Часть 18
6 мая 2023 г., 06:53
С тех пор имя Дазая не сходило с языка ни на день. В каждом новом деле, будь то ограбление средь бела дня или взрыв на какой-нибудь фабрике, он мелькал везде. Дазай Осаму. Осаму Дазай. О-са-му Да-зай. Чуя при любом его упоминании до хруста сжимал кулаки, едва сдерживаясь, чтобы не разразиться самой отборной руганью. Но лицо почти всегда оставалось привычно-отстраненным, чтобы не выдавать себя. Потому что если хоть кто-то узнает о том, что сотворил по-пьяни Накахара, позора (да и не только) ему не избежать.
Но не только имя преследовало его. На каждом задании мужчина краем глаза улавливал стоящего в толпе человека в чёрном пальто, с бинтами на лице. Но стоило Чуе обернуться, как мафиози мгновенно исчезал, словно и не было его. Но А5158 не сумасшедший. Он, конечно, думал над трезвостью своего мозга, но ни разу не усомнился в том, что он в своём уме.
Ему казалось, что Дазай его преследовал. Ночью, бывало, загоняя в западню какого-нибудь мелкого вора в темной подворотне, он не раз оборачивался, четко ощущая на себе чей-то пристальный взгляд. Но никого, естественно, не было, кроме леденящего душу дурного предчувствия.
Взгляд, пронзающий спину, не исчезал даже в тех случаях, когда Накахара работал в паре. Становилось не по себе, а ощущение слежки усиливалось в несколько раз. Но, как ни странно, никто из его спутников не обращал на это внимание. Будто у Чуи и правда беды с башкой.
Дазай Осаму настолько глубоко пробрался в его голову, что, возможно, он просто всё выдумал. Может, в ежедневных заданиях не было ни намека на этого убийцу, а в толпах людей — не мафиози, а всего лишь галлюцинация. Всё возможно.
Чуя пробовал поговорить об этом с Фёдором. За чашечкой мятного чая, лёжа в постели под одним одеялом. Когда на фоне играл какой-то старый детективный фильм, прокручивающийся по каналу, наверное, в тысячный раз. Когда за окном сумерки, и город утопает в лиловых красках.
— Эй, скажи, я похож на психа? — с усмешкой спрашивает Накахара, лёжа на груди у мужчины и вырисовывая указательным пальцем какой-то узор.
— С чего бы? — Достоевский спокойно улыбается, ставя чашки, свою и его, на прикроватную тумбочку.
— Потому что везде, куда ни гляну, постоянно появляется один человек.
— Возможно, ты влюбился, — беспечно предполагает он, за что получает тычок в плечо и гневный взгляд. — А что?
— В такого человека нельзя влюбляться, — серьёзно говорит он, но потом обречённо вздыхает и откидывается спиной на кровать.
Достоевский, кажется, догадался, о ком шла речь. Он таинственно улыбнулся, хмыкнул и отвернулся, настраиваясь на сон. Больше Чуя и не думал с ним говорить: не было смысла, ведь другой ответ он вряд ли получит, и, к тому же, его напарник тоже может решить, что он не в себе.
Но когда лично Ода-сан докладывает, что Дазай промелькнул на нескольких камерах наблюдения совсем близко от их отделения, Накахара усомниться не может. Потому что начальство никогда не ошибается. Да и потому что Ода-сан ещё ни разу не заставил его разочароваться.
— Я разберусь, а вы на всякий пожарный готовьте машины, — бросил Чуя, проверяя, заряжен ли пистолет. И, даже не дождавшись ответа, пулей выскочил из здания, запрыгивая на рабочий мотоцикл — свой он не вывозил на работу, потому что его цвет, видите ли, слишком выделяющийся. Слишком малиновый. (А кто-то даже пошутил разок, что «слишком девчачий»)
Сейчас в его мыслях снова лишь одно имя. Лаконичное, какое-то даже музыкальное. Осаму... Чуя как-то раз от скуки сёрфил по просторам интернета и набрёл на значение имён, и имя Дазая трактовалось как «правитель». В общем-то, в этом есть доля правды. Этот чёртов киллер засел глубоко в извилинах, буквально управляя мыслями бедного рыжего. А может, это действительно любовь, как сказал Фёдор.
Подумав об этом, Накахара кривит самую кислую и недовольную мину. Он и влюбился? В Дазая? В убийцу, члена смертоносной организации, сына босса Портовой мафии, самого разыскиваемого преступника... Нет, простите, но это явно не его. Так что Чуя вертит головой, отмахиваясь от идиотских мыслей.
Но Дазай выглядит чертовски привлекательным...
— Да что за херня! — не выдержав, вслух взрывается он, останавливаясь и хмуря брови. Мотор байка выжидающе рычит. Благо, что людей вокруг почти нет, так что никто не стоит и не смотрит на него в момент нарастающего гнева, который можно сравнить с жерлом вулкана, в котором бурлит лава, готовясь к извержению.
...но Осаму был хорош в постели...
— Господи, да за что мне это? — вздохнув, он зарывается пальцами в волосы, чуть оттягивает у корней, а после завязывает отросшие на затылке пряди в низкий хвост.
Ему, чёрт возьми, двадцать пять, а он не может определиться со своими чувствами. Нелепица.
— Естественно, я его ненавижу, — бурчит Чуя себе под нос, а потом, шумно выдохнув через рот, снова давит на газ, отправляясь в назначенное место.
Он следует вдоль невысоких построек, минует улицы, камеры на которых засекли его главную цель, петляет по дворам, ощущая вновь смотрящие в спину глаза. Накахара мог бы обернуться, но он прекрасно знает, что это просто злобная шутка его уставшего разума. Он знает, что сзади, как обычно, нет никого. Да и, к тому же, кто бы смог следовать за ним, мчащимся на скорости сто двадцать километров в час?
В нагрудном кармане трещит рация. Чуя одним взмахом вынимает её, зажимая между ухом и плечом.
— Чуя, — прекрасно, это Достоевский. Его навыки хакера как раз то, что нужно в сложившейся ситуации.
— Слушаю.
— Последний раз Дазай промелькнул возле стройки в порту. Видимо, решил затаиться. Координаты я тебе скинул.
— Спасибо.
— Будь начеку. От него можно ожидать чего угодно.
Обычно, когда Фёдор говорил, в его голосе не было заметно эмоций. Возможно, проскакивал иногда намёк на усмешку, когда он приподнимал уголки губ, самодовольно улыбаясь, но в основном его речь звучала как тихая мелодия, равномерная во всех частях. Сейчас же он казался обеспокоенным. «Волнуется за меня?..» нерешительно подумал Чуя, и, не задумываясь, повернул в сторону строек.
— У тебя есть сила, Чуя, но против такого, как Дазай, она может быть просто бесполезна.
— Понял.
— Постарайся не опоздать к ужину, — должно быть, этим Достоевский хотел сказать что-то вроде «возвращайся живым», но, скажи он так, это звучало бы довольно странно из его уст. Но даже это было для Накахары чем-то непривычным и странным. Он бросил короткое «Ага», обрывая диалог. Но это не потому, что ему на хотелось общаться с ним, нет-нет. Просто он должен сварганить план по поимке мафиози, а для этого нужна полнейшая тишина и гармония с мыслями, бодрящий ветер, бьющий в лицо, и медленно плывущее к горизонту солнце.
Вообще, планы Чуе не были нужны. Все те семь лет, что он себя помнит, он просто бежал в огонь, зная, что нужно кого-то вытащить, просто мчался за преступником, зная, что должен загнать его в угол. Он просто делал всё на уровне инстинктов. Даже не думал о том, что что-то может пойти не так и что у нормального полицейского должен быть целый алфавит планов на все возможные варианты развития событий.
Никто не говорил ему, в каком порядке он должен выполнять задание. Так что он просто шёл и делал, как считал нужным. Или обстоятельства складывались так, что у него выходило всё гладко. В любом случае, для него не было сложностей на работе. Он чувствовал себя в своей тарелке, в коллективе, который словно сто лет с ним был.
Ода-сан, должно быть, изначально знал, кем Чуе следовало быть. И он благодарен своему начальнику. Накахара, конечно, не знал, кем Сакуноске ему являлся и почему он был тем, кто первым вошёл в его новую жизнь, но предполагал, что они либо были знакомы до «несчастного случая», либо... родственниками? Такая догадка возникла случайно, потому что он предположил, что вряд ли в одном полицейском отделении может быть два рыжих мужчины, учитывая, что это довольно необычно для японцев.
Но, что бы он там себе не надумывал, он даже на километр не был близок к правде.
Если Оду когда-нибудь спросят, он, конечно, отмахнется, сказав, что Чуя действительно его давний знакомый. Но на деле всё куда сложнее. Можно даже сказать, что у Сакуноске есть тайна, покрытая мраком, как такое бывает в романах.
Его попросили. Но не кто-нибудь из правительства или ещё каких-нибудь важных шишек.
Дазай.
В поисках информации о том взрыве в банке Ода каким-то образом вышел на информатора Портовой мафии. Но вместо обещанного пожилого мужчины в назначенное место буквально приполз Осаму, прижимая к груди загипсованную руку, а ладонью другой давил на кровоточащую рану на боку. Сакуноске сразу узнал в нём мальчишку, который когда-то помог ему избавиться от преследования мафии.
— Не дай убить Чую, прошу, — взмолился он, заходясь в приступе кашля. На его белоснежные бинты капала кровь. — Сотри его воспоминания, забери к себе в отдел, но, умоляю, не дай умереть.
Ода свои долги помнил. К тому же, сам Дазай в тот момент превратился словно в одну большую мольбу. Красные от, наверное, слёз глаза, осипший голос, струящаяся кровь... По его виду можно было понять, что он даже в себя прийти не успел, лишь бы встретиться с начальником полиции лично и попросить о помощи. Вспоминая старый характер Осаму, Сакуноске просто... не мог поверить, что человек, стоящий перед ним, и мальчик из прошлого — одна личность.
Светлые чувства способны зародиться даже в самом чёрном сердце — вот, что он понял тогда. Поэтому он поклялся, что сделает всё возможное, чтобы сохранить жизнь рыжеволосому парнишке. А Дазай, облегчённо выдохнув, без сил рухнул ему на руки.
— Но запомни: это последний раз, когда я вот так позволяю тебе уйти безнаказанно, Дазай, — спокойно сказал Ода, перекидывая его руку через плечо и доволакивая его до дороги. Машина мафии с минуты на минуту должна прибыть, потому что оставить наследника босса без присмотра в таком состоянии чревато казнью. Сакуноске просто сделает одолжение телохранителям Дазая, вот и всё. Вернёт долг — и дело с концом.
Собственно говоря, так и случилось. На следующий день он получил от Дазая конверт с информацией, благодаря которой появились все шансы на отмену казни Чуи. Накахару, можно сказать, просто обманули, когда привели в помещение для расставания с жизнью. Незаряженные автоматы были направлены на него только для того, чтобы создать нужные воспоминания на случай того, если эксперимент по стиранию памяти не удастся. И, к счастью, операция прошла успешно, а Чуя полностью лишился воспоминаний, включая все самые ужасные, те, от которых он в холодном поту просыпался по ночам.
Дазай подарил Чуе новую жизнь, а Ода её обеспечил. Но Накахара никогда этого не узнает.
Поэтому сейчас он, остановив байк у заброшенного строительства многоэтажки, положил обе руки на пистолет, прижав его к груди — полная боевая готовность. Отнюдь не инстинкты ведут его именно в это здание. Он видел промелькнувший в оконном проёме кусочек черного пальто и забинтованной руки.
— Вот ты и попался, — одними губами произносит он, бесшумно взлетая по деревянным лестницам. Они держатся на добром слове, так что приходится ступать очень осторожно, чтобы не полететь вниз и не разбить голову о бетонный пол. Как на зло, древесина трещит под ним. Разносится противный скрип, падают камушки, и звук от этого эхом отражается от стен пустого помещения.
Этаж минует за этажом. В глазницах окон плывет апельсиновое солнце, всё ниже опускаясь к океану. На какое-то время Чуя даже останавливается, не в силах отвести взгляд от того, как красив закат над чистой водной гладью. Он видит, как словно огнём горят приближающиеся к порту корабли и суда. Чертовски пленительный вид, и Накахара готов признать, что главная его слабость (помимо дорогого вина и поцелуев) — неповторимые пейзажи природы. Пусть они и цикличные, пусть они и имеют свойство день ото дня, год от года повторяться, но одну и ту же картину не удастся увидеть дважды, как и, в общем-то, войти в одни воды два раза подряд.
Рыжий мотает головой, напоминая себе о преследовании и о том, что преступник почти в его руках. Скрыться некуда, если только Дазай не собирается прыгать с крыши. Поэтому А5158 вновь срывается с места, и медные пряди вихрем взвиваются за его спиной, отливая золотом в свете закатных лучей.
Да, вот так бежать по заброшке, окутанной последними апельсиновыми отсветами — это ли не мечта каждого? Когда в руках заряженный револьвер, а в сердце — азарт, разгорающийся с каждым мигом всё сильнее. Как в детских играх.
На какое-то мгновение Чуя оказывается словно в другом мире. Вокруг него — не голые стены и торчащая из них арматура, а жилые дома и детская площадка во дворе. Вокруг него бегают дети, малявки такие, лет пяти-шести, а совсем рядом проносится маленький рыжеволосый пацан, держа в крохотных пальчиках водяной пистолетик. Но видение в одночасье рассыпается тысячей стёкол, исчезая так же незаметно, как и появилось.
Поднимаясь по очередной лестнице, Чуе кажется, что он забрался этаж на десятый. Ветер здесь сильный, поднимает пыль, бросает в глаза мусор. Мужчина прикрывает глаза тыльной стороной ладони, прищуриваясь, и едва не вскрикивает от удивления.
Попался!
Осаму Дазай собственной персоной!
Приходится остановиться. Человек в чёрном перед ним спокойно стоит, запустив руки в карманы. «Должно быть, готовится к нападению», — думает Чуя, опуская руку в карман и, не церемонясь, достаёт рацию, вызывая подкрепление. И не двигается больше, потому что перед ним — так сказать, обрыв, и Дазай стоит по другую сторону. Их друг от друга отделяет лишь около десяти метров прогнившей доски, переброшенной через «пропасть».
— Ни с места, понял, — командует Накахара, ещё раз проверяя пистолет и поднимая руку. Теперь он целится точно меж глаз Осаму.
— Рад встрече, — тихо отвечает тот, усмехаясь и перемещая вес тела с одной ноги на другую.
— Не могу ответить взаимностью.
«Семь лет назад ты бы так не сказал», — со вздохом отчаяния думает Дазай, но вслух не произносит ни звука.
Чуя делает шаг вперёд, на доску. Сейчас ни при каких обстоятельствах нельзя упускать такую добычу. Дерево предупреждающе прогибается. Даже скрипит на втором шаге. Но это сейчас не столь важно. Важно то, точнее, тот, кто стоит сейчас перед ним, скрытый тенью от бетонной колонны. Алые лучи солнца ползут по полу.
— Ты преследовал меня, так ведь? — решает спросить А5158, чтобы хоть как-то отвлечь себя от пугающего расстояния до первого этажа и чтобы хоть чем-то разрезать леденящую кровь тишину.
— Немножко.
— Это по-твоему «немножко»? — Накахара делает ещё один шаг, опасно покачиваясь и лишь крепче сжимая оружие в руке. Старается не смотреть вниз.
— Я ведь не нарушал твоего личного пространства, верно? — Дазай наклоняет голову к плечу, позволяя солнечному свету обрамлять его тёмные кудри оранжевой каёмкой.
Чуя раздражённо цыкает, делая шаг вперёд, а за ним ещё несколько. Доска трещит. Сердце замирает при каждом вздохе. Но назад пути нет — он уже на середине.
— Зачем я тебе?
— Хм, — Дазай артистично прикладывает палец к подбородку. — Если я скажу честно, что люблю Чую-чи, он мне поверит?
— Долбанутый, — прищуриваясь, рычит он, подходя всё ближе.
— В таком случае, другого ответа у меня нет, — мафиози пожимает плечами, всплеснув руками. А потом тянет улыбку от уха до уха, как Чеширский кот. — Как тебе сегодняшнее свидание?
Чуя ошарашенно останавливается. «Этот идиот... действительно влюблён в меня? Что за чушь он несёт!»
— К сожалению, мне нужно поскорее исчезнуть отсюда, чтобы иметь шанс встретиться с тобой вновь, — со вздохом говорит Дазай, разворачиваясь и направляясь к лестнице. Чёрт возьми, Чуя только сейчас её заметил!
— Стой! — вырывается само собой, и Накахара, забывшись, резко срывается с места. Сердце выполняет смертоносный трюк, перекувыркиваясь и падая куда-то в пятки.
Потому что
Доска
Разламывается.
Глаза в ужасе распахиваются. Дыхание прерывается. Сердце замирает. А алые лучи солнца мелькают пред глазами. Но вместо того, чтобы стремительно полететь вниз и разбиться, не имея возможности зацепиться хоть за что-нибудь, Чуя чувствует, как оставшийся торчать из пола обломок доски разрывает его одежду на груди, а руку с пистолетом сжимают две чужие, не давая упасть. — Ты... чего?.. — непонимающе выдает он, широко раскрытыми глазами смотря на Дазая, крепко держащего его на грани жизни и смерти. — Это ведь был твой шанс на побег... — Не всё так просто, как тебе кажется, господин полицейский, — хрипло произносит Осаму, помогая ему забраться на твердую поверхность. Отряхивает испачканные колени, выпрямляется. И улыбается совершенно по-доброму. Закатные краски в считанные секунды сменяют красно-синие огни и оглушительный вой сирен. Дазай не двигается. Чуя не двигается. Мир словно замирает вокруг них. — Зачем спас? — тихим голосом спрашивает Накахара, и его рука дрожит: он то поднимает пистолет, то опускает, не зная, что должен сделать. На такие случаи никто указаний не давал. Что делать?.. что... делать... — Я не мог бросить тебя, — неподдельно-нежно отвечает он, подходя чертовски близко и двумя руками обхватывая охладевшую ладонь Чуи. — Если так хочется — стреляй. Его теплые шершавые пальцы оглаживают острые костяшки, направляя револьвер прямо к своему сердцу. Так, что дуло упирается в его грудь. — Только прошу: не тяни. Убей быстро, с одного выстрела. Скажешь, что застрелился. — Т-ты ненормальный! — выпаливает А5158, желая вырваться из хватки, но сразу же бросая попытку. Что он, чёрт возьми, творит. Что они оба творят. Внезапно губы Дазая оказываются прижатыми к его. Горячий, влажный поцелуй обжигает, и Чуе кажется, что он на мгновение теряет сознание. Он не дышит, лишь распахивает глаза, глядя в коньячную радужку напротив. Никто из них не отводит взор. А когда на лестнице слышатся шаги, Осаму мягко отстраняется, отпуская руки и позволяя руке Накахары безвольно повиснуть. Чуя слышит окрики сзади, слышит «Вы арестованы» в адрес Дазая, видит будто сквозь пелену, как на мафиози защелкивают наручники и как уводят его вниз, уткнувшись в спину оружием. А он продолжает стоять, объятый огнём заката. Пальцы скользят по губам, неосознанно пытаясь повторить поцелуй. Губы жжёт, как от поцелуя с крапивой. Но приятно жжёт. Следующий день проходит как в бреду. Он присутствует на судебном процессе, слышит, как выносят смертный приговор, но сам будто находится в каком-то подпространстве. Будто опьянён. Точно опьянён. Дазаем.
