Сон в зимнюю ночь

Долгое время Кратос не сводил с сына пытливого взора. Ждал, хотя сам не до конца понимал чего. В живую он толку и не встречался с лунатиками, чтобы точно знать, на что они способны. И от этого мужчине становилось не по себе еще больше. На что способен его ребенок вне своего разума? Передалось ли сыну отцовское проклятие… Не должно. — Тебя что-то тревожит, брат, — крайне тихо подметил Мимир, находясь на маленьком столике у свечей. Но Кратос не спешил отвечать. Воин сидел у кровати сына, практически не сводя глаз со спящего подростка. Подмечал каждую деталь, любую мелочь… То Атрей начинает хмуриться, что-то наблюдая во сне, то наоборот расслабляется. И в этот раз он явно не притворялся. Атрей действительно устал. Мужчина видел и то, как сжимается в кулак юношеская рука, проявляя все старые шрамы белесыми напоминаниями, как и вздутые местами вены от усердных тренировок. Стоило признать — у лучников пальцы рук были действительно особенными. Их сильные длани сочетали в себе особую грацию и выносливость, какой часто не могли похвастаться воины ближнего боя. Отчего и Кратос вспоминал вопросы парнишки на тему мышц — почему у него они развивались по-другому. Подросток попросту еще не понимал этого. Как и спартанец не тлел желанием взрастить свою копию. Наконец, янтарный взор сурового божества переместился на огонь в очаге. Мужчина все еще пребывал глубоко в мыслях. Не замечал ничего вокруг. Даже Мимир сейчас казался чем-то далеким и едва узнаваемым… Казалось, спартанца тут уже и вовсе не было. Настолько он погряз в себе и своих думах. Мягкие языки пламени странно отражались в его глазах. Жуткий янтарь, скрывавший в себе немало бед, словно искрился давней злобой. Подобно фениксу пробуждал в себе то, что мужчина когда-то поклялся зарыть… В пепле своих ошибок. Спартанец начинал дремать… Мужчина резко дернулся, почувствовав в мозолистых руках знакомый металл. Старческими пальцами он неосознанно потер по лику высеченных монстров, чьи глаза сверкали алыми камнями. Ощутил первородный хаос, скрытый в ужасном оружии. Старые шрамы от цепей заныли, требуя новой крови для клинков. Они не знали сытости, всегда голодали. И в далекой молодости мужчина не был в силах им противостоять, став рабом собственного оружия. Вот только в те годы Кратос этого не замечал. Пока не попытался от них избавиться. Игнорируя яркое удивление Мимира, который прежде не видел ничего подобного, Кратос всмотрелся в собственное отражение в ржавом металле. Он не видел себя полностью, в основном лишь была его собственная тень… С ярко-горящими янтарем глазами. И мужчина уже сам не был уверен, действительно ли это он — или же клинки над ним издевались и припоминали прошлое. Он уже давно перестал искать в этом смысл, его попросту не было. Когда-то давно Мимир спросил Кратоса — способен ли тот призывать свое истинное оружие. Теперь голова получила свой ответ. Рукояти, как ухмыляющиеся чудища, продолжали сверкать своими багровыми камнями. Подобно оскалу Цербера, они безмолвно смеялись в лицо спартанцу. А огонь в очаге уже и вовсе не казался уютным, перемешавшись с внутренним пламенем клинков. Эти мечи даже тут не оставляли после себя ничего хорошего. — Они опять вернулись, — Кратос продолжал сверлить глазами собственную тень в металле. — Опять… Мимир молчал, но явно ожидал продолжения. Голова была любителем поболтать, но сейчас предпочитала дать мужчине самому прийти к разговору. Мимир не был дураком в таких вопросах. Он знал, как тяжело порой вскрывать свое же прошлое. Особенно тому, каким являлся его названный брат. Для Кратоса это были по-настоящему большие шаги. — Я уже пытался от них избавиться. Даже в море выкидывал, — мужчина не отрывался от собственной тени, от горящих глаз. — Но они всегда меня настигали, достаточно было заснуть. Уставший взор с клинков переместился на руки. Повязок сейчас не было, как и наручей, отчего можно было лично увидеть цену за клинки. Этим шрамам было уже очень много лет — но они до сих пор продолжали болеть при каждом зове оружия, при их желании крови. Вечный якорь, какой невозможно отцепить. Временами было невыносимо терпеть — тогда Кратос начинал усмирять свои эмоции у стены, вкладывая всю ненависть в удар кулака. А уж про сон и речи не было — они не давали ему покоя и там. Однажды они его едва не свели с ума, доведя спартанца до страшного недосыпа. Мужчина всюду ловил паранойю, видел миражи и просто утратил связь с реальностью — настолько он не желал возвращения клинков. Но они все равно его находили, где бы он не был. Ему пришлось с этим смириться. Пришлось признать собственное рабство проклятому оружию. Но и спать он стал намного меньше, начав во многом лгать собственному ребенку. Кратос попросту не хотел громоздить свою ношу на плечи совсем еще юного парня. Не это должно было беспокоить Атрея. — И даже умереть они мне не дали, — на миг спартанец взглянул на Мимира красноречивым взглядом. — Призвали Афину, когда я кинулся со скалы в осознании… В осознании, каким монстром я стал. Я не желал жить, искал покой. Но и того меня лишили. Посадили на так ненавистный мною трон, который я презирал. Сделали Богом Войны. Кратосу было тяжело в этом сознаваться. Однако, он был благодарен Мимиру, что тот не перебивал спартанца. Позволял самому излить душу, а не выдергивал клещами информацию. Уж в чем, а в подобной теме голова могла его понять. Мимир сам оказался в прошлом не в лучшем положении. Они действительно были духовными братьями. — До наших земель доходили слухи, брат, — совсем тихо говорил Мимир, чтобы не разбудить мальчика рядом. — Как в греческом пантеоне резко сменился бог. Что на престол войны сел тот, кого другие божества искренне презирали, считали самозванцем. Кого они сами любили засылать в самые отвратные точки мира, лишь бы просто поиздеваться себе в угоду. И сами того не ведая, взрастили в новом боге по-настоящему страшный хаос… Который их и погубил. Да, брат, я слышал об этом. Они сами нарвались на твой гнев, но… Знаешь, подобное решение Афины показало ее по-настоящему глупой богиней. Не в обиду, но это так. Сам подумай, ведь это она так все перевернула, даже не Зевс, как я раньше считал. В какой-то мере Кратос был согласен с Мимиром. Он сам часто задумывался о том, с чего вообще все пошло. Да, во многом греческих богов страшили различные пророчества — это тоже сильно влияло на их поступки. И все же — Афина и после гибели Олимпа пыталась ему вновь вскружить голову. То в стране горячих песков, то в этом мире холодных ветров… Или же это игры клинков были? К своей же досаде, Кратос никогда на это не сможет ответить верно. Да и не нужно. Мужчина молчал, так и оставив Мимира без ответа. С тяжелым сердцем он вспоминал далекое прошлое. Каким богом он был в своей родной стране… Таким же жестоким, как и Арес, а местами еще хуже. Ведь стоило Афине посадить его на трон, как совесть Кратоса полетела ко всем чертям, словно ее никогда и не было. Воспоминания о жене и дочери стерлись, а на их смену пришла вечная ненависть ко всему. Даже к самому себе. И ничто не могло его усмирить. Он продолжал убивать и портить мир всем вокруг. Свое благословение давал исключительно Спарте, игнорируя мольбы всех прочих. Не видел дальше собственного носа, желая забыться в гневе и похоти. Но даже с наложницами он обращался далеко не лучшим образом, его от них воротило. И все равно он продолжал держать женщин рядом, лишь бы удовлетворять собственные прихоти. Он был самым настоящим эгоистом, каких еще сыскать надо. Кратос не желал подобного для сына. Хоть он и ведал некоторые вещи о своей родине, но в подробности никогда не вдавался. Мальчик был в край любопытным — и все же ему не стоило о таких вещах знать. Конечно, он уже был наслышан о жестокости своего отца в молодости — но его знания не достигали и половины. И то полностью устраивало Кратоса. Атрей даже не знал, что у него была сестра. Сам спартанец полностью уходил от этой темы, не показывая намеков о подобном. Иногда Кратосу казалось, что своими поступками он взращивал в Атрее ответную ложь. Словно… Словно зарождал в мальце бога обмана. Ведь чем больше юлил от правды отец, тем сильнее становилась отдача сына. И если сейчас Кратос многое игнорировал, то что будет дальше? Тишину разряжало мирное потрескивание в домашнем очаге. Еще некоторое время назад хаос в оружии пытался пожрать все хорошее в этом доме. Но сейчас его будто и не было. Багровые камни, как заснули — они перестали отдавать адской злобой. Пропали и странные мысли о прошлом. Ничего не осталось. Что было в когда-то — уже не вернуть. — Брат, все мы совершали ошибки, — таки разрядил гнетущую атмосферу Мимир. — Всегда есть шанс стать лучше. Ты ведь и сам постоянно пытаешься донести эту мысль мальцу. И с этим было не поспорить. Уж что, а слушать Мимир умел. — Извини за бестактный вопрос, — голова не знала, с какого ракурса спросить об этом. — Но ты упомянул, что попытка самоубийства была первой… На что Мимир получил странное кряхтение из горла спартанца. Рогатый не был уверен, осудил ли так мужчина или же просто усмехнулся. Но вместо слов Кратос странно и в упор посмотрел в очи головы, рукой указав на самый огромный свой шрам. Без пояснений, без каких-либо еще реакций. Кратко и по делу. Более Мимир не спрашивал об этом. Как и сам спартанец вернулся к изначальному делу — вновь следил за сыном.