Devoid of humanity

      Ночь — время Портовой мафии, время тьмы, когда она струится из всех щелей, ползёт к тебе чёрными змеями, щупальцами монстра океанских глубин. Она обволакивает, поглощает с головой, как болото, но порой выбираться просто не хочется. От тьмы веет холодом, страхом, но в то же время в ней тепло, как в объятиях матери, или как в детской колыбели, под пышным одеялом. Попав в руки — лапы — тьмы, теряешь желание куда-либо идти, что-либо делать. Ведь зачем? Когда эта вязкая чернь обвивается вокруг тела, проникает в душу, сопротивляться ей будет попросту бесполезно.       Но Чуя никогда не придавал этому особого значения. Он впустил тьму в сердце, позволяя ей течь вместе с кровью по венам. Он не думал ни о чём. Ни об убитых им днём людях, принёсших проблемы и убытки мафии, ни о том, что завтра для него может не настать — кто знает, вдруг к нему в окно однажды ворвётся киллер, нанятый по его душу, и хладнокровно вспорет ему глотку, даже не глянув на то, что перед ним ребёнок. Чуя просто открывал дверь, чтобы хоть какой-то ветерок гулял по комнате, не глядя, выключал свет и ложился спать, стараясь сразу освободить голову от шквала мыслей, до которых днём руки — ну, мозги — не доходили.       Но всё это — обычно, а сейчас он судорожно метался по кровати, впиваясь пальцами в простыни, пока чьи-то руки с каждой секундой смыкались на его шее всё сильнее и сильнее, перекрывая доступ кислорода к мозгу. Он не мог даже кричать: из горла вылетали лишь хриплые и свистящие стоны. А вокруг лишь тьма, и она поглощает, укрывает собой того, кто покусился на жизнь Накахары. В ушах шум, звон и будто бы чей-то вопль. До слуха доносятся обрывками фразы: «Оставь его!», «Пусти!», «Не трожь!». А Чуя даже шевельнуться не может: тело прижато к кровати без возможности двинуться. Больно. Нечем дышать. Всё тело горит. А перед глазами пляшут белые пятна, и Накахаре кажется, что он вот-вот ослепнет.       Внезапно хватка становится в разы крепче, и Чуя из последних сил кричит, падая во тьму и резко распахивая глаза.       Он слышит привычный щелчок выключателя, а перед ним возникает образ Артюра. У него лицо испуганное донельзя, а в руке он сжимает кухонный нож, широко раскрытыми глазами смотря на Чую. — Что случилось, mon bon? — и, не дожидаясь ответа, спешно подошёл к кровати и присел. — Плохой сон? — А… Да, наверное…       Чуя коснулся рукой шеи, чтобы ещё раз убедиться, что этот ужас ему только приснился. Кожа до сих пор словно горела от удушья, но он мотнул головой и зажмурился, стараясь стереть из памяти кошмар. — Что тебе снилось, солнце? Отчего ты плачешь? — Я не…       По щекам действительно текли слёзы. Горячие, обжигающие. В этот момент захотелось просто зарыться под одеяло с головой и сидеть там, не вылезая, пока не наступит утро. — Я не помню, — с судорожным выдохом ответил Чуя, запуская пальцы в спутавшиеся кудри и оттягивая у корней, чтобы хоть как-то привести сознание в порядок. Конечно, он соврал. Он прекрасно помнил всё в мельчайших подробностях, а шея до сих пор была будто бы сжата. Будто это был вовсе не сон.       Он даже не заметил, как тёплые ладони Рембо провели по его щекам, стирая мокрые дорожки, а после он прижал Чую к себе, осторожно провёл рукой по спине и поцеловал в рыжую макушку. — Чш-чш-чш, всё хорошо, — тихо шептал он, не выпуская из объятий. — Это всего лишь плохой сон. Не волнуйся, всё в порядке. — Хмпф, пусти, пожалуйста, — Чуя лениво попробовал вырваться, но это так, из гордости, — мне ведь не пять лет…       Артюр с лёгкой улыбкой отстранился, пригладил торчащие во все стороны пряди и ещё раз чмокнул в лоб. Одарив добрым взглядом, направился к двери, но стоило потянуться к выключателю, как А5158 негромко произнёс: — Оставь… Мне так спокойнее будет.       Рембо лишь приподнял уголки губ и вышел из комнаты. Свет не выключил. Чуя дрожаще выдохнул и сел, подтянув ноги к груди. Спать совершенно расхотелось. Но тут Артюр вновь показался на пороге, держа в руках ночник в форме попугая. На вопросительный взгляд со стороны мальчика он ответил молчаливым кивком. — Так будет лучше, согласен? — ласково спросил он, подходя к розетке у стола и подключая шнур.       Вяло усмехнувшись, Накахара мог только улыбнуться и кивнуть, опустив взгляд. «Да уж, дожили…» — пронеслось в голове. Но, признаться, он был рад. Ночник, когда они погасили свет, не был слишком ярким, не резал глаза и даже создавал некую атмосферу спокойствия. После того, как Рембо ушёл, напоследок пожелав добрых снов, Чуя ещё долго сидел на кровати, погруженный в мысли.

***

      Пускай прошёл год с того самого дня, когда единственное, чего желал А5158, — исчезнуть желательно навсегда, спрятавшись под одеялом, и ждать лишь первых утренних лучей, но кошмары Чую не покинули. Совсем. Поначалу он просыпался каждую ночь от ощущения, что по разбитому виску стекает капля крови, хотя на самом деле это было лишь пёрышко, выскочившее из подушки, чувства, что за ним непрерывно наблюдают из самого тёмного угла комнаты, направив в голову пистолет. Потом ужасы стали приходить реже. Он просто закусывал губу, утыкался лицом в подушку, лишь бы Поль или, не дай бог, Артюр не услышал судорожных всхлипов среди ночи. Чуе казалось, что он слышал дыхание преследователей, ощущал холодное касание лезвия — но нет, всё лишь сон и не более. Поутру он старался стереть из воспоминаний всё то, что привиделось в темноте (хотя ночник исправно светил), а после шёл в главный штаб, не удосуживаясь позавтракать. Перехватывал где-нибудь по дороге булочку или горячий кофе — и всё, Накахара-сан готов к службе. Со стороны, наверное, прохожим казалось, что Чуя — не более, чем простой школьник, прогуливающий уроки. На улице почти лето, тепло, первые лучи солнца пригревают, а рыжие кудри золотом наливаются. Хочется улыбнуться, и Чуя улыбается, даже, бывает, кивает цветам на клумбах. А почему бы и нет, собственно? Ему, чёрт возьми, семнадцать, и он должен гулять днями напролет, а не глотки резать.       И не только он так думал. Вечерами, бывало, он подолгу засиживался в офисе, перебирая стопки невероятно важных по словам Босса бумаг, глядел себе на апельсиновое солнце, исчезающее в пучине морской, а потом переводил взгляд на дверь, где в проёме стоял Дазай, с обыкновенно растрепанными волосами и небрежно заправленной в брюки рубашкой. «— Чего тебе? — Да погулять позвать пришёл, идём? — Идём», — и на этом разговор кончался. Бумаги в сторону, настольную лампу — «чик» выключателем, а шариковая ручка метким броском отправлялась в стаканчик. Зачем тухнуть в офисе, на чёрт-знает-каком этаже, когда можно, например, сбросить напарника в фонтан в близлежащем парке. Заманчиво, впрочем, как и всегда, и Накахара никогда не отказывал себе в этом.       Как-то раз они, уставшие после очередной зачистки, едва ли не ползком добирались до штаба, потому что это было единственное близкое место, где можно просто упасть лицом вниз на диван и проспать до самого утра. Солнце только недавно утонуло за линией горизонта, а Йокогаму окутал вечерний лиловый туман. Люди вокруг куда-то спешили, толкались, но мальчикам, честно, до лампочки было. Дазай едва ноги волочил, повиснув у напарника на плече, а Чуя, пыхтя и ворча под нос, через «не хочу» помогал идти, хотя сам был готов сложиться карточным домиком. — Чуя-чи, мне холодно.       Отчасти Осаму не выдумывал: ветер пронизывал до костей, а они одеты в лёгкие деловые костюмы. — Ну, знаешь, — А5158 задумался, приложив палец к губам, — наверное, я, как твой парень, должен предложить тебе свой пиджак, — а потом, помолчав, добавил: — Но если я отдам тебе его, то замёрзну сам.       Дазай тогда тихо рассмеялся, незаметно прижимаясь сильнее к Чуе, ведь так теплее и куда приятнее.       А однажды Осаму притащил в их с Накахарой общий кабинет кота. Лохматого какого-то, рыжего в полосочку, с жёлто-зелёными глазами. На вопрос, откуда он его взял, ответил, мол, кот сам за ним увязался, он его даже не кыс-кыскал. Естественно, выгонять они его не стали. Чуя устроил ему лежанку из своего плаща, Дазай неизвестно откуда принёс миску с водой и с кормом, и всё бы ничего, вот только было одно «но»: котик-то уличный и, стало быть, грязный-блохастый. Надо простирнуть. Дазай это сразу смекнул и поэтому предупредил, что в его квартирке воду отключили и что ванная сто лет как засорена. Чуя сначала не понял, к чему то было сказано, но когда до него дошло… Одним словом: кое-кто получил звонкий подзатыльник.       Пока Артюр и Поль были на работе, точнее, коротали часы, сидя в офисе за документацией: подходил конец полугодия, и Босс со всех требовал отчёты о проделанном, мальчики в это время пробрались в их квартиру (точнее, они полностью легально зашли через дверь, которую открыли совершенно обычным ключом, и, вообще-то, Чуя домой вернулся, так что когда хочет, тогда и приходит). Кота пронесли на руках и, сбросив с себя верхнюю одежду, тотчас отправились в ванную. Достали шампунь (самый душистый, принадлежащий Чуе), набрали тёплой воды. А потом поднялся дикий крик. Накахара кричал на Дазая, Дазай — на Накахару, а кот — просто так, или, наверное, потому что до чёртиков не любил водные процедуры. В ход пошли клыки и когти, Чуя рычал, Осаму дул на появляющиеся мыльные пузыри. Спустя полчаса ад закончился, но началась его вторая фаза: сушка бедной зверушки феном.       В тот день Двойной чёрный чудом выжил. Это, конечно, жуткое преувеличение, но мальчики считали именно так. Но зато, когда уставшие Поль с Артюром вернулись домой, к ним навстречу вместо мальчишек с предупреждающим рычанием выскочил кот, вздыбившись и распушив хвост. Вопросов было много, но, в конце концов, Арахабаки — так они назвали кота — остался жить с ними, а Дазай с замазанными зелёнкой руками ускользнул в дверь, лишь бы не получить по шее.       Был ещё случай, после которого Чуя на всю жизнь уяснил: он и алкоголь просто несовместимы. Узнал он это, к великому сожалению и вечно преследующему стыду, от Артюра. Точнее, от Верлена, который услышал историю от Рембо. Он тогда долго-долго смеялся. — Представь себе, — рассказывал Артюр. — Поднимаюсь по лестнице домой, после двухдневного отсутствия, а сердце так и стучит, будто предчувствует, что что-то не так. Поворачиваю ключ — дверь не заперта, хотя обычно, ты знаешь, закрываю на три оборота. Осторожно захожу, осматриваюсь. Вроде, думаю, ничего не тронуто. Потом вдруг вспоминаю, что Чуя накануне вечером звонил и говорил, что у них с Дазаем rendez-vous, а пойти некуда, мол, везде побывали и везде скучно. И что-то в голове щёлкает. Захожу в его спальню и… Oh mon Dieu! Тело далеко не трезвого Чуи лежит наполовину на кровати, наполовину на полу, в полуспущенных трусах, а на спине огромная надпись помадой: «не встал!!!». И это ладно, но где помаду взяли? Надеюсь, не у Коё-сан утащили!       Поль, в отличие от Рембо, разразился диким смехом и чуть не упал со стула. И, право, если б в этот момент у него была вода во рту, он бы с невероятным напором выплюнул её.       Теперь, стоит Чуе хоть намекнуть на алкоголь и помаду, он тут же заливается краской и начинает кричать что-то вроде «не было такого!». А Дазай, который в такие моменты обязательно оказывается неподалёку и не сдерживает смех, непременно получает ставшие привычными подзатыльники.       Но кроме курьёзных случаев были и… Мягко говоря, нехорошие.       После очередного кошмара Чуя проснулся средь ночи снова с криком, но на этот раз рядом не было никого, кроме напарника: они оба заснули в офисе, сил добраться домой попросту не хватило. За окном с тройной силой лил дождь, шипел, как пробуждающийся демон, и это в сто раз хуже, чем его привычный стук по крыше. На пятьдесят-каком-то этаже высотки ни о каких крышах и речи не шло, тем более, что главное здание мафии выглядело как идеально ровный параллелепипед с кое-где выступающими форточками окон.       В мгновенье кабинет озарила молния, и Чуя поклясться готов, что в воцарившемся на миг белизне на него с ножом в руках бросился неизвестный в чёрном.       Дазай тогда проснулся и сам, тут же с нескрываемым волнением включая свет. Никого, естественно, не было, лишь за окном белые вспышки и гром разрывали небо. — Чибикко боится грозы? — совершенно беззлобно, без тени насмешки спросил он, когда напарник резко прильнул к нему, стиснул в объятиях и уткнулся лицом в грудь. Чуя… дрожал. Сильно. — Не отпускай, прошу, — едва слышно прошептал он, сжимая руки за его спиной сильнее. — Здесь кто-то есть, есть… Я чувствую… Он идёт за мной… Каждый день, Дазай… — Никого там нет, — растерянно произнёс Осаму, аккуратно опуская руку на вздрагивающую макушку и проводя по персиковым локонам. — Хочешь, я не буду спать, чтобы защитить тебя? — Нет, не стоит, — буркнул А5158, бодая его головой и мыча что-то невнятное. Дазай потрепал его по голове и утянул за собой, специально перекладывая его к спинке дивана, как маленького ребёнка, который может во сне упасть. Холодные пальцы немного неловко сомкнулись на его спине, и тогда Осаму затаил дыхание, лишь бы дать напарнику заснуть.       И Чуя правда заснул, ощутив некую безопасность в такой близости. Они проспали так до утра, пока не настало время возвращаться к работе. Вот только Дазай и глазу не сомкнул, верно охраняя сон Накахары. Просто, вдруг ему не привиделось?..       Страшные и, что самое интересное, странные сны не покинули Чую даже когда ему исполнилось восемнадцать. Казалось бы, преодолён ещё один порог на пути к совершеннолетию, ещё один жизненный этап пройден и настало время, когда застревает между детством и взрослым миром. Но день за днём (хотя случались и небольшие передышки) к нему во сне являлись непонятные образы. Что-то отдалённо знакомое, но в то же время чудовищно неизвестное и пугающее. Он часто видел образы двух людей: невысокой женщины с пламенно-рыжими волосами и лучезарной улыбкой и размытый силуэт мужчины, но у обоих не было видно лиц. Будто воспоминание, пробивающееся сквозь пелену прошлого.       Он часто видел их играющими с ребенком. Маленьким, тоненьким, как соломинка, и с персиковыми волосами. Он до ужаса напоминал Чуе самого себя. Словно откуда-то издалека доносились обрывки их фраз, его — или не его? — смех, веселые подбадривания. Ему часто снилось бескрайнее подсолнечное поле, будто бы золотом налитое, и то, как в зарослях высоких колючих стеблей, под золотыми цветами, резвился тот самый мальчишка. Ему снилось бесконечное множество цветов, самых разных, и простирающиеся до самого горизонта пёстрые луга. Трава по пояс, венок в волосах, тёплый летний ветер… Он не должен был ощущать это, ведь, по факту, видение было лишь сном, но странным, до дрожи пугающим сном. Он всегда наблюдал за происходящим со стороны. Бегал рядом с мальчишкой, вместе с ним же слушал наставления двоих взрослых, но всё казалось до боли реалистичным. Как дежавю. Будто он действительно был там и переживал всё то, что теперь ему снится, а сейчас воспоминания просто стёрлись.       Чуя слишком много думал об этом, и голова к вечеру становилась неимоверно тяжёлой. Все мысли от рассвета до заката занимали только эти грёбаные сны, и ничего больше. Дазай как-то даже пробовал спросить, что не так с его Чиби, но получал лишь грозный фырк и отмахивание рукой а-ля «не твоё дело». Но Дазай не был бы собой, если бы молча согласился, забыл да забил. Незаметно он и сам присоединился к раздумьям, которые, кажется, даже не собирались прекращаться. Он сам брался писать отчёты, пока Чуя с пустым взглядом созерцал потолок в их кабинете, бесцельно валяясь на диване часами напролёт. Появлялось ощущение, что, если его вдруг прервать, он обратится ядовитой змеёй и покажет зубы, гневно шипя. И Дазай не трогал его. Просто молча подключался к мыслительному процессу, размышляя над новым сном, которым напарник с ним поделился.       И однажды его осенило. Точнее, он просто заплыл в ту часть океана мыслей, о которой даже не думал. — А что, если Чуя человек?       Чуя тогда с дивана чуть не упал. Выпрямился на руках, злобно и одновременно с непониманием глянул на Осаму. — Ну, подумай, — начал Дазай. — Просто подумай. Что, если твои сны и правда воспоминания, а тебе стёрли память? Или ты головой в детстве ударился и позабыл всё? Ну подумай! Ведь звучит вполне правдоподобно! Первое твоё воспоминание — тот день, когда ты появился в лаборатории. А что было до этого, м? — А мне откуда знать? — А5158 приподнял бровь, усевшись ровно и скрестив руки на груди. — Во-от! А во снах ты видишь маленького себя, верно? Ну, мальчишку, который на тебя мелкого похож. Всё сходится! Когда ты появился, тебе было семь, ну, или восемь лет. Твоей версии из сна было столько же, и более старшего его во снах ты не видел. Ну подумай! — Хочешь сказать, что… Мне стёрли память и отправили в лабораторию? — Я с этого и начал, Чуя, — Дазай гордо выдохнул, задрав слегка голову. Умник какой нашёлся. — Хорошо. — Накахара потёр пальцами переносицу, зажмурившись и пытаясь осмыслить услышанное. — Но как проверить твою догадку? — Глупый-глупый, — шатен вдруг рассмеялся, прикрывая глаза рукой. — Вся информация о тебе хранится у Босса, в папке, с которой ты переступил порог мафии. Я наблюдал за тобой через камеры, так что знаю о каждом твоём шаге в тот день. Но до многого догадывался сам. — Подожди, притормози, — Чуя шумно выдохнул, сгорбившись и опустив руки меж ног. — Нам документ не достать по-любому. Кабинет Босса — самое охраняемое место в здании. — А кто сказал, что я не знаю, как и когда в него пробраться?

***

      Когда в сердце зарождается надежда, в животе будто цветы распускаются. Всю следующую неделю Чуя был сам не свой: напевал под нос незамысловатые мелодии, вставал чуть ли не за час до рассвета, завтракал дома, под приятно удивлённые взгляды Артюра и Поля мыл посуду и готовил кофе с улыбкой на лице. «Уж не влюбился ли?» — подумали они однажды, а потом, вспомнив о Дазае, который, вроде как, числится парнем их воспитанника, вместе рассмеялись.       Хотя, отчасти, они были правы. Чуя действительно влюбился. Но не в кого-то, а в чувство. Этот приятный трепет в сердце, когда, наконец, появилась возможность узнать правду, схватить её за хвост и никогда больше не отпускать. Он только этими мыслями и жил.       Что значит быть человеком? Это значит жить в этом мире, а не в ином, и быть способным любить, защищать и уважать других людей. А если быть человеком — это значит уметь прощать, то в том мире, где он живёт, это умение нужно в первую очередь себе. Потому что только человек, который способен на всепрощение, может быть по-настоящему добрым. Даже если он — убийца. В человеке сочетаются все качества: умение любить, дружить, сострадать. Только человек может мыслить, чувствовать, переживать. Он может понимать другого человека, сочувствовать, сопереживать. Так почему Чуя не может посчитать себя в полной мере человеком? Ведь все эти чувства ему не чужды. Он много думал, но в конечном итоге пришёл к выводу, что между ним и Дазаем огромное множество общего. Это ли не делает его человеком? Потому что будь он ненастоящим, искусственным, как бы он познал саму суть человеческой души?..       «Ладно, достаточно мозгового штурма, — думал Чуя, стараясь дышать медленно и глубоко, чтобы сердце притормозило слегка и не притворялось бегущим от стаи голодных собак. Сейчас он, в три ночи, поднимается на лифте к самому последнему этажу штаб-квартиры мафии, нервно сжимая спрятанные в карманах руки в кулаки. — Дазай уже должен быть на месте. А что, если не пришёл? Обманул? Или его пинками выгнали вон…»       Когда дверь с почти неслышным скрипом открылась, он на носочках ступил на ковёр, воровато озираясь по сторонам. Охраны не было на всём этаже. С трёх до пяти ночи они покидали свой пост и никто не сменял их. В это время всё равно никому в голову не взбредёт вламываться в кабинет Босса, верно?       Когда с другой стороны длинного коридора послышались приближающиеся шаги, Чуя словил микроинфаркт, а по спине пробежали мурашки. Он молниеносно шмыгнул в тень, прижался к стене, но когда этот кто-то оказался совсем близко, Накахара судорожно выдохнул, хватаясь за сердце. — Дазай, твою мать! — И тебе приветик.       Они говорили тихо, точнее, шипели друг на друга, как две змеюги. Даже если охрана временно отсутствует, не факт, что отключенные Дазаем камеры действительно не работают. Сигнал о их нестабильности наверняка отправился во все нужные точки, и совсем скоро на место прибудут отвечающие за камеры наблюдения личности.       Надо торопиться.       Дазай на скорую руку вскрыл замок, ручка щёлкнула, и они чёрными тенями проскользнули в кабинет. Если бы не рыжие волосы Чуи, они оба могли бы запросто слиться с чернотой всего здания. В любом случае, сейчас им не до этого. Когда в венах кипит адреналин и страх быть пойманными, когда сердце неистово бьётся о клетку рёбер, единственное, что их волнует, — скорость движений и слаженность. — Проверь ящики стола, — шикнул Чуя, пока сам уже ворошил содержимое шкафа у стены. Осаму молча повиновался. Не время сейчас выяснять, кто кем командует, и он это отлично понимал.       Чёрная папка обнаружилась Дазаем практически сразу. Такое ощущение, что её специально положили на самое видное место, чтобы не было проблем с поиском. Немного — хотя, слишком — подозрительно, но ярко-красная наклейка «засекречено. А5158» давала понять, что это именно то, что нужно. Стоило, конечно, проверить, действительно ли нужные документы внутри, но времени не оставалось. Лучше убраться с места преступления как можно раньше, чтобы избежать нежелательных форс-мажоров. Это они и сделали.       Чуя быстро вернул все бумаги так, как они первоначально лежали, Дазай захлопнул все ящики, и они пулей вылетели из кабинета, не забыв закрыть дверь. Дышать становилось тяжелее, и это вполне нормально, ведь минуту назад они совершили самое ужасное преступление. Это вам не убийство, где всё, можно сказать, законно для мафии. Это наглое вторжение на неприкосновенную территорию, нарушение личного пространства и полная потеря уважения к главенствующему. За такое полагается казнь. Они оба это прекрасно знают, но желание дотянуться до истины сильнее страха смерти. Боже, да они каждый день на волоске от гибели, так что это, своего рода, рутина: чувствовать дыхание Костлявой за спиной, слышать шорох мантии самой Смерти… Они привыкли, правда, но сейчас в венах играет страх. Потому что одно дело — умереть в перестрелке, когда пуля пробьёт череп и размажет мозг по асфальту, а другое — когда тебя заставят закусить бордюр, мощным ударом по затылку разобьют кости черепа, челюсти, а потом, в страшной агонии, выпустят три пули в грудь, чтобы смерть была наиболее ужасной и жестокой.       Так что сейчас, когда Двойной чёрный уже был в нескольких километрах от штаба, они позволили себе выдохнуть. Изнуряющий бег забрал все силы, и не оставалось ничего, кроме как рухнуть на скамейку в парке и запрокинуть голову к небу, на чёрном полотне которого не видать ни звёзды. Дазай тяжело и обрывисто дышал, безвольно раскинув руки по обе стороны от себя, а Чуя, сгорбившись, сжимал пальцами края чёрной папки. — Получилось, чёрт возьми. У нас получилось!