Часть 15
15 апреля 2023 г., 04:16
В углу мерзко пищит аппарат, считывая жизненные показатели. За окном — шум дождя, который, кажется, не прекращается уже несколько дней, и оглушительные раскаты грома будто прямо над головой.
— Послушай, Накахара—
— Три часа уже слушаю, свали.
Чуя с трудом приподнимается на кровати — жёсткой, будто из бетона — и силится принять сидячее положение, потому что спина уже изрядно затекла и жутко ноет. Он хочет поднять руку, чтобы смахнуть выбившиеся волосы, щекочущие нос, но выходит лишь слабо дёрнуть кистями. Его руки прицеплены к железным прутьям по обе стороны от кушетки кожаными ремнями, и каждое движение вызывает противную жгучую боль в запястьях. Остаётся устало вздохнуть и пустым взглядом уставиться на потолок. Белый. Мерзость.
— Чуя.
— Я не разрешал себя так называть.
Мужчина, сидящий с ним в одной комнате, на стуле около кровати, бессильно проводит ладонями по лицу, убито вздыхая. У него красно-рыжие волосы, широкие плечи и ясный взор. Пожалуй, лучшего начальника полицейского отделения придумать нельзя.
— Я устал тебя уговаривать, — ещё раз вздыхает он, поднимая на него совершенно беззлобный взгляд. Будто и не с жесточайшим юношей в Йокогаме говорит. — Ты можешь чистосердечно сознаться во всех совершённых тобой преступлениях, и тогда суд, возможно, смягчит наказание.
— Возможно? Хах. Если ты считаешь, что между пожизненным заключением и смертной казнью я выберу первое, то сильно ошибаешься. Я родился благодаря смерти, ты думаешь, я её боюсь?
— Я не говорил этого, — мужчина хмурится, скрещивая руки на груди. — Я лишь предложил наиболее выгодный для тебя вариант.
— Потому что он выгоден для полиции, я угадал?
— Возможно.
— В мафии принято хранить молчание до последнего вздоха.
— Ты не создан для мафии, — честно отвечает тот, поджимая губы. Парнишка перед ним весь в бинтах, облачён в больничную одежды светло-бирюзового цвета, и всё из-за того, что пытался спасти напарника. До конца стоял, лишь бы выиграть для него хоть немного времени. Это ли не благородие?
— Ошибаешься, — Чуя качает головой, отворачиваясь к окну и закусывая губу, стоит молнии на секунду окрасить мир в ядовито-белый. На его лице, до этого абсолютно пустом, появляется печаль.
— Прости, — тихо говорит мужчина. — Я не это имел в виду. Не хотел задеть.
— Ты? Задеть? Меня? — А5158 недолго смеётся, сухо и без малейшего проявления чувств. Печаль тут же испарилась. Он смотрит серьёзно, не сводя глаз и не моргая. — Твои ребята уже задели меня по полной, я в решето превратился.
— За это тоже прости, — он вздыхает, опуская руки между раздвинутых колен и сцепляя в замочек. — Ты сам виноват, что не сдался сразу. Зачем было то бессмысленное шоу?
— Ради него, — Чуя делает акцент на последнем слове, неосознанно сжимая руки в кулаки.
— Напарника?
— Да.
— Не думаю, что он выжил.
— Он и не через такое проходил, — Накахара закрывает глаза, наполняя лёгкие воздухом. Всё тело ноет от недавно наложенных швов, в вены воткнуты около десяти игл с какими-то лекарствами. — Зачем спасли меня? Для чего не дали умереть?
— Ты же знаешь, ты полезная находка для следствия. У тебя много секретной информации.
— И ты прекрасно знаешь, что я ничего не скажу.
Повисает молчание. Чуя выглядит спокойным, хоть и привязан всем телом к кушетке, а мужчина, громко вздыхая, опускает голову.
— Хорошо, — наконец произносит полицейский, вставая и набрасывая на плечи висевший до этого на спинке стула песчаного цвета плащ. — Я пытался, но ты не слушал. Пока ты валялся тут две недели, суд вынес приговор. Тебя казнят завтра на рассвете. Хочешь… чего-нибудь сегодня?
— Нет, — отрезает А5158, закрывая глаза. — Убирайтесь, дайте мне, в конце концов, насладиться последними часами.
— Как скажешь, — мужчина направляется к двери, но его рука замирает, прежде чем он нажимает на ручку. — Накахара Чуя.
— Что ещё?
— Я читал твоё досье. Подумай хорошенько над моими словами. Тебе могут смягчить приговор, только—
— Заебал. Оставь меня.
Он ничего не отвечает. Вздыхает, опускает ручку и покидает комнату, позволяя Чуе остаться наедине с самим собой. За окном барабанит дождь. Сверкают молнии. Премерзкая погода.
Он стискивает простынь пальцами чуть ли не до треска. Всё болит, в ушах стучит кровь, а сердце, наоборот, бьётся ничтожно медленно, будто хочет остановиться. Он закусывает губу до крови, чувствуя противный металлический привкус на языке. Закрывает глаза, задирает голову к потолку и судорожно вдыхает через сомкнутые зубы.
Дазай…
Он ведь не мог так его бросить…
Приходится сдерживать предательские слёзы, медленно выдыхая через нос. Его всего трясет. Из горла вырывается всхлип.
Дазай…
В ту секунду, когда Чуя передал его Хироцу, он уже не дышал.
Дазай до одури любил персики.
С первыми лучами в комнату вошёл Ода. В его руках блестели наручники. Будто он правда думал, что Чуя в состоянии бежать. Ему просто некуда идти.
— Пора, — коротко произнёс мужчина, освобождая ненадолго мафиози и к его же удивлению помогая встать. Накахара шатался: он потерял слишком много крови в тот день, да и всё тело было сковано полосочками швов, так что организм до сих пор не окреп.
На его запястьях защелкнулись железные путы, но Чуе абсолютно всё равно. Когда в мире не осталось ничего святого для него, жизнь уже не имеет смысла.
— Не передумал? — с надеждой в голосе спрашивает Сакуноске, за плечи выводя его из комнаты.
Чуя отрицательно качает головой.
Они долго идут по коридорам. Всё время петляют. Должно быть, чтобы преступник не смог найти выход, если вдруг удастся сбежать. В конце концов они достигают комнаты, абсолютно белой, которая ничем не отличается от простой коробки без окон и каких-либо выпуклостей. Просто белая бездна.
А5158 чувствует, как сердце начинает стучать быстро-быстро где-то в груди — то защитный рефлекс организма. Потому что самому парню плевать.
Ода завязывает ему глаза плотной черной тканью, туго затягивая на затылке. Ничего не видно. Да и не на что смотреть.
Чуя ожидает, что сейчас ему на шею набросят верёвку, ведь он знал, что смертная казнь в Японии осуществляется через повешение. Но вместо этого его подтолкнули, видимо, к центру комнаты, а со всех сторон раздался звук перезаряжаемых пистолетов.
Вот оно что.
Расстрел.
Он закрывает глаза, пусть они и так ничего не видели. Мафиози не сдаются, для них нет поражения — есть лишь жизнь и смерть. И Чуя знал, что его ждало, с самого начала, и всегда был готов распрощаться с жизнью. Был рождён со смертью. Она — его вечный спутник по жизни. Но, в конце концов, он сам стал смертью, слился с ней воедино, впервые отняв жизнь три года назад.
И единственное, что всплывает в его голове сейчас — образ Осаму, с немного мятым ото сна лицом, с сонными глазами и будто бы одуванчиком на голове. За окном просыпается солнце, приходит день, а он, мягко улыбаясь, нежно касается рукой щеки партнёра, шепча: «Отдохни немного, Чуя»
И Чуя, сделав последний вздох, проваливается в чёрную дыру небытия.
Всё вниз,
***
Той ночью А5158 спал очень тревожно. Кошмары, которые, он надеялся, остались в прошлом или могли бы не тревожить его хоть один раз, наплывали с новой силой. Но в этот раз, стоило ему со вскриком очнуться, рядом не было никого, кто мог бы утешить, обнять и запустить руку в рыжую шевелюру, чтобы успокоить. Не было ни Артюра, ни Поля, ни Осаму, которые бы, прижав к груди, к самому сердцу, прошептали бы: «Всё хорошо».Он
остался
один.
Совершенно один. И это одиночество давило на мозги, сжимало рёбра и стальными иглами впивалось в сердце. — Что бы сейчас сказал Дазай?.. — в пустоту шептал Чуя, чувствуя, как по щеке скатывается обжигающая слеза. «Хэй, малыш, отставить грусть». «Как насчёт двойного самоубийства, Чуя-чи? Погода как раз подходящая!» «Давай поцелуемся, мы не делали это целых пять минут!» Но Дазая нет рядом. Нет его, впрочем, и в этом мире. Зачем тешить себя пустыми надеждами, если прекрасно знаешь горькую правду? Он умер. Всё. А на рассвете вслед за ним умрёт и Чуя, повиснув в петле. «Интересно, что потом сделают с моим телом…» — думал он, пустым взглядом следя за скатывающимися по стеклу каплями. Он не любил дождь. Ненавидел. Но сейчас дождь ассоциировался с Осаму. С Артюром и Полем. С мафией. Со всем тем, что исчезнет из его жизни через считаные часы и останется лишь в воспоминаниях немногих. Как отреагировал на всё это Рембо? Что он сказал, когда мёртвого Дазая доставили в штаб? Что он чувствовал, когда не увидел Чуи ни живым, ни убитым? И что делал потом, услышав о его поимке? Чуя это уже никогда не узнает. Сейчас единственное, что он знает, так это чувство одиночества. Печали. Скорби. Ни на что больше не осталось сил. Он даже не помнил того, сколько пролежал здесь в беспамятстве, привязанный по рукам и ногам к кровати, но, если верить словам того полицейского, около двух недель. Артюр… А он скучает? Или, наоборот, рад, что наконец избавился от недо-человека? Теперь он может полностью посвятить себя второй половинке. — Но ведь он скучает, верно? — одними губами говорит Чуя, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слёзы. Он видит в голове его образ. Видит Рембо, который, склонившись над телом Дазая, дрожащим голосом шепчет что-то вроде «где мой сын?» или «ты не сберёг его». Видит, что Поль стоит рядом, весь в чёрном, сложив руки за спиной, и едва держится, чтобы не заплакать. Он ведь тоже привязался к Чуе. Но он обязан быть сильным, чтобы не дать Артюру сотворить с собой что-нибудь ужасное. А Огай где-то там, в темноте, от которой его отличает только алый шарф и бледная кожа, пытается осознать, как его лучшие бойцы, Двойной чёрный, могли так оплошать. А5158 вздыхает. Скользит взглядом по стене в поисках часов, но, естественно, не находит их. Должно быть, кто-то просто хотел свести его с ума. Он слышит, как дверь в его комнату — или камеру? он не знал — со скрипучим звуком приоткрылась и в проёме показалось чьё-то лицо. Впрочем, оно тут же испарилось, и в тот же миг исчезла образовавшаяся на полу полоса света, проникающего из коридора. — Я свихнусь раньше, чем меня казнят, блеск, — Чуя ещё с минуту смотрит на дверь, заметив в щели под ней тени, а потом, стоило им исчезнуть, перевёл взгляд на окно. Спасибо хоть, что оно не закрыто железными створками. Форточка слегка приоткрыта, пропуская свежий воздух в помещение. Он помогает немного. Дождь понемногу стихает, и совсем скоро на улице наступит мёртвая тишина — всё, что могло говорить и шуметь, уже давно спит. К тому же, вряд ли здание, в котором его держат, находится где-то недалеко от жилых кварталов. Погружаясь в раздумья, Накахара не замечает, как засыпает.***
— Я ведь говорил, что нет смысла с ним говорить. — Знаю. — И что же ты делал? — Говорил. Мужчина, что ранее посещал Чую, угрюмо сидел на скамье в холле, держа в пальцах зажжённую сигарету. Рядом с ним, опершись на стену, стоял молодой человек в коричневом костюме, сложив руки на груди и изредка поправляя круглые очки. — Ты неисправим, Ода, — наконец, вздыхает он, глядя на товарища. — Но пойми: не каждого можно спасти и не каждый спасения заслуживает. — Но этот юноша, — Ода, подняв на него взгляд, как-то горько улыбается, а потом опускает взгляд на тоненькую струйку серого дыма. — Он не просто убийца. Он невольник. Его заставляли, понимаешь? — Понимаю, — говорит второй, Сакагучи Анго. — Но это не отменяет того факта, что он умышленно убивал с пятнадцати лет. Три года. В правительстве на это глаза не закроют, а мне всю плешь проели. — Ага, — со слышимым разочарованием кивает Ода, о чем-то сразу задумываясь. — Если уж ты так переживаешь за судьбы преступников, то тебе не место главы отдела полиции, не думаешь, Сакуноске? Тот лишь сухо усмехается, стряхивая пепел в пепельницу. Будто у него есть выбор, кем быть.***
Чуя проснулся ещё до рассвета. Долго смотрел в потолок, вспоминал, что же счастливого произошло за его жизнь. Сначала не вспомнилось ничего. Лишь пустота, объятая белоснежной пеленой. А потом всплыли образы его детства. То, как он играл с плюшевым динозавром, как листал энциклопедии и впервые пробовал сладости. Даже некоторые процедуры, которые он проходил чуть ли не каждый день в лаборатории, отразились чем-то приятным, таким, что хотелось вернуться. Да… Вновь оказаться в маленькой комнате с белыми стенами, с маленькой кроваткой, письменным столом и проекцией окна. Ещё раз увидеть лицо профессора Н. Хотя бы что-нибудь… В мыслях одна за другой проносились картинки его первой вылазки в мир. Яркие краски, свежесть леса, чистое голубое небо… Даже Огай в воспоминаниях перестал казаться злым и пугающим, превратился в самого обычного человека, просто довольно высокого ранга. Он вспомнил первый поцелуй с Дазаем. Это чувство… Горячие губы на своих, то, как двигались их рты, сливаясь воедино. Но на картину мыслей будто капнули лишней краски печали, и всё сразу приобрело трагический вид. Чуя вздохнул. А их первое свидание… Сады глицинии, цветочные поля, шёпот реки, пение лягушек и алый закат. Боже, Накахара никогда в жизни не верил в совпадения, но как-то раз услышал, что цветком дня рождения Чуи — цветком двадцать девятого апреля — была именно глициния. Но вопрос в том, знал ли это тогда Осаму… За окном забрезжил рассвет. Грязно-серые облака подсветились розовым, а горизонт окрасился в персиковый.вниз,
вниз…
