Devoid of humanity

      Дни текут медленно и тягуче, как мёд. Время летит незаметно, а навыки Чуи, наоборот, улучшаются, и результат просто бесподобный. Теперь стрельба не представляет из себя особо сложного задания. Недели проходят быстро, как один день, и с каждым рассветом тренировки усложняются. Верлен понял, что пацан не промах, причём во всех смыслах слова, и потому не запаривался с какой-то особой методикой обучения. Пистолет в руки, мишень перед глазами — и стреляй. Через какое-то время, правда, пришлось всё-таки изменить тактику и брать вместо обычных мешков с песком механических кукол с пультом управления. Но и тут А5158 не задерживался надолго. Звучали непрерывные выстрелы — о, именно они приносили особое удовольствие в стрельбе, — и вскоре цель светила дырками в груди и голове. Парень знал, куда бить, чтобы уничтожить моментально.       Со временем изменился и сам Чуя, не только его навыки. Рука стала твёрже, взгляд — холоднее. Он говорил только по делу, в остальное время просто анализируя окружающую его среду и делая мысленные выводы. Это, безусловно, было только к лучшему. Но Артюр, видя, как мальчик медленно, но верно погружается во тьму, лишь тихо вздыхал, бессильно опуская голову.       Чай остывал на столе, пока Рандо ждал любовь всей своей жизни и рыжее чудо. Они днями напролет пропадали на стрельбище, а он, не желая появляться в главном штабе мафии, будто на дно залёг, коротая часы в стенах квартиры многоэтажки. На город опускалась ночь, зажигались огни, Йокогама вдыхала ночную жизнь, а в стенах их общего дома так и не появлялся ни звонкоголосый мальчишка, рассказывающий о своих достижениях, активно при этом жестикулируя, ни высокий блондин, закатывающий на это глаза, но всё равно говорящий, что тот молодец. Они часто приходили за полночь, а Рембо всё ждал, не ужиная, не ложась спать, — одному не хотелось делать ничего.       Как-то раз Поль предложил ему проветриться, посмотреть на стрельбу мальца, но тот категорически отказался, шёпотом объяснив, что не хочет на это смотреть, что не хочет видеть, как гибнет цветок света. И Верлен не заставлял. Просто понимающе кивнул тогда, нежно приподняв пальцами его подбородок и оставив тёплый поцелуй на губах. У Артюра ресницы дрожали, когда он отвечал, — все переживания, накопившиеся за день, находили освобождение в нежности, которой Поль готов бесконечно одаривать партнёра.       Но вот звучит долгожданный поворот ключа, и Артюр буквально срывается с места. На часах — чуть больше десяти вечера. Чуя устало прислоняется к стене, откидывая голову и прикрывая глаза, выглядя зверски уставшим. Верлен со спокойной полуулыбкой на губах проходит в квартиру, вздыхая и всем своим видом крича о том, как он чертовски вымотан. Рембо видит. Он тихо приветствует их, мягко улыбаясь, и обвивает талию напарника руками, притягивая к себе, но тут же делая шаг назад, будто бы опомнившись. — Можете целоваться, я не смотрю, — бурчит Накахара, сползая по стене и садясь прямо в прихожей. Ещё немного, и он уснёт, прямо на холодном полу.       Поль смеётся, глядя на него, а после приобнимает Артюра и целует в щёку, быстро, но чувственно, успевая прошептать ласковые слова на ушко. В ответ — спокойная улыбка и скрывающиеся за занавесом ресниц янтарные глаза. — Как успехи, Чуя-кун? — спрашивает Рандо, желая хоть чем-то разбавить воцарившееся молчание. Парнишка поднимает голову и чему-то кивает, вновь роняя её на грудь. — Je suis sûr que tu es fatigué. Давай скорее поужинаем и ляжем спать, что скажешь? — Я уже не маленький, чтобы так со мной обращаться, — лениво огрызается объект 5158, поднимаясь и отряхивая штаны своего нового спортивного костюма, купленного на прошлой неделе. — Так ты не будешь есть? — интересуется Поль, ухмыляясь. Он находит что-то смешное в том, как парнишка ведёт себя в усталости. — Буду. — Чуя хмурится, прячет руки в карманы и без слов протискивается между ними, направляясь в ванную помыть руки.       Артюр вздыхает. — Что это с ним сегодня? — Я не дал ему пистолет, — честно признался Поль, пожимая плечами. — Хотел научить работе с ножом, но он как упёрся: дай и всё. Будто игрушку у младенца забрал, — он смеётся двумя короткими вздохами. — Хорошо, что истерику не закатил.       Артюр смотрит на него с иронией, приподняв бровь и скрестив руки на груди. Испытующий взгляд. Он чувствует, что значительная часть происшедшего не доносится до его слуха. — И поэтому я пригласил Коё-сан, — продолжил Верлен, сдавшись под пристальным взглядом двух янтарей. — А Чуе это пришлось не по душе, верно? — догадывается он. Разворачивается, явно намереваясь отправиться на кухню и разогреть ужин. — Верно. — Ты обделил его вниманием, — говорит Рембо, прежде чем уйти. — Вот он и обиделся. Ты ведь прекрасно знаешь, что он не любит чужих.       Поль только согласно кивает, следуя за ним в глубь квартиры.

***

      Озаки Коё. Единственная женщина, выжившая в мафии и поднявшаяся до уровня одной из управляющих организацией. Когда Чуя увидел её, сознание моментально сравнило её образ с нежным цветком лотоса. Шелковистые малиновые волосы, собранные сзади и заколотые спицами, розовое кимоно с узором из колокольчиков и полуприкрытые глаза, хитрые, как у лисицы. Хрупкая женщина, словно нежный лепесток, но стоило подойти чуть ближе, чтобы поздороваться, как Накахара в мгновение ока оказался на полу со скрученными за спиной руками и клинком у горла. Хрупкий цветок, подумал он, под видом которого прячется смертоносная бабочка. — Если хочешь остаться в живых, этого недостаточно, — шелковистый голос звучал насмешливо, пока она сильнее прижимала мальчика к каменным плитам, нависая сверху. Поль стоял в углу, молчаливо наблюдая.       Чуя кряхтел, извиваясь и пытаясь выбраться, но эффекта от этого было мало. Осталось лишь признать поражение и сдаться. — В тебе совершенно нет грации, — говорила она, смотря малиновыми глазами неотрывно и будто в самую душу, когда Накахара поднялся и размял ушибленные конечности. — Ты жёсткий, как бамбук, но должен быть мягок, как кошка. Ты тяжёл на руку, но твои касания способны быть легче пера. Открой в себе гибкость, мальчик.       Договорив, она прикрыла рот рукавом кимоно, тихо посмеиваясь и медленно моргая длинными ресницами. В её глазах Чуя буквально видел надпись: «Ты просто неповоротливое бревно, но нам следует превратить тебя в эластичную бумагу». Это только сильнее раздражало. Он хмурился, выглядя абсолютно неподвластным обучению, пока Верлен едва не взрывался от подавляемых порывов смеха.       Но это была только верхушка айсберга. Следом пошла разминка. И, боги, Чуя готов на всё, лишь бы не это. «Тяни ногу выше, молодой человек!», «Не веди себя, как медведь, ступай легче!», «Ты лёгкое пёрышко, а не гантеля!».       «Гибче!»       «Эластичнее!» — Ты безнадёжен. — Как бревно? — Как бревно.       Верлен успел задремать под непрекращающиеся наставления Коё. Успел даже увидеть какой-то сон. А разлепив глаза, увидел перед собой Чую, из которого будто все краски выжали, и Озаки с абсолютным отчаянием во взгляде. Усмехнулся. Накахара устало оскалил зубы, нахмурившись. Нижнее веко его правого глаза дёрнулось. — Завтра он попробует ещё раз, Коё-сан, — убедил он, не скрывая ехидную улыбку, когда как по лицу женщины прошлась тень вселенской злости. — Приходите в любое время, — убийственно ответила она, криво улыбаясь.       Чуя нервно сглотнул.

«Только не опять, пожалуйста».

***

      Следующие две недели он проводит словно бы в аду. Снова возвращаются те однотипные тренировки, которые он так ненавидел, когда жил в подземной лаборатории, и отличия были скрыты лишь в разности упражнений. Там — отжимания, приседания, бег и прочая муштра, а здесь — шпагаты, растяжки, прыжки и всё, что каким-то боком может относиться к гимнастике. Теперь из Чуи не выйдет военный — куда уж там, он разленился! — и монстр экспериментов, А5158, превратится в первоклассную балерину. Останется пачку и пуанты купить.       Он жаловался. Сам себе. Сидел ночью на кровати, уставшими глазами созерцая огни от фар проезжающих машин на потолке, и тихо ворчал себе под нос, как всё надоело. Но всё равно вставал по утрам, борясь с желанием остаться в мягкой кровати — в сто раз мягче, чем в прошлом его месте жительства, — и топал на занятия, ощущая себя так, словно только что проснулся от тысячелетнего пребывания в коме.       Озаки это ценила. Пусть и не говорила, но по глазам видно было, что усердие пришлось женщине по душе. Незаметно она смягчала упражнения, давила меньше, не требовала от парня идеального выполнения. Он старался, честно, и, пусть совсем немного, но Чуя смог привыкнуть к новым нагрузкам.       Разминки стали куда проще, и это даже не потому, что Коё понизила сложность, а потому, что парнишка привык. Мышцы привыкли. Теперь он без труда мог сидеть на шпагате — любом: и продольном, и поперечном — хотя в жизни бы не поверил, что собственные ноги так могут.       Проходили недели, и с каждым днём получалось всё лучше. Коё даже удивлялась, глядя на то, как Чуя схватывает всё буквально на лету. Прыжок через препятствие с переворотом в воздухе — пожалуйста! Грациозно замахнуться рукой с ножом — без проблем, Анэ-сан! Она, конечно, поначалу обижалась на это звание, мол, не сестрица она ему вовсе, но потом свыклась. В глубине души она гордилась цветком тьмы, выращенным её руками.       Иногда они устраивали уроки-практикумы. Чуя бесшумно передвигался по коридорам штаба, преследуя какого-нибудь клерка, которому просто не повезло оказаться на пути юноши. Сливался с тенью, практически не дыша, и столь же тихо нападал со спины, приставляя пластиковый нож к горлу жертвы. Пластиковый, ведь настоящим можно запросто убить одного из членов организации, а такая случайность не понравится никому.       Накахаре было весело. Ему нравилось пробираться в самые узкие углы, прокладывать себе пути, пролезая между проводами или трубами какого-нибудь служебного отделения, пока он преследовал очередную цель. В крови играл адреналин, глаза, казалось, могли гореть по-кошачьи, а сердце стучало в ушах громко-громко, едва не заглушая своим биением звуки окружающей среды.       И Артюр, видя это, вновь и вновь замечая ту опасную искорку в некогда чистых глазах цвета неба, трагически вздыхал, понимая, что процесс необратим. Чем всю жизнь питаться падалью, ворон лучше глотнёт один раз свежей крови. И Чуя, как ворон, познавший вкус этой тёмно-красной жидкости, всё глубже тонет в болоте тьмы, теряя ту частицу света, что Рембо так рьяно желал сохранить.

***

      Нож смотрелся в руке Чуи как её продолжение. Острая сталь сверкала в свете зеленовато-жёлтых ламп, рукоятка сжималась пальцами крепко, но легко. Он срывался с места, бесшумно, как бабочка, и почти не касался ногами пола, чтобы не создавать шума. Несколькими прыжками, подобными бегу горной лани, он достигал всё той же изувеченной механической куклы, занося оружие и безжалостно распарывая горло жертвы. Песок, будто кровь, тотчас же высыпался фонтаном.       Но не всё так просто в контрольной тренировке. Из темноты угла слышится выстрел, и резиновая пуля пролетает в миллиметре от лица Чуи, отрезая несколько золотистых волосинок. Юноша молниеносно припадает к земле, делает кувырок, чтобы сбить стрелка с толку — и сбил бы, будь на месте запрограммированной игрушки живой человек.       Звук перезарядки, металлический звон и «бах». Несколько залпов звучат подряд, без остановки, и искусственная жертва истекает песочной кровью, заваливаясь на бок и прекращая огонь.       В помещении вырубают свет — это уровень явно не для новичка — и по периметру, на разной высоте и расстоянии, зажигаются красные точки. Чуя знает, что это — новая цель. Цели. Мозг подаёт команду, и он вновь срывается с места, в прыжке перезаряжая пистолет и выпуская пули в мишени. Сражённые огоньки сразу же погасают. Враг почти повержен. Убить, растоптать — вот главная задача.       А5158 уже не видит перед собой ничего, кроме объекта уничтожения. Будто пелена застилает разум, отключая здравый рассудок и активируя режим испепеления. Он стреляет без промаху; один за другим гаснут огни, и через несколько мгновений поле боя накрывает тишина.       Он дышит тихо, но загнанно и глубоко. Грудь тяжело вздымается. Указательный палец слегка дрожит, готовый в любую секунду снова нажать на курок. Наваливается усталость. Запястья натирают браслеты с запасными магазинами. Рёбра сдавливает портупея. Чуя выдохся.       Вдруг выстрел — и плечо через секунду пронзает острой болью. Накахара хватается за него, падая на колени и болезненно шипя. Чувствует, как ладонь медленно наполняется горячей кровью, сочащейся из раны. — Никогда не теряй бдительность во время перестрелки, — звучит чей-то голос, звонкий и противный до невозможности, — даже если кажется, что все повержены. Представь, что кто-то ещё не до конца мёртв и решил выпустить пулю напоследок. — Ублюдок, — рычит Чуя, поднимаясь и слегка покачиваясь. Свет мигает и, наконец, полностью включается, секундно режа глаза.       Перед ним — пацан примерно такого же возраста, с тёмными и слегка вьющимися волосами, одетый полностью во всё чёрное, если не считать белой рубашки. — Я просто предупреждаю, — беззаботно говорит он, крутя в руке пистолет и даже не заботясь о том, что он заряжен и при неправильном движении может выстрелить. — Что ты вообще тут забыл? — Накахара смотрит на свою окровавленную руку, чувствует горячую жидкость, стекающую по плечу вниз, ощущает, как омерзительно липнет одежда к коже, и цыкает языком. Боль отходит на второй план, уступая место злобе. — А что, по-твоему, можно делать в таком месте, кроме как стрелять в маленьких рыжих мальчиков? — Он хмыкает, приподнимая голову и склоняя её к плечу — блядская поза победителя. — Здесь можно найти свою смерть, — закипая, сквозь зубы чеканит Чуя, машинально переводя взгляд на пистолет и проверяя, не кончились ли патроны. — Я только за! — Незнакомец вскидывает руки в сдающемся жесте, откидывая огнестрел в сторону. Тот звонко ударяется о камень и пролетает ещё метр-два по земле.       Внезапно дверь распахивается с душераздирающим скрипом, и в проёме появляется Рандо, запыхавшийся и явно удивлённый. Его взгляд резко меняется на испуганный, а лицо в момент бледнеет: — Oh mon Dieu, ты ранен!       Незнакомец смеётся, наблюдая, как обеспокоенный Рембо подлетает к мальчишке и хватает его за здоровое плечо. Чуя в немом протесте раскрывает рот, намереваясь высказаться, и довольно некрасиво, как его буквально выталкивают вверх по лестнице и вон из подземелья. Последнее, что увидел покалеченный Накахара — покалечено и его тело, и его неповторимый образ лучшего стрелка, — это ухмыляющееся лицо шатена, исчезающее за дверью стрельбища.