. Еще один кивок, подтвердивший худшее. На голову Тони будто вылили ведро помоев. Он сам привел в дом монстра. «Почему ты ни о чем мне не рассказал?!» — хотелось закричать, но Старк слишком хорошо помнил, как Питер пытался. А он оттолкнул его. В очередной раз. — Я просто хотел, чтобы ты был счастлив, папа, — глухо отозвался Питер, будто действительно услышал его вопрос. — Но у меня все равно ничего не получилось. Ком из колючей проволоки ощутимо встал поперек горла. — Это я должен заботиться о твоем счастье, Питер. Не наоборот. Старк был в отчаянии. Он просто не представлял, как теперь разгребать все то, что произошло по его вине. — Но ты ведь любишь Пеппер, — возразил Питер. Он оторвался от отцовской груди и посмотрел тому в глаза своим невозможным взглядом, от которого Тони хотелось спрятаться. Кто бы мог подумать, что принятие может быть еще болезненнее осуждения… Пеппер. С этими именем одновременно ассоциировалось столько же сладости, сколько и боли. Он ведь правда любил ее. Даже сейчас, когда между ними было столько дерьма. Хотя теперь Тони не мог сказать наверняка, была ли это настоящая любовь или собачья привязанность к первой ласковой руке? — Я чувствую себя зависимым от нее. Как будто я на поводке, а его ручка — в руках Пеппер. — Вы чувствуете себя безопасно в этих отношениях, Тони? — Что значит «безопасно»? — усмехнулся Старк. — Я же не женщина, ей-богу. Пеппер никак не может мне навредить. Когда слова сорвались с губ, то перестали быть настолько же правильными, какими звучали в его голове. — Я могу любить кого угодно, Питер, но любовь к тебе и Морган всегда будет стоять выше всего остального, — серьезно произнес Тони, стирая пальцем мокрые дорожки слез с щек Питера. Он не хотел быть как мама, которая всегда оставила в приоритет интересы своего супруга, нежели чем сына. «Энтони, ты же знаешь, он просто вспыльчивый. Не доводи его, прошу тебя». — Я не хочу, чтобы у Морган не было мамы, — еле слышно уронил Питер, сильнее кутаясь в одеяло. Все-таки простыл… — Как у меня. Сердце Тони пропустило удар. Они с Питером никогда не разговаривали о его матери, и Старк даже не подозревал, что сыну ее не хватает. — Пит… — тяжело вздохнул Тони. Черт возьми, сколько же дерьма ему за собой придется убирать. — Даже если люди разводятся, они не перестают быть родителями. Просто у нас с твоей матерью было… немного по-другому. — Она когда-нибудь спрашивала про меня? — даже сквозь хрипы была слышна маленькая искорка надежды. Тони испытывал физическую боль от того, что ему пришлось ее разрушить. — Нет. Питер кивнул, опустив наверняка вновь наполнившиеся слезами глаза. — Если хочешь, я могу ее найти, — предложил Тони. Даже если ему претила мысль делить своего сына с кем-либо (в том числе с его матерью), Старк готов был сделать это ради счастья Питера. — Я не знаю, — пожал плечами подросток. Питер прижался к груди Тони, подперев ладони под голову, совсем как когда был малышом. Он часто часами таскал закутанного в одеяло сына на руках, чтобы тот побыстрее уснул и не мучился от кошмаров. Тони расчесал пальцами вздыбившиеся от влаги волосы, поправляя пушистые кудри. — Подумай об этом позже, когда будешь готов, ладно? У моего предложения нет срока давности. Питер медленно кивнул, и Тони понял, что на сегодня разговор окончен. Сегодня он больше ничего не добьется от сына. Питер был эмоционально вымотан, мелко трясся от озноба и хлюпал носом, прижимаясь к тёплому телу. Початая кружка какао, стоявшая на тумбочке, уже давно остыла. — Джарвис, определи температуру тела Питера, — попросил Тони. — Девяносто девять и пять по Фаренгейту, сэр, — отрапортовал искусственный интеллект. Питер слабо застонал. — Что-то болит? — обеспокоено спросил Старк. — Г-голова… Неудивительно, при такой-то температуре, подумал Тони. Кончиками пальцев он принялся массировать покрытые холодным потом виски в попытке облегчить боль. — Ты вообще ел сегодня что-нибудь, ребенок? — спохватился Старк и в ответ получил вполне ожидаемое: — Не-а. Вздыхать сил уже не было, и Тони просто возвел очи горе. — Ладно я дурак забыл. А ты-то куда? — беззлобно пожурил он сына. — Я тоже забыл, — хихикнул Питер и, скривившись, закашлялся. — И вообще, нельзя ругать болеющих детей. — Кто-то недавно утверждал, что уже не ребенок. — Тогда у меня не было температуры. Тони не смог сдержать смешка. Это было так знакомо. Вот так сидеть в полутьме комнаты, прислушиваясь к тихому дыханию. Следить, чтобы одеяло плотнее прилегало к коже. Исполнять все маленькие капризы и тщетно желать забрать всю боль из хрупкого тельца. — Что теперь будет, пап? — неуверенно начал Питер после нескольких минут молчания. — Не знаю, Пит, — признался Тони. И он был полностью честен, как с собой, так и с сыном. Старк не имел понятия, что делать дальше и как жить. Наверняка он знал лишь одно. — Но все будет хорошо. Я обещаю, Паучок.