Devoid of humanity

      Кровь тонкой струёй стекает вниз по виску, тянется красная полоска, каплями срываясь с подбородка. На белоснежной раковине бутон за бутоном распускаются алые цветы. Чуя плотнее впивается зубами себе в руку, рвано дыша и не сдерживая слёз. А зачем? Их ведь всё равно никто не увидит: и Артюр, и Поль на работе, вызваны на ковёр к Боссу. Должно быть, что-то ужасно важное и секретное, что лучше не передавать как-либо, кроме из уст в уста.       Он уже достаточно кричал в подушку, даже голос сорвал. Бездумно рвал волосы, царапал руки.       Надежды не оправдались.       В документе чёрным по белому написано, что Чуя — не человек.       Теперь уже не осталось сомнений в этом. Многие факты указывали на искусственное происхождение. Тюя, его оригинал, скончался десять лет назад, и из-за этого его копии позволили сделать первый вздох. Все отчёты о проводимых над настоящим мальчиком экспериментах были перечеркнуты красной печатью: «объект мёртв». Потом были вложены записи о Чуе, точные даты его маленьких достижений, как, например, «сделал первые шаги», «осознанно составил предложение», «научился читать» и тому подобное. Прикреплялись его еженедельные жизненные показатели типа частоты сердечных сокращений, давления, температуры. Также были выписаны основные отличия оригинала от копии. У Тюи на лбу, над правой бровью, красовался шрам, на шее — тёмная родинка, а на щеках — россыпь веснушек. Кожа Чуи была абсолютно чиста, и, к тому же, в несколько раз бледнее. Чёртова фарфоровая кукла. У Тюи в глазах был блеск, искра жизни, и это было видно даже на фотографиях к его досье, когда как глаза Чуи — пустые ледышки, зияющие чёрные дыры в бесконечном замёрзшем озере.       «Ты просто подделка», — шипело отражение, мертвыми глазами впиваясь прямо ему в душу.       «Твоё сердце бьётся вместо другого, вместо него», — звенело в ушах, пока Чуя на трясущихся ногах сползал вниз по стене, без сил падая на кафель.       «Это должен был быть он, а ты занял его место», — крутилось в голове, и перед глазами плясали разноцветные пятна, а к горлу подступала тошнота. — Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь! — Чуя шептал как в бреду, глядя в пустоту перед собой. Свет от ламп в ванной исказился, сделался будто фиолетовым, и под его струями в дрожащих руках неестественно сверкало окровавленное лезвие. По виску продолжала литься кровь. — Я человек, человек, человек.!       Он пытался воссоздать шрам. Провёл часы перед зеркалом, почти без передышек распарывая кожу над правой бровью. Словно наличие белой полосы хоть как-то приблизит его существо к человечности. Но он её лишён от рождения. В конце концов, он был создан необычайно сильным существом, чтобы идеально вписывался в атмосферу вечных перестрелок, которая царит в мафии. Он был создан для мафии.       Чуя, нет, А5158 изначально знал, кем являлся, но всё равно продолжал верить в то, что он — человек. Ведь к чему были все те сны, где якобы он в детстве? Это же не могли быть просто галлюцинации, фантазии уставшего мозга. Этого просто не могло быть! А как же бескрайние поля подсолнухов, цветущие луга и мужчина с женщиной, что всегда были с ним — точнее, не с ним — рядом? Получается, разум просто проиллюстрировал его самые сокровенные мечты?..       Возможно. Всё в этом чёртовом мире возможно. Но он до последнего верил, всей душой чувствовал, что он — человек, а не кукла, созданная для баловства. Но даже вера в то, что он настоящий, не перечеркнула суть его существования. Он — инструмент, созданный, чтобы быть использованным, и не важно, кем. Чуя сломается — его выкинут, заменят на более крепкую модель, а что будет с ним, никого никогда не будет интересовать.       И сколько бы он ни прилагал усилий, сколько своей крови ни проливал — всё тщетно. Его мерзкое тело было создано специально для поля боя, и раны затягиваются в десятки раз быстрее, чем у нормальных, естественно рождённых людей.       А5158 не знал, точнее, не понимал, как оказался перед квартирой напарника. Не помнил, как постучал в дверь и как ему открыл Дазай с видными синяками под глазами от, видимо, бессонной ночи. Чуя даже кровь, кажется, не смыл, так и пришёл с красными ручьями на лице. А Осаму будто и не удивился. Его пустой взгляд, поджатые губы и будто бы понимание, читающееся в движениях. — Помоги, прошу, — дрожащим голосом взмолился Чуя, бессильно падая на него и попадая в кольцо рук. Ладони Дазая огладили по спине нежно, но с нажимом, пальцы зарылись в мутно-рыжую копну, а губы осторожно коснулись окровавленного лба, невесомо целуя.       Вот это вот всё — вина Дазая, и лишь его одного. Если бы не его мысль тогда, в тот злополучный день, неделю назад, то сейчас Чуя бы улыбался, как и раньше. Его глаза горели бы энтузиазмом, в крови, как всегда, играл бы азарт, а в голосе звенела бы жажда жизни, новых эмоций, ощущений. Он бы бросался с пламенными объятиями на Дазая, горячо целовался, был бы искренне рад самой простой вещи, как, например, новый раскрывшийся цветочек на клумбе. А сейчас…       Сейчас в руках Дазая — полностью разрушенное создание, осколки фарфоровой куклы, что разбилась вдребезги. И всё из-за него. Его Чуя, его любовь и единственный просвет в кромешной тьме — гаснет всё стремительнее, секунда за секундой. А он просто стоит и бездействует, лишь сжимая в пальцах рубашку парня. Он не понимает, что должен сделать. «Помоги, прошу», — эхом отдаётся в голове, но как он поможет? Он без малейшего понятия, что должен сделать, чтобы человеку — чёрт, то есть, не-человеку — стало лучше. Он в поддержке полный ноль.       Вина поглощает с головой. Это чувство… Оно как нож, который режет тебя изнутри. Ты не можешь дышать, ты не можешь чувствовать. Ты не можешь жить. Это чувство просто невыносимо. А самое ужасное, что ты знаешь, что натворил. Знаешь, что всему виною — твои поступки. Но не можешь помочь. Потому что память уже не стереть, а время не повернуть вспять.       Чуя, кажется, отрубился. Дазай понял это по тому, как ослабла его хватка на плечах и как тело начало потихоньку сползать на пол. Он едва успел подхватить напарника, чтобы тот не расшиб череп о пол. Осаму осторожно оттащил его до своей кровати, немного пыльной и с рваными простынями, но всё же. Уложил, легонько коснулся губами его рта — это как успокоительное для того, на кого обычные лекарства уже не действуют.       Он неслышно ушёл в ванную. Долго стоял у раковины, глядя, как вода воронкой исчезает в трубе, противно булькая. На зеркало он уже давно не поднимал взгляда. Просто некуда. На стене остались лишь осколки, и в них лицо Дазая выглядит ещё более ужасным, чем он видел себя раньше. И оно разбито уже давно. Потому что Дазай как-то начал загоняться в истерике, крича в пустоту отражения своих глаз за стеклом: «Почему я всегда притворяюсь кем-то? Какой я настоящий? Человек ли я вообще?», а потом просто не выдержал атмосферы и разбил зеркало, осколками калеча себе руки.       Бесполезный. Бессердечный. Бесчеловечный. И в каждом осколке зеркала отражение твердило что-то своё, и всегда мерзкое, липкое, будто струящееся из самых глубин его чёрного сердца. Дазай всю жизнь ненавидел зеркала, старался их избегать, но… каково теперь Чуе из-за него? Ведь теперь он, несомненно, видит в своём отражении не самого себя, а Тюю, маленького голубоглазого мальчика, который стучит по стеклу и просит поменяться местами хотя бы на немножко.       Осаму до боли закусывает губу. Что же он наделал… Он всегда терял то, что любил, будь то какая-нибудь игрушка или существовавший в незапамятные времена смысл его жизни. Но теперь он лишил самого дорогого не только себя. Чуя теперь не станет прежним. Он станет точь в точь как Дазай: холодным, мертвым внутри, с глазами-стекляшками.       Он станет… настоящим инструментом мафии, каким изначально задумывался. А крохотную надежду на счастье, сокровенное желание Дазай просто разбил вдребезги о реальность. Зачем, зачем он только додумался выкрасть тот документ? Ведь никто бы даже не вспомнил об этой папке. А теперь, когда всё обернулось худшим образом, он чувствует себя самым мерзким существом на свете. Вот так взять и разрушить чью-то жизнь своими догадками — о, это он умеет, в этом он спец.       Глаза метнулись к полочке над ванной. Там, в уголке, Осаму прятал лезвия (должно быть, от самого себя, но он это не знал точно). Рука по инерции потянулась туда, но он быстро остановился и встряхнул головой, приводя себя в мысли. Сейчас он нужен Чуе, и ему искренне жаль, правда, что всё так вышло. Но он должен, обязан всё исправить или хотя бы попытаться. Ведь если склеить осколки фарфоровой куклы, может, она ещё будет выглядеть, как прежде?       С такими мыслями он покидает ванную, взяв с собой небольшой таз с тёплой водой и чистое полотенце, чтобы стереть кровь с лица Чуи и взглянуть, наконец, на его неумелое творение.       Влажная ткань быстро превратила окровавленную кожу в фарфор, снова нет ни одной капельки, что портила всю аристократическую бледность. Над бровью виднелась тоненькая, почти незаметная царапина. «Что ж, раз Чуя так хочет воссоздать шрам… похимичим», — Дазай устало вдохнул и выдохнул, поднимаясь и направляясь на кухню за чем-то, о чём знает только он один.

***

      А5158 проснулся только к вечеру. Прохрипел что-то вроде «сколько я, блять, тут провалялся», а потом коснулся лба, нащупывая корочку запекшейся крови. Неприятно саднило. — С пробуждением, — негромко произнёс Дазай, который, как оказалось, всё время сидел на полу, положив голову на сложенные на кровати руки у его лица. — Ты выспался? — Не думаю, — Накахара с трудом поднялся, сдавленно простонав: голова болела просто нестерпимо. — Такое ощущение, что по мне грузовик несколько раз прошёлся. — Тогда бы ты был плоским, как лист бумаги, не правда ли? — Даза-ай. — А что? Это ведь правда. — Осаму шутливо улыбнулся, целуя его в губы. Просто так, захотелось. А Чуя не стал вырываться. Он притянул парня поближе, заставляя сесть к себе на колени, раскинув ноги по обе стороны, и по-собственнически приподнял его рубашку, проникая под неё ледяными руками и оглаживая бока. Он прекрасно знал, что такой контраст холодного и горячего Дазай просто до одури любил. И это так.       Осаму рвано выдохнул в поцелуй, немного ёрзая, и сам обвил руками шею партнёра, притягивая ещё и ещё ближе. Его начинало потряхивать от накатившей волны страсти.       «Что я, чёрт возьми, делаю…» — думал Чуя, едва держась на грани здравого смысла и сумасшествия. Ему казалось, что он творит что-то неправильное. Дазай на его коленях, кажется, тихо скулит от недостатка внимания, пусть даже их губы плотно сомкнуты друг на друге. Что происходит, почему он вообще такой… А в глазах мутнеет, пока пульсирующая боль медленно будто бы стекает вниз, прямо на место пореза над бровью. Он чувствует теперь жгучий дискомфорт, то, как больно тянет кожу, стоит хоть чуточку напрячься. Рана не затянулась так же быстро, как и сотню раз до этого? Что за хрень.       Накахара, наконец, отстраняется, шумно выдохнув. Дазай напротив него весь красный, дышит поверхностно и очень быстро. Бинты на его лице размотались и, о, чёрт, таким он выглядит просто обалденно. Он падает спиной рядом, на кровать, устало положив руку на лоб, словно бы пытаясь защититься от лишних взглядов. Но в то же время губы шепчут: — Тебе всё можно, Чу-уя.       А в глазах читается расслабленность и доверие. Он смотрит лишь в голубые глаза напротив, не моргая, а рука медленно переплетает пальцы с рукой Чуи, притягивая всё ближе и ближе. Дазай целует его в костяшки, своими шершавыми, обкусанными до крови губами, и это приземляет, заставляет спуститься с небес и протрезветь. Чуя глядит на него в ответ с непониманием, даже растерянностью. Ему кажется, что сердце в этот момент вообще перестаёт биться от волнения. Ту мимолётную страсть, огненный порыв как водой смыло. А ведь какая-то часть его души желала сорвать всю одежду с Осаму, прижать к какой-нибудь плоской поверхности и отдаться животным инстинктам.       Сейчас в глазах Чуи — только страх, взявшийся из ниоткуда, и неуверенность в своих действиях. Ведь ему правда можно? Правда же?.. Пальцы подрагивают, когда он осторожно подносит обе руки к лицу парня и медленно, слой за слоем, разматывает бинты, зачем-то зажмурившись. А вдруг там всего лишь пустая глазница? Зияющая чёрная дыра, от вида которой А5158 упадёт в обморок? Или там ужасный шрам, перечеркивающий даже зрачок? Или страшный медицинский шов, идущий через всю голову?..       Но Дазай смотрит с неподдельной нежностью и так и говорит без слов: «Ну же, не бойся». И Чуя, пусть и закрыл глаза, на себе этот взгляд чувствует. Поэтому он откладывает бинты в сторону и нерешительно открывает глаза, поджимая губы. И видит…       …Ничего необычного. Это такой же прекрасный глаз, как и другой, вполне себе здоровый, с той изюминкой, морозным блеском, что присущ только Дазаю. Вот только разница в цветах. — Ого… У тебя гетерохромия? — Представь себе, — Дазай усмехается, моргая своими длинными ресницами.       Второй глаз, столько лет скрывавшийся под слоем бинтов, совершенно не ужасный, не изуродован шрамом, полностью зрячий. Вот только левый глубокого коньячного оттенка, даже порой с алым отблеском, а радужка правого — золотистый янтарь с зеленоватыми вкраплениями. — Уродство, да? — Осаму вздыхает, отводя взгляд к окну. За прозрачными шторами виднеется восходящий диск луны. — Мори всегда говорил, что это мерзко и ужасно некрасиво. Люди при разговоре постоянно пялились, теряя суть диалога. Да и я сам вижу, что это странно, — он грустно улыбается, сжимая в кулак снятые бинты. — Это неправда! Нашёл, кого слушать! — Чуя быстро подполз к нему, обхватывая руками лицо и поворачивая на себя. — Посмотри на меня, 'Саму. Ты очень красивый. Ты. Прекрасен. Слышишь? Настолько красивый, что я сожрать тебя готов, если ты будешь в этом сомневаться. Не позволю тебе обижать то, что я люблю больше всего на свете. Окей? — Я не достоин всего того, что ты делаешь для меня, Чуя. — Каждый человек достоин любви. — Нет. — Что? — Ты ошибся. Каждое живое существо, не только человек, всё, что дышит, имеет право любить и быть любимым.       Они смотрят друг другу в глаза какое-то время. Не моргают, не отводят взглядов. А потом безмолвно сокращают сантиметры, их разделявшие, и сливаются в нежном поцелуе. Просто потому, что могут себе позволить это.

***

      Чуя после того дня буквально увядал на глазах. Впал в депрессию, подхватил где-то болезнь, что температура неделями держалась под сорок, а голос пропал, оставив от себя лишь жалкое шипение и хрип. Он взял больничный, но даже после выздоровления не вышел на работу. Дазая он запрещал пускать в дом. «Он и так полудохлый ходит, я могу заразить его», — писал он на листочке, потому что говорить возможности не было. Артюр вздыхал днями и ночами над практически своим ребёнком, Поль проводил часы у плиты, готовя разные лечебные супы по рецептам из интернета, потому что никакие лекарства не помогали. А Дазай писал длинные, в несколько листов, письма, оставляя их у порога в надежде, что кто-нибудь из французов их обязательно заметит. В конце каждого письма он обязательно выводил: «Я скучаю по Чиби» и оставлял поцелуйчик, намазывая губы помадой, которую они с Чуей купили когда-то по пьяни.       Накахара отвечал ему также письмами, прося или Рембо, или Верлена оставить их у двери. Они никогда не отказывали. Чуя писал немного криво, потому что руки постоянно дрожали и сосредоточиться было невозможно, и ответы всегда получались коротенькими, местами бессвязными, но написанными от самого сердца. Юноша вряд ли когда-нибудь узнает, что каждый исписанный им листик Дазай бережно хранит в особом ящике, там, где ещё спрятаны фотографии Чуи и клочок волос после сделанной дома стрижки. Но этот ящик — крохотный секрет Осаму, который никто и никогда не должен узнать.       Но как-то раз Босс дал миссию, на которую одного Дазая отпускать было слишком рискованно. Какая-то банда террористов оккупировала подконтрольный мафии банк, намереваясь подорвать. И это не столько подпортит репутацию мафии, сколько подорвет экономику города. А в городах с подорванной экономикой в несколько раз увеличивается уровень преступности, и на борьбу с ним для оглашения своего верховенства мафии бы пришлось потратить огромные суммы. Зачем выброс денег, если можно подрубить его причину в самом начале зарождения?       Именно так и думал Мори-доно, отправляя в банк свои лучшие фигуры, Двойной чёрный.       Обычное солнечное утро в самом обычном портовом городе не предвещало чего-то ужасного. Жизнь струилась, как резвая горная речка, пока парни уверенным шагом направлялись к цели. Морская гладь искрилась всеми цветами радуги, в порт прибывали и убывали суда, издавая протяжные гудки. В скверах и парках полно людей. А почему бы и нет? Конец мая — время, когда природа благоухает зеленью и коврами цветов всех мастей, когда ещё не убийственно жарко, но и не холодно, как в начале весны. Жизнь идёт полным ходом, и только на центральной улице близ банка нет ни души. Все служащие, являющиеся втайне членами Портовой мафии, были эвакуированы. А террористы, что дожидались визита мафии на улице, уже несколько минут не дышат, истекая кровью.       Солнце медленно плыло над крышами построек. Изредка его скрывали облака, пышные и такие яркие на фоне синего неба.       Дазай шёл быстро, с привычно серьёзным выражением лица, иногда оглядываясь назад и то ли проверяя, не отстаёт ли напарник, то ли смотря, нет ли преследования. Чуя шагал в паре метров от него, воровато озираясь по сторонам. Царившая атмосфера ему совсем не нравилась. Кроме них в округе не было никого, даже, кажется, птиц и букашек. Только машины изредка проезжали мимо, шурша резиной по асфальту и грозно рыча двигателями.       Главные двери банка, естественно, не были заперты. «Смотрю, нас ждали», — с усмешкой произнёс Осаму, точь-в-точь копируя фразу, сказанную им на их первой совместной миссии. Накахара позади заметно поёжился, но это, если честно, немного разрядило обстановку. Дазай беззвучно вошёл в холл, жестом приказав Чуе оставаться снаружи. Если его догадки верны, то сам подрывник должен находиться либо внутри здания, либо неподалёку, чтобы удостовериться в исполнении своей задумки. Если же опираться на то, что он в самом здании банка, то сам выбежит, когда подойдёт час взрыва (если он, конечно, не собирается свести счёты с жизнью). Для этого-то и нужен Чуя — он будет наблюдателем, чтобы, если что, сообщить Дазаю время отступления. Для этого они обзавелись рацией.       Накахара притаился за бетонным блоком, перезаряжая пистолет. Невозможно было заметить его ни с высоты какого-нибудь этажа, ни с выхода из банка, ведь недаром он — глава партизанского отряда Мафии и одновременно член исполкома.       Дазай в это время бегом обследовал здание. Плевать на то, что эхо от стука каблуков раздаётся по всему зданию, их двоих уже наверняка заметили тогда, когда они только убили членов этой группировки. Вообще, если подумать логически, прятать бомбу на самом видном месте — дурацкая затея, и поэтому нужно искать там, где её быть не может. Желательно в просторном месте, потому что так взрывная волна будет сильнее. Но ни в конференц-зале, ни в холле её не было.       И тут рация зашипела. — Дазай! Дазай, ты меня слышишь! Вали оттуда! Ублюдок только что сбежал, я веду погоню! Слышишь, Дазай?! — Слышу. Уже иду.       Сердце Дазая сжалось. На виске выступил холодный пот. Уголки губ дрогнули. Чёрт. — Куда мне бежать, Чуя? — тихо спросил он у пустоты, поднимая голову к потолку.       Он на седьмом этаже, не успеет.       В ту самую секунду, как Чуя нажал на курок, выстреливая точно голову террористу, прогремел оглушающий взрыв, земля будто подпрыгнула. — Дазай, приём! Дазай! Дазай? Ответь, слышишь?..

***

      «У меня чертовски болит бок».       В нервах пульсировала боль. Попытавшись подняться, Дазай обнаружил отвратительную слизь на боку.       Кончиками пальцев он нащупал источник боли. В бок вонзился железный прут.       Должно быть, когда его унесло вместе с разрушенным зданием, он напоролся на кусок арматуры. Из бока торчал кончик прута. Сама арматура была засыпана чем попало, так что Дазай не знал, как далеко та ушла в его спину.       Но это не самое ужасное. Куда страшнее было обнаружить под собой стремительно расширяющуюся лужу крови.       Чёрный дым взлетал в небо, из-за груды обломков не были видно абсолютно ничего. Где-то в вышине едва слышимо доносился шум двигателя самолёта, что белой полосой рассекает синюю гладь.       Игнорируя свою рану и боль, Дазай попытался встать. Из неё тут же хлынула свежая кровь. Упершись обеими ногами в пол, он попытался вытащить железный прут из своего бока. — Дазай!       «Знакомый голос…» — Эй, Дазай, где ты, чёрт возьми!       »…это… голос Чуи…»       Маленькая фигура приближалась к нему со скоростью пули. Чуя перескакивал через разрушенные бетонные плиты, руки разрезали поднявшуюся пыль, ноги разбрасывали камни. Заметив напарника, тот стремглав рванул к нему, но в ту же секунду его глаза расширились от ужаса. — Д-дазай… — У меня болит бок… — прошептал Дазай, находясь на периферии сознания. — Эт-то… чертовски… ха-а… боль… но…       Под конец его голос стал очень тихим, что едва можно было различить слова. Рука, до того лежавшая на торчащей из бока арматуре, сползла на пол и окрасилась в его кровавой луже.       Дазай потерял сознание. — Блять! Не смей умирать! Я… Я вызову подмогу, эй! Осаму, очнись!       Знакомая ситуация. До боли, до дрожи похожий случай. Кажется, что-то подобное происходило на их первой миссии. Судьба любит злые шутки. Но на этот раз Чуя уже не новобранец. Он прошёл через многое, так что голос не дрожит почти, когда он вызывает Хироцу-сана, в двух словах докладывая положение. Машина прибудет через считаные минуты.       Хотя, на самом деле, в этот раз всё немного по-другому. Звуки сирены на фоне, языки пламени вокруг них. И красно-синие огни, отражающиеся уже в окнах близлежащих домов. О, чё-рт.       Пять минут.       Самые долгие пять минут в жизни Чуи.       За эти пять минут успеешь стать верующим, умоляя Камисаму не забирать жизнь напарника, коллеги, товарища, друга и… любимого.       Рука Чуи дрогнула, когда он коснулся похолодевшего запястья Дазая. По спине прошёл холодок. Он медленно обхватил тонкую руку, сжимая сильнее, лишь бы согреть, лишь бы он не замёрз окончательно. Вой полицейских машин становился всё ближе и ближе, чёрный дым поднимался к небу, застилая его голубизну густой чёрной пеленой. Юноша судорожно вдыхает, оглядываясь по сторонам. Прятаться негде. Полуразрушенное здание банка — единственный вариант, но стены всё ещё могут обвалиться от одного неправильного движения.       Чуя еле как вытягивает железный прут из бока Дазая, отбрасывая в сторону с противным лязгом. Кровь тут же выплёскивается с новой силой, тёмной жижей стекая и расплываясь вокруг них. Приходятся размотать бинты с запястий, перетянуть участки над и под раной, чтобы хоть как-то замедлить кровопотерю. Осаму ведь не будет против, что напарник увидит его бесчисленные белые полосочки поперёк вен, верно? Чуя обязательно извинится за своеволие, когда тот придёт в себя. Загладит всё утешительным поцелуем, скажет что-нибудь о том, что стесняться шрамов вовсе не нужно, что они — свидетельство того, что Дазаем пройден определённый период жизни, что он нашёл силы двигаться дальше, что не опустил руки, когда казалось, что всё, пришёл конец.       Верно говорят, что мы начинаем ценить людей, лишь потеряв их.       Раньше Чуя никогда не думал о том, насколько Дазай ему важен. Не думал о том, какой может быть жизнь без него. Он просто не верил, что такой, как Осаму, может исчезнуть. Вечно играющийся со смертью, и создавалось впечатление, что она его попросту возненавидела, назло оставив существовать дальше. Они настолько вошли в жизни друг друга, что без партнёра уже и жизнь не будет прежней.       Он боялся об этом думать.       И теперь, буквально удерживая Дазая на краю жизни, стоя коленями в его же крови и пачкая свои руки, он не думает ни о чём. «Только бы Хироцу успел…» — единственная мысль в его голове.       И вот на горизонте мелькает чёрная машина. «Он!» — Чуя едва ли не вскрикивает от радости. Он осторожно приподнимает Дазая, прижимая к себе так, чтобы он терял как можно меньше крови, и еле сдерживается, чтобы не побежать с раненым навстречу.       Но внезапно позади слышится оглушительный вой, и А5158 на своей тени видит красные и синие огни. Нет, нет, нет— — Накахара-сан, быстрее! — кричит Хироцу, на лету распахивая двери авто и тормозя позади него. Выскакивает, сразу перехватывая Дазая на руки. — Позаботьтесь о нём, — игнорируя предыдущие слова, Чуя помогает уложить напарника, а после захлопывает дверь. — Уезжайте. Живо. — Но… — Это приказ!       Голос Босса, шипящий из рации, вторит Чуе. Хироцу вскидывает брови, одновременно испытывая и злость, и страх, и желание не повиноваться. — Я задержу их.       «Вы слышали приказ, Хироцу-сан? — спокойно спрашивает Огай, наверняка сидя со скрещенными руками в полнейшей темноте своего кабинета. — Мы не можем потерять Дазай-куна. Поторопитесь».       Машина с визгом срывается с места, поднимая столб пыли. Чуя кладёт руку на кобуру. Магазин полон, он знает прекрасно. В эту же секунду его окружают десятки полицейских машин, и вооруженные люди в бронежилетах направляют на него пушки.

«Я всегда боялся…»

— Поднимите руки вверх!

»…боялся, что однажды…»

— Руки вверх! — но пальцы в кожаных перчатках медленно вытягивают пистолет.

»…меня застрелят, как какую-нибудь жалкую шавку из подворотни…»

— Быстро руки вверх! — но Чуя нащупывает курок, мягко проводя по нему подушечками пальцев, но не нажимая.

»…я боялся, что прольют мою кровь, заставят встретить смерть в самых адских муках…»

— Не с места, иначе откроем огонь! — А5158 их не слышит. В ушах отбивает ритм сердце, а губы дрожат. Главное, чтобы Дазай выжил.

»…На самом деле я очень боюсь смерти. Я думал, что, объединись я с ней, она никогда меня не достанет».

— Последнее предупреждение!

»…Но это не так. Она лишь притаилась за спиной, поджидая нужного момента, чтобы напасть».

      Одним движением он поднимает руку и стреляет наугад, даже не видя цели перед собой. Это лишь отвлекающий маневр. Чтобы дать Хироцу уйти. Чтобы дать шанс на спасение Осаму. Его 'Саму.       В тот же миг на него обрушивается шквал выстрелов. Пули проходят насквозь, превращая его в решето. Ноги больше не в силах держать. Чуя падает на землю, чувствуя противный металлический запах, запах его собственной крови. Давно он её не видел. И он поднимает глаза на небо. На чистое, ясное голубое небо, без единого облачка, и ему даже кажется, что ветер на секунду сдувает весь чёрный дым в сторону, позволяя ему напоследок вкусить красоту жизни, прежде чем закрыть глаза.