Часть 17
29 апреля 2023 г., 06:58
Примечания:
С Днём рождения, Чуя-чи! 🥳
— Пора вставать, солнышко, — ласково шепчут на ухо, и Чуя, недовольно поморщившись, поворачивает голову в сторону Фёдора. Тот зачастую любил называть Накахару какими-нибудь русскими словами, и каждый раз по произношению можно было понять, что это что-то невероятно нежное и приятное. Брюнет улыбается ему уголками губ, ненавязчиво накручивая на палец рыжую прядь. У обоих волосы торчат в разные стороны, как у ёжиков иголки, и это лишь придает им умилительный вид.
— Который час, боже... — Чуя вытягивает кончик телефона из-под подушки, дважды стукает пальцем по экрану и видит противные пять ноль семь утра. Даже солнце ещё спит. — Чего так рано?..
— Да так, просто, — спокойно отвечает тот, откидываясь на спину и зевая, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Фиолетовые глаза смотрят с искоркой, как и вчерашним вечером, когда нежданный гость в лице Фёдора Достоевского прямо с порога затащил Чую в постель, тут же топя его во всевозможных ласках. Правда, рыжий уснул тогда, когда они ещё даже не дошли до самого интересного. Разделись догола, да, страстно целовались, лёжа друг на друге в обнимку, но стоило Достоевскому отойти к тумбочке за необходимым и оглянуться, как Накахара уже сладко сопел, раскинувшись на кровати в форме морской звёзды. Умаялся, бедняга.
Фёдор тогда осторожно сгреб его в охапку и подвинул так, чтобы места хватило обоим, и пристроился рядом, укрывая их обоих лёгким одеялом.
— Прости, — виновато тянет Чуя, слегка хрипло усмехаясь. — Я вчера, кажись, вырубился.
Фёдор с мягкой улыбкой кивнул, прикрыв глаза. От него пахло фиалками и свежестью. От Чуи — сражениями, порохом и сигаретным дымом.
— Я в душ, — зевая в последний раз, говорит А5158, скидывая ноги с кровати и немного покачивающейся походкой направляясь в ванную.
Раздеваться, в общем-то, и не надо: он всю ночь голым проспал как убитый, хотя Достоевский явно был этим огорчён. После длительной командировки в Киото он первым делом помчался к нему, к Чуе, а не к себе домой (хотя, по факту, он тут в двух шагах буквально живёт). Ждал ведь, когда его рыжеволосый коллега вернётся с работы, наверняка оставил ужин, любезно принесённый из какого-нибудь близлежащего ресторанчика, расставил свечи... Всё для романтики, в общем. Но Чуя тогда действительно с ног валился.
Так что сейчас его немного грызёт совесть. Работа работой, но уделять внимание соседу-коллеге-напарнику-любовнику надо.
Накахара настраивает воду — чуть тёплую, как обычно по утрам, и шагает под душ, поднимая голову навстречу каплям. Чувствует, как сонливость медленно покидает его тело, утекая в водосточную трубу.
Дверная ручка опускается, и через мгновение Фёдор тенью проскальзывает в комнату. Чуя специально не закрыл на замок. Хотя это вряд ли бы помешало попасть в ванную. Ведь его здесь ждали.
— Не мешаю? — учтиво спрашивает он, включая воду литься в ванну и одновременно отключая душ.
В ответ — ухмылка и задорный смешок.
Взглядом Накахара следит за каждым его движением: как изящно длинные пальцы обхватили керамический бортик, как ноги, одна за другой, оказались перекинуты за него, как стройное тело опустилось на дно, а руки раскинулись в приглашающем жесте.
Чуя не торопится. Медленно достигает ванны, столь же неторопливо оказывается в ней, на коленях Фёдора, лицом к лицу. Зарываясь пальцами в тёмные пряди, тянет его голову к себе, увлекая в мокрый поцелуй. Языки плавно танцуют незамысловатый танец, губы скользят, ресницы полуприкрытых глаз слегка трепещут, пока темноволосый партнёр пальцем касается ложбинки меж ягодиц и нащупывая кольцо мышц, проникая внутрь сначала на одну фалангу, и, чуть погодя, полностью. Чуя сдавленно мычит в поцелуй, стоит нажать на нужную точку.
Проходит какое-то время, когда внутри двигаются, оглаживая узкие стенки, три пальца. Достоевскому некуда торопиться, он специально разбудил партнёра на два часа раньше положенного, чтобы сполна одарить его заботой и лаской. Поэтому сейчас он разрывает поцелуй, отстраняясь и растягивая меж губ блестящую ниточку. Накахара продолжает ухмыляться, оголяя клыки. Потому что единственное, что Чуя любит больше, чем сражения, это страстные поцелуи и секс.
Нежно касаясь скул губами, Фёдор ведёт дорожку поцелуев ниже, насколько позволяет их поза. Оставляет наливаться кровью засосы на ключицах, на шее, но только там, где не видно — он знает, как Чуя ненавидит мерзкие косые взгляды. Губы касаются номера на шее, мягко обводят чёрные цифры и целуют каждую, словно желая показать, что это клеймо (происхождения которого Чуя, хоть убейте, не помнит) вовсе не уродство, и стоит принять эту метку, а не скрывать под высоким воротником.
Накахара очаровательно тихо стонет, хмурясь, сдвигая светлые брови к переносице, когда пальцы на мгновение покидают его тело, заменяясь длинным членом. Фёдор делает пару неторопливых толчков, проникая до основания, и вновь ловит губы партнёра своими, отвлекая внимание. А сам смотрит на его лицо, считывая каждую эмоцию, возникающую хоть на долю секунды. Особенно ему нравится наблюдать, как мило трепещут светлые ресницы, когда Чуя, привыкнув, сам приподнимается и опускается до упора, полностью принимая в себя член, и, закусив губу, задаёт лучший темп: сначала медленный, неторопливый, но вскоре меняющийся на быстрый и резвый.
Вода, продолжавшая до этого момента литься из крана, выключена опомнившимся Накахарой. Он тянется к своему члену, несколько раз проводит по всей длине и, зажмурившись, кончает. Достоевский целует его в дергающийся носик, в порозовевшие щеки и, вдоволь наигравшись, проникает языком в чуть приоткрытые губы, с низким стоном заканчивая внутрь пульсирующего тела.
— Закажем завтрак? — мурлычет Чуя, расслабленно прикрывая глаза и устраиваясь на груди партнера.
— Как хочешь, — Фёдор выдыхает, переводя взгляд на рыжее чудо и запуская пальцы во влажные медные кудри, приятно оттягивая у корней.
Пожалуй, это всё стоило того, чтобы проснуться в пять утра.
***
Достоевский Фёдор... Чуя правда не понял, как этот чарующий русский оказался в его жизни. Вроде, всё начиналось довольно просто: Накахара очнулся после операции, не помнил ни капельки о себе, вступил в ряды полиции по предложению Оды. А потом в один прекрасный день ему в напарники поставили Фёдора. Вот это Чуя помнит прекрасно. Тогда его отправляли в командировку в Токио, для участия в расследовании серии убийств. А Достоевский сам вызвался сопроводить его. «Чуя-сан может не справиться один, — сказал он тогда. — К тому же, не следует отправлять новобранца, — он особенно выделил последнее слово, — в другой город в одиночку. Он ещё совсем юн и неопытен». Сакуноске согласился с ним, да и Накахара тоже. Брюнет, как-никак, был прав. В первый день они практически не общались. Их поселили в один номер гостиницы, руководство отправило примерный план действий, они ознакомились с имеющимися данными токийской полиции и всё. Больше никакой совместной работы до конца дня. Чуя порывался побыстрее отделаться от своей части, до ночи разбирался со всякого рода документацией, а Фёдор просто отдыхал, лёжа в полутьме на кровати. И сверлил его взглядом. — Ты меня пугаешь, серьёзно, — не выдержал Чуя, откладывая ноутбук в сторону и поджимая под себя ноги. — Тебе что-то нужно? — Просто изучаю тебя, — прикрыв глаза и приподняв брови, ответил тот. Но фиолетовые радужки, вопреки замечанию, не перестали сканировать его. «Взглядом раздевает», — подумал Накахара и цыкнул, но потом просто привык и перестал обращать внимание на это. Пускай смотрит, раз так нравится. Чуе не жалко. Во второй и третий день не происходило ничего особенного. Они на пару опрашивали родственников жертв, возможных свидетелей и жителей близлежащих домов, осматривали места убийств, пока полиция Токио разбиралась с другими точками (преступления были, будто на зло, совершены в абсолютно разных частях города!). Фёдор оказался действительно полезным. Его мышление, его видение ситуации были весьма отличны от Чуи, так что они рассмотрели убийства, кажется, со всех возможных сторон. Под вечер четвертого дня удалось установить личность убийцы. В полицейском отделении Токио выяснили, что за серией жестоких расправ над абсолютно не связанными между собой жертвами стоял один человек, около полугода числившийся мёртвым. Дазай Осаму. — Кто он? — заметив тогда ужас в глазах коллег, спросил Чуя. Ода сглотнул, люди, служившие уже года два, побледнели, а Фёдор заинтересованно поднял фиалковые глаза. — Оживший мертвец, — шепнул кто-то. — Мясник Йокогамы, — нерешительно добавил другой парень. — Жнец из ада, — дрогнувшим голосом поддержали из угла. — Лучше с ним не связываться, поверь, — Сакуноске, тяжело вздохнув, медленно опустился на стул. Сцепил руки в замочек, прикрыл ими лицо. — Он правая рука босса мафии, — потом, помолчав немного, добавил: — и его сын. С того дня Чуя загорелся желанием изловить, скрутить и бросить в самые темные подземелья Дазая Осаму. Не спал ночами, строя теории, где мог бы скрываться этот человек. Проводил часы, дни, недели в интернете, читая каждую статью, где только мелькало его имя. А потом Фёдор принёс его портрет. Не совсем портрет, конечно. Жалкую фотографию, которую будто из задницы достали — настолько она была в ужасном состоянии. Но главное, что лицо было четко видно: перебинтованный правый глаз, левый — цвета коньяка, блестящий, видимо, от вспышки фотоаппарата, вьющиеся тёмные волосы и полуулыбка на губах. Накахара со всех сил гнал из головы мысли о том, что этот Дазай — нереальный красавчик. Он должен видеть в серийном убийце только убийцу, только монстра и только бездушную тварь, а не привлекательного мужчину. — Почему он выглядит, как модель с обложки журнала? — перекатывая вино в фужере, бубнил под нос Чуя, уставшими глазами поглядывая на напарника. — Возможно, ты просто запал на него, — с усмешкой говорит Достоевский, отпивая виски. — Пф-ф, чушь собачья, — рыжая чёлка спадает на лицо, поэтому приходится заправить её, что выходит немного дерганым действием. — Вот скажи: тебе он нравится? — Хм, вполне возможно. Фёдор делает пару глотков, а потом с тихим звоном льда о стекло ставит стакан на барную стойку, потягиваясь и поворачиваясь корпусом в сторону напарника, что готов уже растянуться на узком столе и захрапеть — алкоголь брал своё. — А ещё мне нравишься ты, — негромко добавляет он, подцепляя тонкими пальцами его подбородок и приближаясь до безобразия близко. — Мне нравятся горячие штучки, — и накрывает губы Чуи своими. Накахара тогда не отпрянул. Напротив, немного грубо вцепился в смоляные локоны, притянул к себе и углубил поцелуй, приправив его щепоткой страсти и огня. В тот день и зародились их недо-отношения. Они вроде и встречались, проводили время в компании друг друга и даже жили иногда вместе, но никто из них не называл эти порывы страсти и жажды внимания влюбленностью или, не дай боже, любовью. Они просто хорошие знакомые, которые иногда спят в одной кровати в обнимку, иногда целуются и иногда занимаются чем-то посерьёзнее. И всё. На этом их отношения заканчиваются. Нет влюбленных взглядов, пламенных речей и клятв в вечной преданности. Это всё не для них. По крайней мере, сейчас, потому что никто из них не может гарантировать, что останется жив завтрашним вечером.***
Очередной рабочий день высосал из Чуи все жизненные силы. Бесконечный поиск улик, составление теорий. Боже! Этим должны заниматься детективы, а не обыкновенные полицейские, в чью задачу входит лишь поймать и обезвредить преступника. Либо Накахара что-то в этом мире не понимает, либо это мир исказился таким образом, что все в округе сбрасывают свои дела на бедного рыжего, но в чём тогда суть такой жизни? Существовать для того, чтобы кто-то просто воспользовался твоими силами, а потом выбросил, как использованный пакетик чая? Возможно, Чуя просто слишком устал. Вымотался на гребанной работе, перетрудился. За последнее время он провёл больше пяти часов в бесконечных погонях за мафиози, так что звук сирен и красно-синие огни въелись в мозг. А кроме постоянного напряга существует ещё столь прекрасное в кавычках занятие, как написание отчётов. Не жизнь, а малина. Ноги сами ведут его в бар. С простеньким интерьером, практически пустой в будний день. Превосходно. Он устало заползает на стул, растекается по столу и просит хозяина подать «чего-нибудь покрепче, чтоб расслабляло на раз-два». Бармен тепло ему улыбается, принося виски со льдом. Накахара пригубляет напиток, после шумно выдыхая. Самое то. Откуда-то из угла доносятся нотки джаза, лёд звенит в гранёном стакане. Чуя, кажется, дремлет прямо с напитком в руке, чуть покачивая янтарную жидкость, другой рукой подперев щёку. Хочется отпустить мысли в свободный полёт, расслабить мозг и позволить себе провалиться в сон. Но, видимо, этому не суждено случиться. Мужчина слышит, как звенит колокольчик над дверью, а потом — мелодичный голос прямо над ухом: — Мне то же, что и этому господину. «Приятный голос, и будто бы знакомый», — думает Чуя, приоткрывая один глаз и поглядывая на подсевшего рядом мужчину. И тут же дёргается, удивлённо распахивая глаза и приподнимаясь. — Страшный сон приснился? — усмехается компаньон, убирая каштановую прядь за ухо. Должно быть, Накахара стал одержим одним определенным серийным убийцей в последнее время, так что он, Осаму Дазай, теперь по-пьяни мерещится ему. Но, проморгавшись, Чуя понимает, что нифига ему не привиделось. Человек перед ним — точь-в-точь как с той фотографии. Тот же спокойный взгляд, шоколадные кудри и губы, стремительно растягивающиеся в улыбке. — Давненько не виделись, Чуя-чи. — По тонкому льду ходишь, знаешь? В ответ звучит лишь расслабленный смешок, будто всё это — какая-то жалкая постановка, игра, сценка, где они играют главные роли. Пальцы Накахары машинально сильнее сжимают стакан, разум хоть и плывёт немного, но всё ещё способен на трезвые действия. Поэтому на стойку с мателлическим бряканьем опускается пистолет, дулом в сторону Дазая. — Это ни к чему, — говорит он, пальцем отворачивая от себя оружие, но тут же получая холодную сталь у виска. — Уж прости, поверить тебе на слово не могу. Чуя видит, как тот поджимает губы. Будто хочет что-то сказать, но сдерживает себя. — Я скучал по тебе, — наконец, выдаёт он, отворачиваясь и отпивая немного из стакана. — Не помню, чтобы мы когда-то пересекались. Пальцы, дрогнув, обхватывают стекло. Чёлка Дазая спадает на лицо. Он тихо хмыкает, отворачиваясь. Наступает неловкая пауза. Хотя, если подумать, им-то и говорить не о чем. Так что неудобств эта ситуация вызывать не должна. Но Чуя, вопреки здравому смыслу, чувствует, что должен сделать хоть что-то, лишь только не молчать. — Что ты здесь забыл? — холодно спрашивает он, решая, всё-таки, убрать пистолет. Слышит негромкий выдох. — Я ведь сказал, что скоро увидимся. Я из тех, кто держит своё слово. — Так это ты Кёку-чан прислал? — Я лишь помог ей покинуть мафию. — Вот как. Чуя опустил взгляд на виски, покачивая льдинку в стакане. Вот теперь алкоголь ощутимо путал мысли. Накахаре начало казаться, что компаньон ему просто кажется, что он здесь совершенно один. В голову лезут непонятные и совершенно абсурдные думы. Он представляет Дазая, обнимающего его за талию, рисует его губы на своих, выводит в мыслях его тонкие забинтованные запястья, длинные пальцы, которыми он писал все те анонимные письма. Ведь это, несомненно, был именно он. Окончательно разомлев, Чуя даже не замечает, как его втягивают в поцелуй и то, как он сам охотно отвечает, приоткрывая рот и впуская настойчивый язык. Всё происходящее после словно окутывает туман. Накахара уже ни о чём не думает, двигаясь по течению и полностью отдаваясь моменту. Каким-то образом они оказываются в квартире Чуи. Вжимаются друг в друга, страстно целуются, как в последний раз. Будто эхом до слуха доносятся стоны, вздохи и шлепки кожи о кожу. На периферии сознания Накахара чувствует ритмичные толчки, а после — будто фейерверк где-то в низу живота. И отрубается, утопая в манящей темноте. Наутро, проснувшись в одиночестве на холодной кровати, укрытый по пояс одеялом, Чуя понимает две вещи. Первая — он переспал с незнакомцем. Вторая — незнакомцем оказался Дазай Осаму, самый опасный преступник во всей Йокогаме, наследник и сын босса Портовой мафии.
