Devoid of humanity

      В жизни человека мало смысла, хотя бы потому, что в ней нет ничего постоянного, а все относительно. Но если нет постоянства, то как же можно знать, что правильно, а что нет?       Как можно жить по правилам, толком не зная их?       Этого Чуя не понимал.       Вновь и вновь открывая поутру глаза, он бесцельно смотрел в потолок, даже не думая о том, что может больше и не увидеть его. Он созерцал замёрзшими океанами окружающий его мир, вздыхал и изо дня в день всё больше убеждался в том, что те сказки, которые он взахлёб читал в детстве, те романы, в которые он погружался с головой, и всё, абсолютно всё, что он знал о свете из книг, было лишь простой иллюзией, жалким миражом, лишь бы запудрить мозги юному читателю. Возможно, думал он, что это совершалось специально, чтобы люди, ненасытные и потому вечно несчастные, могли вкушать плоды лжи, поглощая страницу за страницей красиво сложенных слов, тем самым создавая себе эфемерный эффект полноценной жизни. И именно таким он был. Да, неполноценным…       Он и сейчас, сидя на крыше дома и глядя на горящее после мощного взрыва здание, не до конца ощущал себя живым. Дазай примостился рядом, подложив под себя свёрнутый плащ, чтобы не отморозить чего-нибудь, и пусто глядел на горизонт, на догорающий диск солнца, на клубы чёрного дыма, стремившиеся ввысь. Вдалеке звучала сирена пожарки, завывали полицейские машины, и дома то и дело освещали синие и красные огни.       Было тепло. Не до невозможности жарко, не ужасно холодно, а так, средне. Самое то для прогулок. Свежий ветер развевает рыжие кудри, играет с каштановыми, нет, цвета тёмного шоколада локонами, приятно ласкает кожу. Весна, всё-таки, прекрасное время года.       По воздуху разносится сладкий аромат сакуры. Сейчас как раз самый разгар цветения. Розоватые лепестки повсюду — и на тротуарах, разбросанные, как конфетти, и в стаканчике с недопитым кофе какого-нибудь сонного студента, и в рыжих волосах, а после — в пальцах забинтованной руки. Дазай заботливо вытаскивал цветы из волос Накахары, с усмешкой называя девчонкой, а тот злился. Но им можно. Они напарники.       С того судьбоносного дня прошло чуть больше года. Время пролетело чертовски быстро. Они и оглянуться не успели, как прослыли дуэтом под устрашающим названием. Двойной чёрный, хах. Так их окрестили в кругах полиции. Неуловимые тени; криминальная парочка; вон те, с плаката. Как их только не записывали в отчётах копы. И, должно быть, со злостью, особенно сильно нажимая на ручку, выводили: «Поймать не удалось. Скрылись».       О, да. Дазай особенно любил дразнить их, давая надежду на поимку. Подкидывал ложные подсказки, специально крутился перед носом, виляя задницей. Чёртов показушник! Пули пролетали в миллиметрах от его головы, а он лишь смеялся, ускользая во тьму.       Их дуэт прослыл неуловимым. И есть за что. В какой бы заднице они ни оказывались, в какое бы болото ни забредали, каким-то образом им удавалось найти выход, когда, казалось бы, настал конец.       Кровь, разбитые головы, вытекающие мозги, выпотрошенные внутренности… Чуе было абсолютно плевать. За год глаза настолько привыкли к такого рода картинам, что те даже не вызывали приступов рвоты, только отвращения.       «В первый раз будет страшно, второй — тоже, а дальше уже не будет играть роли, ведь ты привыкнешь», — как-то раз сказал ему Поль. 5158 тогда не поверил, а теперь на личном опыте убедился, что это так. Убил он одного, двух или двадцати двух, было абсолютно всё равно. Он стряхивал чужую кровь с рук, вытирал испачканный нож постиранным платком и спокойно уходил с места преступления, коротко сообщая боссу очередное «Выполнено».       Год пролетел незаметно. Быстро, как песок сквозь пальцы, и безвозвратно. Что прошло, осталось только воспоминанием, что могло застать посреди ночи и не давать возможности уснуть от настигшей волны сожаления. Ведь всё могло быть по-другому… Но что сделано, не изменить уже. Чуя, правда, иногда думал о том, как мог поступить в тот или иной момент, как мог бы иначе пустить ход событий, но всё сводилось к начальной точке.       После того, как впервые убил, юноша подолгу не вылезал из своей комнаты, молчаливо глядя в потолок. Перед глазами всё стояла картина произошедшего. Блеск стали, крик, будто застрявший в самом сознании, и кровь. Горячая, липкая. Он вспоминал, точнее, мозг сам ненавязчиво напоминал о тех ужасных секундах, и это противное чувство, когда кровь медленно текла по его лицу, Накахара прогнать не мог. И если когда-то давно, когда ещё жил в лаборатории, он переживал о том, что абсолютно не видел снов, то сейчас он был готов отдать все богатства мира, лишь бы избавиться от навязчивых грёз. Он просыпался среди ночи в ужасе, с оглушительно бьющимся сердцем, и долго не мог отойти, не понимая, где реальность, а где — сон. Он вновь и вновь переживал тот день, не в силах что-либо сделать с собой. Оставалось лишь привыкнуть.       Человек привыкает ко всему. Как же.       Спустя несколько дней после своего первого задания он попытался сбежать. Собрал вещи, закинул в рюкзак и вылез через окно, пускаясь в бегство. Он не останавливался день, другой, но на третий силы сдали. Заказывать такси не было смысла — передвигающегося на транспорте вычислить куда проще. И Чуя бессильно рухнул на зелёный холм, задыхаясь. Тогда он, кажется, едва не добежал до Токио. Грудь быстро вздымалась, во рту пересохло. Он пролежал так до вечера, пока лучи заходящего солнца не заслонила чья-то фигура. Над ним стоял Дазай, скрестив руки на груди. По его лицу нельзя было понять, злился он или был равнодушен. Он лишь вздохнул, подавая рыжему руку, поднял его и усадил в чёрную машину, захлопнув дверь и навсегда отрезав путь к свободе. Должно быть, Чуе показалось тогда, но на секунду в глазах Осаму промелькнула искра сочувствия.       В тот день опустились руки. Накахаре было мерзко даже думать о том, что единственная цель его жизни — стать машиной для убийств. Он заперся в комнате, громко захлопнув дверь, и закрыл лицо подушкой, издав самый душераздирающий крик. Артюр слышал. Поль слышал. Но они не подходили к нему, прекрасно понимая, что чувствует сейчас молодая душа. Каждый из них прошёл через это. И путь принятия себя отнюдь не однодневный. Некоторым могут понадобиться годы, чтобы осознать, принять и смириться.       Чуя мало соображал, что делал, когда холодной сталью лезвия проводил по плечу, совершенно не чувствуя боль. Он не ощущал буквально ничего, кроме гложущего гнева и горькой обиды. Болела душа.       В тот день он впервые оставил алые полосы на руках. Вид крови, пусть и немного, но отрезвлял. Позже, правда, пришлось пожалеть о содеянном. Артюр явно бы не оценил такое поведение, последовали бы ненужные поучения. Чуе это было ни к чему. Сжимая челюсти чуть ли не до скрипа, он крепче наматывал бинты, прикрывая их длинными рукавами кофты, а на вопросы от французов отмахивался, говоря, что мёрзнет. Отчасти это и было правдой. Его руки всегда были ледяными.       В конце мая Мори вновь собрал дуэт, отправив их на этот раз в Токио. Столичные нравы, всё такое. Накахара старался не думать о плохом, и первое время это даже получалось. Он вновь широко раскрытыми глазами смотрел на мир, восхищался небоскрёбами, был без ума от токийских парков, улочек и садов. Специально даже выделил день из так называемой командировки, чтобы просто погулять по городу, примерив на двадцать четыре часа шкуру обычного пятнадцатилетнего подростка.       А Дазай хвостиком таскался за ним, мол, сидеть одному в гостинице днями напролёт губительно для молодого организма. Чуя видел — и тихо хихикал — когда Дазай пытался выглядеть как все. Как подбегал ко всяким ларькам с фаст-фудом, покупая первое, что попадалось в меню; как гонял голубей в парке, забавно шикая на них и топая; как ночью, возвращаясь в номер, он размахивал плащом, притворяясь летучей мышью. Это было мило. Словно внутри него жил ребёнок, лишённый всех детских забав и желающий урвать своё. И Чуя не отставал. Он дурачился вместе с ним, хохотал, осторожно пихал локтем в бок — осторожно, потому что помнил, что у Осаму ещё не зажил шов. Они веселились, и это, чёрт возьми, нормально. Это нормально для мальчишек их возраста, и почему бы нет? Чем они хуже? Лишённые детства, они это детство сами создали, на день позволив себе оставить суровое клеймо мафиози позади.       Веселье не могло продолжаться долго, и, к сожалению, они оба это прекрасно понимали. День прошёл, и преступный мир чёрными липкими руками вновь затянул их во тьму, крепко удерживая. Их задание было несложным. Всего лишь провести расследование и вычислить, куда исчезает контрабандное оружие, провозимое через столицу. На этот раз разработка плана лежала на Дазае. Всё продумать, всё учесть и продвинуться на сотню шагов вперёд врагов организации. Чуя видел маниакальный блеск в его глазах, и это… завораживало? Возможно. Или ему просто нравилось видеть искру заинтересованности в вечно отстранённом от мира мальчишке.       Предатели обнаружились именно там, где предполагал Осаму. Подземная стоянка какого-то масштабного бизнес-центра была выкуплена специально для того, чтобы изъятое оружие перепродавать иностранным организациям. Умно. Но примитивно. Должно быть, поэтому Дазай и смог их вычислить в два счета. После этого осталось всего ничего: они понаблюдали за работой, сидя в укрытии, а после, убедившись, что именно это и есть их цель, вызвали спецотряд, любезно отправленный Огаем на помощь мальчишкам.       Чуя слышал звуки перестрелки позади себя, но настойчиво затыкал уши наушниками, включая музыку на полную. В такт мелодии падали люди, каждый бит — новая смерть, но для него это было всего лишь мелодией, голосом какой-нибудь прекрасной певицы. Дазай наблюдал за ним молча, явно анализируя, и просто шёл рядом, спрятав руки в карманы брюк. Ему было абсолютно плевать на то, что в ста метрах от них подземная стоянка превратилась в кровавое поле боя. Мафия не прощает. Мафия убивает.       Возвращаясь на элитном авто обратно в Йокогаму, Чуя тогда примостился на плечо партнёра. Костлявое такое, жёсткое. Но уставшему ребенку было всё равно. Он потёрся щекой, как котёнок, закрыл глаза — всего лишь на секундочку! — и провалился в сон, тихо посапывая. Дазай не шевелился несколько часов, а если машина вдруг резко поворачивала, он старался ухватиться за сидение и как можно прямее сохранить своё положение. Не хотел тревожить, пусть мысленно и не давал себе в том отчёта. В конце концов он и сам задремал, скрестив руки на груди и откинув голову на спинку. Урчание мотора успокаивало.       В июне на портовый город обрушились непрекращающиеся дожди. Под ногами чавкало, туфли не успевали за ночь высыхать, а противный ветер превращал причёску в птичье гнездо, если не в перекати-поле. В этот месяц миссий было немного, но каждая из них особенно запомнилась своей мерзостью.       Однажды, например, Дазай с Чуей чересчур долго провозились на месте преступления, собирая упаковки с наркотиками и сжигая. Что-что, а они были тем единственным, к чему мафия руки не прикладывала. Прибыльное дело, да, но от этого Йокогама лишь превратится в город зависимых зомби, что абсолютно не входило в планы Огая. Одной из его миссий, как он говорил, было сохранение мирной жизни в родном городе. Мафия контролировала преступность, не давая криминальщине чёрной жижей перетекать границу дозволенного. И если кто-то и называл королей ночи гнусными злодеями и негодяями, то это вполне обоснованно: со стороны деятельность Мори казалась жестокой и кровожадной. На деле же убирались лишь поистине «испорченные» люди, нарушающие жизнь простого люда. И пускай лучше будет страх перед мафией, чем полное неподчинение, ибо покой не всегда можно сохранить, придерживаясь морали и установленных законов. К тому же, мафия обеспечивала работой полицию…       К слову, о полиции. В тот мерзопакостный день, когда с неба лило как из ведра, а землю сотрясали оглушительные раскаты грома, напарники едва не попали в руки блюстителей закона. Скрываться пришлось на своих двоих. Они петляли дворами, прятались меж домов, пока стены освещали красно-синие огни. Вой сирен, противное шипение рации, раздающееся на всю округу… Если бы не идея Чуи скрыться в жилой многоэтажке и переждать погоню на крыше, их, скорее всего, поймали бы.       Они сидели, опершись спинами на маленький домик, пока природа, будто обозлясь, нарочно поливала их особо острыми дождинками. Дыхание звучало обрывисто, сердце готово было вырваться из груди, но ни наполнить грудь кислородом, спокойно вдохнув, ни расслабиться, дав уставшим мышцам отдых, у парней не было возможности. Они так и сидели на крыше, пока копам не надоело искать невидимок; Чуя вздрагивал от грома, боясь, что это момент, когда их нашли, а Дазай щурился, когда всё вокруг озаряла молния. Но никто из них не решался спускаться с верхушки дома до рассвета.       Сбежать им всё-таки удалось.       Июнь брал своё, отгоняя тяжёлые грозовые тучи и мгновенно обрушивая на жителей Йокогамы жару. Отвыкшие от ослепляющих лучей солнца, напарники подолгу прятались в подворотнях, ожидая, пока светило накроет какая-нибудь тучка. Работать было невозможно.       Маленький отпуск, свалившийся буквально с небес, подарил возможность спрятаться в квартире, с кондиционером и бутылкой прохладительных напитков, и никуда-никуда не выходить. Чуя пользовался этим на все сто. Он лежал на кровати, читал, ел, спал и снова по кругу. Ничегонеделание приносило огромное удовольствие, и Артюр, впервые за многие недели, увидел мальчика дома, с блестящими глазами и ласковой улыбкой. Снова совместные завтраки, снова болтовня ни о чём — казалось, жизнь стала понемногу налаживаться.       Если бы не один пренеприятный инцидент.       Тот день А5158 запомнил на всю жизнь.       Девятнадцатое июня, снова дожди и грозы. Но было в них что-то эстетичное, что оставляло на душе приятный осадок. Этот стук дождя по листьям, этот шелест деревьев, эти яркие молнии и оглушительные громы. Чуя тогда понял, что любит такую погоду больше всего.       Он гулял, спокойно прохаживаясь по тропинкам парка, изучал бутики и магазинчики недалеко от дома, а после в голову пришла идея. Почему бы, собственно, не вытащить Дазаеобразную мумию из гробницы?       Полный сил и воодушевления, Накахара почти вприпрыжку добрался до дома напарника по памяти. Как-то раз он провожал Осаму до квартиры, вот и отложилось в голове. Серый райончик, сплошь и поперёк заселенный мирными жителями. Невысокие домики, пятиэтажные, как Чуя успел заметить, и все абсолютно одинаковые. Любой бы просто потерялся среди них. Но юноша уверенной поступью шёл к цели, словно в голову был встроен крохотный джи-пи-эс.       Ступенька, за ней ещё одна. «Интересно, он вообще дома?» — думал рыжий, засовывая руки в карманы и воровато озираясь по сторонам. Сердце, непонятно почему, стучит быстро, будто бы в волнении. Хах, Чуя и волнуется? Бред собачий. Но вполне вероятно, что да.       Когда рука касается звонка, нажимая в придуманной ими комбинации, он поджимает губы, при этом перекатываясь с пятки на носок. Ожидание просто убивает. Юноша проводит рукой по волосам, отмечая, что промок до ниточки — конечно, в двадцать первом веке ведь ещё не изобрели зонты! Он стряхивает холодные капли на кафель в подъезде, начиная раздражаться. Либо его игнорируют, либо дома никого нет. Возможно, Осаму сам ушёл шататься по городу. Кто знает.       Чуя прикладывает ухо к двери, прислушиваясь. Нет, ну не может быть, чтобы затворник вдруг решил выйти погулять. Погулять, чёрт возьми! Они с Дазаем так нагулялись за два месяца, что до конца года точно хватит.       Раздражённо постукивая ногой, он достаёт телефон — самую новую модель, подарочек от Рандо — и тонкими пальцами набирает знакомый номер. Успел уже выучить.       Гудки, гудки. Уши вянут. Когда абонент не отвечает, даже после десяти попыток дозвониться, самый повод начать переживать, что, собственно, и сделал 5158. В голову сразу стали лезть непрошеные мысли. Вдруг… Вдруг с ним что-то стряслось? Его поймали, или, например, он попал под машину и сейчас его кишки украшают дорогу где-нибудь на окраине города…       Сжимая ладонь до хруста костей, Чуя стучит в дверь, а после слушает. Нет, Дазай не мог никуда уйти без позволения Мори. Почему-то юноша так решил. Внезапно в квартире что-то будто упало. Он там! — Эй, Дазай! — Он пробует дозваться, упёршись лбом в древесину. — Открой.       В ответ — леденящее кровь молчание. — Я захожу! — нарочно громко говорит Накахара. В пальцах блестит отмычка, что вскоре оказывается в замочной скважине. Чик-чик, и путь свободен.       Он срывается с места, захлопнув за собой дверь, и прямо в обуви влетает в чужую квартиру. Ужасно воняет.       Кровью. — Где же ты? — он рычит сквозь зубы, хмуря брови, но за всем этим прячется лишь нарастающий страх. Парень чувствует, как начинают подрагивать руки и как по виску ме-едленно стекает капелька пота.       Чуя оббежал квартиру за считаные секунды. Металлический запах витал в воздухе. Но ни следов борьбы, ни убитого напарника нигде не было. Сердце нехорошо затрепетало. Он закусил губу, на мгновение останавливаясь и вслушиваясь. Шум дождя за окном, скрипящие занавески, капающая вода.       Сглотнув, Накахара на непрочных ногах двигается к ванной. Сердце теперь глухо стучит где-то в животе, отражаясь эхом в горле. Шаг, за ним ещё один. Мир вокруг будто останавливается, и юноша словно в замедленной съёмке наблюдает за собой. Вот рука медленно поднимается, нащупывая выключатель на стене, вот пальцы немного сильно давят на пластмассовую панель, опуская, вот звучит «чик» и комната моментально наполняется светом.       …Дыхание перехватило, и воздух застрял тугим комом, так и не покинув тело. Чуя как стоял, так и рухнул на пол, в ужасе распахивая глаза. Перед ним всё словно поплыло, картинка смазалась, и единственное, что удерживало его на периферии сознания, — его громкое биение сердца, оглушительный стук, разрывающий голову.

Дрожащий выдох. Губы трясутся.

      Через край ванны переливается красная вода, затопляя комнату. Кран открыт, продолжает литься жидкость. Намокшие шоколадные волосы чёрными нитями налипли на бледное лицо. Глаза безжизненно закрыты. Изрезанные в лохмотья руки плавно покачиваются на волнах, пока кровь продолжает покидать тело, расплываясь алыми цветками смерти вокруг мальчика.       А если бы он… пришёл позже?..

Удар сердца. Сдавленный вдох.

      Ему ведь всё кажется, верно? Это просто чудовищно реалистичный сон, и вот сейчас, буквально через секунду, Чуя раскроет глаза, оказавшись в своей комнате, со сброшенным на пол покрывалом и замёрзшим телом. Ведь это всё — лишь ужасное видение, верно?..       Но кровь всё течёт, и жизнь покидает Дазая. Чую колотит от ужаса, а сознание кричит: «Это сон, это сон, это сон!».       Дрожащими руками он кое-как достаёт телефон, набирая скорую. Осипшим голосом просит приезжать как можно быстрее, разъяснив ситуацию, как мог. Лицо Дазая мертвецки бледное, кровь до дрожи пугает. О, Камисама…       Он едва держится, чтобы не упасть в обморок. Плевать на себя, плевать на всё вокруг — Дазай умирает на его глазах! Сердце Накахары бешено стучит о рёбра, в глазах темнеет, но он держит себя в руках, находясь на грани реальности.       Когда в ванную врывается бригада скорой, он позволяет себе слабость. Сползает по стене вниз, с глухим стуком ударяясь головой о кафель, и теряет сознание.       Этот день, несомненно, мёртвым узлом завяжется в его памяти, не позволяя забыть. Чуя всегда, вплоть до самой смерти, будет помнить тот ужас, который испытал. Страх. И страх не за свою жизнь, а за чужую. Из головы никогда не улетят те ощущения, те чувства и мысли. Он не забудет, как сидел в плохо освещённом коридоре, сцепив руки в замок и неслышно молясь; не забудет, как разрывалось сердце, стоило лишь подумать о том, зачем Дазай сделал это с собой. И он определённо не забудет, как сидел на больничной койке рядом с очнувшимся партнёром, в чьих глазах — тьма, словно зияющая дыра зеркала души. «Сегодня мой день рождения, — сказал тогда Осаму, вяло поворачивая голову к окну. Руками он не шевелил. Зашитые запястья болели. — И в этот день Я хотел умереть». Чуя будет помнить всегда те разочарование и боль, отразившиеся на лице Дазая, но никогда вслух не спросит, «зачем».       В июле мальчишкам впервые официально выдали зарплату. Первую в жизни, и не какими-нибудь продуктами питания или набором для умывания, а настоящими деньгами. У Чуи руки подрагивали, когда он осторожно взял со стола босса пластиковую карточку. Дазай определенно был столько же впечатлён, но предпочитал держать эмоции в себе, поджав только губы и улыбнувшись.       Погода в тот день стояла противная, но даже это не мешало прекрасному расположению духа. Да, не видно яркого голубого неба, ведь плотный слой грозовых туч всеми силами не выпускал лазурное полотно из тисков; да, из-за этого стояла неимоверная духота, не разбавляемая холодными каплями дождя. Одним словом, парилка. Будто заперли в душевой кабинке и не собираются выпускать, пока не задохнешься от пара.       Но во всём можно найти плюсы.       Чуя важно шёл по тротуару, пока зоркий глаз бегал по витринам магазинов. Боже, сколько всего можно купить на ту немалую сумму, которую он буквально кровью и потом заработал! Дазай без слов следовал за ним, даже не скрывая тот интерес, с которым его взгляд пожирал всевозможные товары. Сладкий блинчик, мороженое или газировка? Стильные брюки, модная рубашка или сотня новых рулонов бинтов? При всём желании, он мог бы скупить всё, но мысленно он решил, что тратить деньги попусту — абсолютная глупость и нелепица, и что так поступают бестолковые дети, коим он, конечно, не являлся. Гроза города, полночный мясоруб, и потратит все деньги за первые десять минут взрослой жизни? Не-не, ни в коем случае. — Эй, Чуя! — Чего тебе? — Подари мне подарок! — Совсем поехавший?       Рыжий усмехается беззлобно, одновременно с этим доставая из кармана телефон и проверяя начисленную сумму. Наверное, если показать её кому-нибудь из тех пацанов на другой стороне улицы, которые примерно одного с ним возраста, то они, пожалуй, моментально захотят закатить шикарную вечеринку или даже выкупить целый компьютерный клуб на день.       Накахара находился в самом наилучшем расположении духа, так что, недолго помолчав, он всё-таки решил купить что-нибудь и напарнику, по типу майки с каким-нибудь тупым детским мультиком или кепки с вертушкой. Дазаю бы определенно подошло.       Он решает зайти в магазин, который внутри в разы больше и просторнее, чем казалось с улицы. Манекены, витрины, и всё вокруг увешано всевозможной одеждой. Дазай тенью прошмыгнул за ним, не желая отставать. На нём не было его привычного чёрного пальто, которое он обыкновенно набрасывал на плечи, ведь то было не по размеру; лишь белая рубашка, мятая в некоторых местах, неумело завязанный галстук и классические чёрные брюки. И так вырядился идиот, призвавший Чую «вести себя обыденно и не привлекать внимание», хотя взгляды прохожих цеплялись как раз таки за него самого.       Вообще, Накахара не особо увлекался покупкой одежды или всяких прочих ненужных, как он считал, тряпок, но именно в тот момент, когда он уже готов был развернуться и загнать к выходу, взгляд зацепился за нечто невообразимо прекрасное. Осаму видел, как у его напарника загорелись глаза, когда он, резко затормозив, направился к отделу спортивных костюмов. Боже, это… Сногсшибательная тёмно-синяя кофта с белыми рукавами, высокий воротник и манжеты, перечеркнутые двумя белыми черной полосой; тонкие облегающие… что это, лосины? брюки? не важно; а рядом, будто специально дожидаясь Чую, красуются высокие белые кеды. Юноша как стоял с открытым в восторге ртом, так и подошёл ближе, кажется, даже не моргая. Признаться, Дазай впервые видел, чтобы кого-то так впечатляла одежда. Подумаешь, просто искусно сшитые вместе лоскутки ткани, мысленно решил он, без интереса глядя вокруг себя. — Как я выгляжу? — с гордостью в голосе спросил Накахара, выскакивая из примерочной и крутясь на месте, расставив руки в стороны. — Зацени, бинт. Мне идёт? — Ты теперь абсолютно неотличим от дворовой шпаны, — беззаботно отвечает Осаму, пожимая плечами и зевая. — Обычный пацан из подворотни. — Очень смешно. — А5158 закатывает глаза, скрещивая руки на груди. Вокруг него порхают, подобно бабочкам, милые девушки в лёгких платьях, и, щебеча по-птичьи, выражают восхищение. «Вы прекрасно выглядите», «Вам очень идёт!» и так далее. Чуя не слушал их, только из уважения кивал, отвернувшись к зеркалу и оценивая свой вид. Было… действительно неплохо. Правда, трезвому размышлению мешал терпкий запах духов, витающий розовым облаком над ассистентками.       Дазай толком среагировать не успел, как напарник схватил его за плечи и подтолкнул к одному из золотых манекенов для явно не дешёвой одежды.       Чёрные штаны, но линия талии достаточно высокая, как у корсета. Бежеватая рубашка с завышенными манжетами, в комплекте с которой идёт укороченный жилет цвета слоновой кости. — Нравится? — Чуя выскакивает вперёд, кидая взгляд то на Дазая, то на великолепный костюм, и, получив неуверенный кивок, вежливо подзывает девушек, прося снять и предоставить к примерке. Потом, получая одежду в руки, с прежней силой пихает шатена к примерочной, вручая костюмчик и закрывая дверь. — У тебя пять минут, — добавляет он, желая поторопить, чтобы поскорее лицезреть на нём новую одежду.       Осаму выползает из двери неуверенно, и это, наверное, тот единственный раз, когда Чуя застал эту эмоцию на его лице. На вид — просто офигенно. Накахара подлетает к нему, вертит в разные стороны, осматривая каждый сантиметр с заботой. По Дазаю видно, что в выборе шмоток он профан, но и Чуя мастерством похвастаться не может. Он просто делает так, как читал в книгах. Проверяет, ровно ли сидит на плечах, расправляет жилетку, забавно прищуривая один глаз и складывая губы трубочкой, а потом плавно перемещает руки ему на талию, смотря, не давит ли корсет на поясе. — Почему ты, чёрт возьми, такой худой? — спрашивает он, негодуя. Хмурится даже, милашка. — Я тебя за спичкой не увижу. Ты вообще питаешься чем-нибудь?       Дазай утвердительно мычит, отворачиваясь к очень занимательной двери. Старается не дышать, ощущая даже сквозь рубашку прикосновения рук Чуи, таких нежных и холодных, как первый снег. — Врёшь ведь, — заявляет рыжий, отходя и оглядывая парня с ног до головы. Ему, если честно, очень идёт, но признаваться в этом Чуя не собирался. Он теряет мысль, так и не докончив начатое предложение. Вместо этого он уже через несколько мгновений договаривается с миловидной девушкой о цене, доставая из кармана пластиковую карточку. Дазай так и остался стоять неподвижно, всё так же, как и минуту назад, ощущая руки на своей талии. — Ты хотел подарок — получи, — с улыбкой на губах сказал Накахара, выходя из магазина с несколькими большими пакетами и вручая один из них напарнику. Тот с чистым и неподдельным удивлением несколько секунд смотрел на него, а после, улыбнувшись в ответ, принял подарок, неосознанно сжимая ручку пакета сильнее. — Топай быстрее, если не хочешь опоздать. Я читал, что в паре улиц отсюда готовят обалденные блинчики. Будем откармливать тебя, забинтованная щепка. — Он ухмыльнулся, приподнимая руки и шурша пакетами. — Но за твой счёт, естественно.       Чуя рассмеялся, широко улыбаясь и закрыв глаза. Осаму позволил и себе похихикать, правда, тихо, почти неслышно. После этого они устроились в парке, на деревянной скамье, и уминали сладкое угощение за обе щеки, болтая ни о чём с набитым ртом.       С августа по ноябрь дуэт, прозванный в кругах полиции Двойным чёрным, исчез из Йокогамы. Наступило затишье, и это заставляло трудоголиков-копов напрягать последние целые извилины, пока они пытались выяснить причину. Напрасно. Мальчишки были тогда отправлены Огаем во Францию, чтобы незаметно проникнуть в ряды тамошней мафии и разузнать про различные тактики ведения бизнеса. Японская мафия не должна отставать, так сказать, в развитии, и поэтому Мори и решил запустить цепных псов в волчью стаю, чтобы те всё разнюхали.       Чуе было просто. Имея европейскую внешность и прекрасно владея языком, он без проблем влился в основную составляющую le monde criminel du pays. Дазая пришлось выдать за немого. Он напрочь отказался заучить даже базовые фразы на французском, вот и не осталось другого выбора. Осаму сначала пререкался, мол, как я должен, по-твоему, молчать несколько месяцев подряд, а потом, поумерив пыл, согласился. «Тебе идёт молчание, когда ты не несёшь всякую хрень», — сказал тогда Накахара, усмехнувшись и даже не придавая своим словам значения. Дазай же именно из-за них и замолчал.       Весь декабрь они провели в небольшом кабинете в главном штабе мафии, заполняя документы и дописывая старые отчёты. Дазай спал на диване, накрывшись пальто, а Чуя лениво стучал пальцами по клавиатуре, потягивая кофе. Мрачная погода за окном вытягивала силы, нагоняла лень и усталость. Осаму часто болел. Немудрено. В морозные дни ходить в тонкой летней одежде было чересчур бестолковым поступком для него, как считал Накахара. Но всё равно, как только он заболевал, а это происходило сразу же на следующий день, Чуя, получив наставления от Артюра, бежал к напарнику с пакетом лекарств, насильно залечивая.       В дни болезни Дазай был упрямым. Совершенно маленький ребёнок! Он ныл, валяясь на кровати под слоем одеял, что не может дышать, в то же время отказываясь от спреев; говорил, что болит голова, при этом воротя нос от таблеток; хрипел севшим голосом, что не может и слова произнести — так сильно, видимо, болело горло, — но категорически не хотел принимать лечение. «Уходи, Чиби, — скрипящим голосом произносит он, дрожа от холода и согревая руки о горячую чашку лимонного чая. — Уходи и позволь мне спокойно умереть». Ага, разбежался. Чуя тогда, наоборот, садился ближе к нему, натягивая маску на нос, и ласково гладил по волосам, приговаривая: «Убью тебя лишь я, понял? А если сам помрёшь, оживлю и сразу же запинаю до полусмерти». Дазай не любил боль, и А5158 прекрасно это знал. Но ничего, кроме угрозы, не действовало на больного, так что приходилось.       Однажды Чуя, разозлившись, выкрикнул, что сдаст больного на лечение боссу. Тогда в глазах Дазая отразился ужас. Но эмоция, как и всегда, вмиг улетучилась. Осаму нахмурился, забился в угол кровати и подтянул одеяло повыше, укутываясь, как в кокон. Сдался, позволив напарнику позаботиться о себе.       Январь выдался противным. На дорогах гололёд, в морду не прекращает сыпаться снег, колючими иголками попадая в глаза, а они убегают на своих двоих, неудачно похитив жёлтую папку для босса. Как они знали, там был собран полный список преступлений каждого члена мафии, так что эта стопка бумаг являлась ценной уликой и, попади в руки полиции, принесла бы организации не одну смерть.       Ноги скользят, на ресницы налип снег, горло сковало холодом. Позади орёт сирена, слышен свист и крики. Дазай вжался спиной в стену, тяжело выдыхая белые облака пара. Чуя стоит рядом, крепче сжимая важный документ и готовясь в любой момент наброситься на преследователей, ему только скомандуй, и он сразу в бой. В отличие от людей, организм Объекта 5158 не выматывался так быстро, так что Накахара мог пробежать ещё несколько километров без остановки. Но он ведь не был один.       В такие противные дни Дазай был грузом. Его приходилось чуть ли не на спине тащить, чтобы не попасться. Он долго не мог прийти в себя после длительного бега, порой несколько часов неподвижно лёжа на диване в их кабинете и тяжело дыша. Чуя не мог его понять, но хотел. Для него это было необычно. Но он продолжал писать отчёт о выполненной миссии, иногда спрашивая: «Ты там норм?»       Должно быть, единственным, что они оба ненавидели до ужаса, был именно январь со своими лютыми морозами и бесплатным катком на дорогах. До всего приходилось добираться пешком, ибо на автомобиле попасть в аварию как раз плюнуть. А это ассоциировалось у Чуи не столько с ужасом и травмами, сколько с тем самым днём, когда он впервые пролил кровь. Чёртов день, застрявший в памяти, как заевшая пластинка. И что бы юноша ни делал, он буквально отовсюду ловит напоминания об этом. Ему порой даже кажется, что на ноже, несмотря на множество совершённых им убийств, всё ещё осталась кровь того мужчины, который едва не прикончил его.       И каждый раз, вспоминая о своём первом дне ада, когда он только-только самолично подписал себе смертный приговор, он смотрит на Дазая, почему-то считая, что напарник испытывает то же самое. Кто знает, может, это действительно так, но Накахара не телепат, чтобы прочесть мысли человека.       Время летело с космической скоростью. Минул февраль, оставив после себя лишь грязь на сапогах и неприятные воспоминания об убийствах. Чуя старался не смотреть, когда вскрывал очередную глотку или пробивал пулей чей-нибудь череп. Он закрывал глаза, полагаясь лишь на инстинкты, и спускал курок, хмурясь при каждом выстреле. Дазай составлял планы, продумывал стратегии. Он защищал, пусть и не сознавался, он прикрывал собой спину напарника, бездумно выпуская цепочки пуль и сражая противников. Он был рядом всегда, несмотря ни на что. Будь Чуя с ног до головы измазан в крови, без сил после очередного изматывающего задания; злился ли, колотил кого попало, желая выплеснуть душевную боль и жгучую неприязнь к себе, — Дазай всегда старался быть рядом с ним, поддерживая просто своим присутствием. Чуе это пусть и немного, но помогало. Он порой устраивал голову у Осаму на коленях, пока они оба коротали часы в своём кабинете, и шёпотом рассказывал о чём-то неважном, например, говорил о книгах, которые читал в детстве, рассказывал о средневековых принцессах и рыцарях, а Дазай слушал, не перебивая, и кивал, улыбаясь легко и непринуждённо. Ему нравился голос Чуи.

***

— Ты ведь помнишь, что сегодня за день? — спокойно спрашивает Дазай, подкладывая под себя ноги и вытягивая руки вперёд.       Его слова выдернули Накахару из раздумий, так что уже через секунду юноша не помнил, о чём думал. Вспомнившийся год, пролетевший быстро, как мимолетящая чайка, вновь канул в пучину разума, тут же забывшись.       На горизонте догорали последние лучи солнца, и кое-где, на небе, где потихоньку уже наползала тёмно-синяя ночная шаль, моргали первые звёзды. — Сегодня пятница, — отвечает Чуя, потягиваясь. Слышно, как хрустят затёкшие от неудобной позы позвонки. — А значит, впереди два дня законных выходных, — добавляет он, ставя руки по обе стороны от себя и немного откидываясь назад. — Если, конечно, босс не решит подкинуть нам какое-нибудь дело, требующее немедленного выполнения.       В голубых глазах отражается дым, поднимающийся от подорванного Двойным чёрным здания и растворяющийся над крышами портового города. — Неправильно, — с полуулыбкой произносит Дазай. — И что тогда за день сегодня?       Непринуждённый разговор, текущий легко. После напряжённого дня это самое то. Расслабить нервы позволяет лёгкий весенний ветерок, доносящий сладкий аромат цветущей сакуры. Внизу, на широкой улице, полно зевак, которых привлёк грохот от взрыва. Пускай смотрят, Чуе не жалко. Он просто будет молча наблюдать за ними сквозь приспущенные веки. — Сегодня твой день рождения, забыл? — И правда…       Чуя складывает руки за голову, ложась на бетонную крышу. Ему не холодно совсем, лишь пальцы, как всегда, отчего-то ледяные. — Скажи, Чиби, — Дазай начинает издалека, говоря тихо и будто бы неуверенно. Подбирает слова, делая паузу. — Ты умеешь любить? — К чему такой вопрос? — Он поворачивает голову, изгибая бровь. — Хотел бы я знать. — Напарник слабо усмехается, укладываясь рядом. Чёлка забавно сползает на единственный видящий глаз, когда как второй скрыт за белыми лентами бинтов.       Чуя вздыхает, прикрывая глаза. От Осаму всегда можно услышать подобную чушь. Наверное, ему просто нравится казаться странным, не хочется быть обычным серым человеком, без сердца и души, как все остальные мафиози. Но когда губ касается нечто мягкое и тёплое, А5158 вздрагивает, распахивая ресницы. Дазай совсем близко к нему, и его дыхание, глубокое и горячее, скользит по лицу. Его губы осторожно целуют Чую, будто он пробует самое вкусное на свете мороженое, а ресницы смущённо подрагивают.       А что нужно делать, когда тебя кто-то целует?..       Накахара так и остался недвижим, лишь слегка приоткрыл губы в недоумении, и Дазай, напоследок издав тихий «чмок», отстранился, устремляя взгляд прямо в лазуриты напротив. — Давай сыграем, Чуя, — говорит он шёпотом. Так тихо, что слова едва не уносит ветер, но юноша слышит его. — Давай сыграем в любовь.