Сон в зимнюю ночь

Кратосу потребовалось время, чтобы выйти к странной пещере по следам сына. Находилась она совсем близко к замерзшему Озеру Девяти, чем смущала еще больше. Ведь мужчина со своим ребенком уже давно тут все облазили и знали все точки на карте — и этого места тут никогда не было. Как и не видно было, как она вообще могла образоваться. Мужчина готов был поклясться, что тут всегда был голый пустырь. Странно. Медленно подняв голову, спартанец вновь взирал на небо. Пылающий взор воина до сих пор отдавал тлеющими углями. Казалось, от него уже шел пар. Крепкие руки сжимались в кулак, так и желая вновь взяться за оружие — да повода пока не было. Он сам не знал, чего так искал в мрачных небесах. Точнее, не был уверен в своих наблюдениях. По пути сюда ему иногда казалось, что Фрейя в лике птицы где-то рядом — но тогда бы она напала. Она всегда так делала после гибели сына. И все же Кратоса не переставало преследовать ощущение, что тогда возле древа покойной супруги он заметил именно ведьму среди мрака. Спартанец не отрицал — ему могло показаться. Но если все же он ее тогда приметил — почему она не напала? И сама ли пришла… Сейчас спартанец ни в чем не был уверен. И уж тем более он не мог отвечать за Фрейю. Так или иначе — сейчас она не представляла для него угрозы. Сделав первый шаг внутрь, воин на секунду замер. Сквозь его тело будто прошел незримый дух, обдав его могильным холодом. Это ощущение в корне разнилось с глубоким Фимбулвинтером. Оно кололо изнутри, заставляло сердце биться быстрее. Хотя спартанец не испытывал страха, за ним по пятам шел лишь едва утихший гнев. Ему совсем не нравились эти игры с магией. На обмерзших стенах Кратос замечал древние рунические надписи. Почти все они оказались едва различимы, их было невозможно перевести точно. Отчего и смысл их мог разниться. Но двум рунам в пещере уделяли особое внимание — они всюду попадались отдельно от общих текстов. Когда Атрей учил его чтению, то также рассказывал и об особенностях местных символов. И кое-что поведал из местных легенд, которые позже мальчик смог дополнить после скитаний с отцом. Кратос остановился возле изображения двух огромных рун, кои были вырезаны на голом обледеневшем камне. Один из знаков уже был ему давно известен, тогда как про второй намного позже поведал сын. *** — Отец, давай я тебе немного расскажу про руны. Про каждую из них, — с огромным энтузиазмом мальчик звал своего отца. Фимбулвинтер только начинал набирать обороты. Отец и его дитя еще с первых дней после гибели Бальдура понимали — медлить нельзя. И запасались всеми возможными припасами, которые могли только сыскать. От древесины и еды до тканей и шкур. Они подбирали все. Тем более что Атрей рос очень быстро. Кратос понимал, что мальчику уже скоро придется перешивать одежду под новые размеры. Отчего они вдвоем еще более усердно выискивали все возможные припасы и мелочи, пока жители Мидгарда не успели понять всей падкой ситуации. До того, как люди начали дичать от голода. И вот сейчас, пока мужчина перебирал на огромном столе в доме все найденные вещи, его позвал Атрей. — Тебе будет интересно, обещаю, — не унимался парнишка. Мужчина хмыкнул, но все же решил послушать сына. Кратос и сам давно понял, что в этой стране очень трудно обходиться без знаний символов. Тот, кто их создал — вложил в руны крайне много смысла. Что один единственный знак мог ведать, как о прямых вещах, так и о духовных. И все рассматривалось под разными углами, отчего многие жители Девяти Миров начали по ним гадать. Руны были расположены к тому, чтобы их изучали и проникались. Что было так непривычно Кратосу, но очень подходило любопытному духу Атрея. — Смотри. Это — руна «Тиваз». Мы ее встречали, она была в храме Тюра. Это Его знак, — Атрей подбежал к отцу и начал в своей книге вырисовывать символ. — Мы уже оба в курсе, что он местный бог войны. Но Тюр был особенным. Он не начинал войны, как по твоим рассказам делал Арес в Греции. Здешний бог их наоборот заканчивал или пытался завершить. Тюр умел воевать на словах, не только на оружии. И очень был расположен к новым знаниям, чтобы лучше понимать окружающих и своих потенциальных врагов. Поэтому его руна хоть и означает сражение, но куда больше повязана на духовном уровне. На смелости, отваге — она созывает именно внутреннего воина и его честь. Часто означает, что надо подумать головой, а не мускулами, чтобы оказаться победителем. При этом руна часто напоминает, что не нужно устраивать бессмысленных войн — это политика самого Тюра. И если этот знак перевернут — то лучше отступить и подумать над другим способом сражения Тюр даже проигрыши принимал достойно и благоразумно. Он на них учился. Стоило признать, мужчине действительно было интересно такое послушать. Тем более, Атрей явно намеренно начал именно с этого знака. Мальчик уже давно знал, каким именно божеством являлся его отец на родине. Вот только парнишка ничего не ведал о подробностях такой жизни. А сам Кратос ему рассказал чертовски мало. Даже про Ареса мужчина ему недавно упомянул вскользь, когда Атрей вновь поднял тему о плохих и добрых божествах. Так мальчик случайно узнал, что богами могут становиться — вот только юноша так и не понял, как именно его отец занял место Ареса. А Кратос и не спешил пояснять. Спартанцу в какой-то мере самому хотелось познакомиться с Тюром, получше узнать его взгляды на мир. Вот только он считался погибшим. В Греции после смерти богов начинались бедствия. В этой же стране, судя по наблюдениям, народ Девяти Миров и до гибели Тюра активно вел войны. Отчего Кратосу было странно за всем этим смотреть. Ведь смерть Бальдура разом отдалась по всему Мидгарду, мигом стало ясно, кого не стало. Но вот Тюр… Бледного воина не покидало ощущение, что история здешнего бога войны еще не окончена. И он даст о себе знать позже. — А это — руна «Ансуз». И тебе действительно стоит про нее послушать, — Атрей, не заметив задумчивость отца, продолжил. — Ее считают знаком Одина. Кратос мгновенно вышел из своих мыслей. И в упор начал смотреть на своего ребенка. Уж про кого, а про Одина любая информация была полезна. — Говорят, что очень много лет назад именно Один открыл для себя знания рун. Когда повесился на дереве над источником знаний, проткнув себя своим же копьем. Так он стал Королем Повешенных. И тем, кто смог вобрать в себя мудрость, какую прежде никто не знал. Считается, что позже он поделился этими знаниями с другими. За что его начали почитать и звать Всеотцом. Только… Если это правда, то скорее всего Один именно для того и поделился мудростью, чтобы стать значимым для всех. Впрочем, может в те годы он и был добрым… Я… Я не могу об этом судить, отец, — парнишка заметно стушевался. Сейчас он действительно не спешил наперед судить всех, как делал то недавно и по глупости. — В обычном виде «Ансуз» несет значение мудрости и принадлежит Одину. Можно сказать, этот знак стал его негласным лицом, как «Тиваз» у Тюра. Часто означает новое дыхание в чем-либо. Начинание или знание… На какое-то мгновение Атрей замолк. Совсем уж неуверенно парнишка начал крутить свою записную книгу, очень странно косясь на уже перевернутый символ «Ансуз». В какой-то момент Кратос даже застал обиду в ледяных глазах сына — но мужчина не понял, с чем это было связано. Отчего спартанец ожидал пояснений. — Помнишь, мы из-за меня оказались в самом ужасном месте Хельхейма? И позже сыскали небольшую коллекцию свитков Одина? Мы еще там обнаружили недостающее изображение из святилища Тюра, — Атрей совсем начал теряться в словах. Он не знал, откуда лучше начать свои пояснения. — Я… Тогда я из любопытства открыл один из свитков. И кое-что узнал про перевернутый «Ансуз». Кратос терпеливо ждал продолжения. Он не торопил сына. Видел, насколько тому не по себе о таком рассказывать, но пока не мог уловить причины столь странной реакции ребенка. — В этом свитке Один писал, что однажды до него дошло пророчество. О ребенке, который возьмет на себя противоположный смысл его знака. И пойдет против Всеотца во время Рагнарека. Пальцы Атрея неуверенно сжались в слабый кулак. Сам парнишка стал казаться бледнее себя обычного. Всплески эмоций сын Кратоса старался держать в себе, как его учил отец, чтобы потом выместить в ударах по стене. — Перевернутый «Ансуз» несет в себе лживый путь. Обман и иллюзию. Игры с огнем. Что ты где-то не так мыслишь и идешь по неправильной дороге. Рассуждаешь против устоев Одина. Или сам несешь ложь за собой. Я и раньше об этом знал… Пока не выяснил кое-что новое из этого свитка… Тогда я не придал этим словам особого значения. Но так было до тех пор, пока мы не попали в Йотунхейм. И я не узнал о своем втором имени… — О чем ты? — тихо спросил отец своего сына. Атрей перевел свой светлый взгляд на Кратоса. Мужчина мог прочитать в них едва скрытую горечь и обиду. Было видно, что парень давно это переваривал в себе. — Обычный «Ансуз» принадлежит Одину. Но его перевернутая версия, она относится к другому имени, о котором Всеотец узнал из пророчества. Плохое значение знака — оно принадлежит Локи. И это не Один придумал. Он вычитал из свитков. Ты… Ты не думаешь, что Бальдур вел охоту не только за нами, как за врагами Одина? Но и вел поиски Локи? — И нашел, сам того не ведая… *** Кратос рукой провел по грубо вырезанным рунам, начав с перевернутого «Ансуза». Ледяной, подобно взгляду Атрея. И неровный, как нрав мальчишки. Мужчина всегда считал, что любое пророчество возможно обойти, если правильно подойти к заданному вопросу. Но в то же время спартанец и был свидетелем, как в попытках побега от заданной судьбы, люди сами же ее к себе и приманивали. Кратос не желал, чтобы жизнью Атрея кто-либо управлял. Особенно путем пророчеств. Когда бледный воин перевел взгляд на «Тиваз» в перевернутом виде и коснулся ее — руна Тюра начала меняться. Будто тая под бешеной температурой, символ искажался на глазах. Закручивался и менялся. Кратос мгновенно ощутил до боли знакомый прилив хаоса внутри себя. И всего на долю секунды замер, выпуская из рта горячий пар — он все еще пребывал в ледяной пещере. Но этого времени хватило, чтобы «Тиваз» перевоплотился в совершенно другую чужеземную букву. В греческую «Омегу». И стоило этому произойти, как обстановка вокруг мужчины начала меняться. Появился густой туман, стирающий грани реальности. Уже не было никаких надписей, не было потолка и каменных стен. Пропало ощущение времени. Даже редкие звуки ветра снаружи куда-то исчезли, поглотились. В разуме Кратоса стали появляться чьи-то назойливые шепотки. Сначала он не мог их разобрать. Видел перед глазами уже призрачный силуэт двух символов, которых рядом не было. Все было в его голове. Но чем сильнее сгущался туман, тем разборчивей становились голоса. Он ясно разбирал трех женщин разных возрастов, но ни одной из них подле себя не замечал. Они были хуже зуда. — Кто вы?! — воскликнул он. И сразу же услышал смех на свой вопрос. Гадкие смешки принадлежали одной из трех, молодой. И сейчас она ему казалась самой противной, ведь другие две продолжали шептать. Невольно Кратос вспомнил, как издевательски убил наложницу Посейдона — ему вновь хотелось повторить это, но уже с любительницей посмеяться. — Где мой сын?! — уже громче закричал он. — Где мой сын? — одновременно с ним издевательски повторила незримая женская особа. И вновь засмеялась. Кратос гневно сжал челюсть, едва ли не портя и без того уже старые зубы. Он уже сам не понимал — в голове ли он их слышал или же они начинали шептать и смеяться наяву. Туман искажал пространство и портил время, отчего невозможно было ни на что ориентироваться. И это очень раздражало мужчину. Кратос ненавидел магические выкрутасы. Когда мужчина позвал сына и услышал новую волну смеха — спартанец гневно зарычал. Его собственная кровь начинала кипеть от ярости. Ему хотелось хоть кому-нибудь сломать хребет из этой троицы, лишь бы они уже заткнулись. Желательно, самой веселой. Он не видел себя со стороны, но знал — его глаза вновь полыхали. Татуировка на бледной коже становилась ярче, отражая внутреннее желание убивать. Что еще больше веселило и без того бесячих женщин. — Ой, он злится, — в смехе прокомментировала молодая особа. — Бегите, а то он нас убьет. Но Кратос все еще никого не видел. Эти смешки в сочетании с шепотом — они сводили его с ума. Лишали рассудка и побуждали к импульсивным действиям. Головой мужчина понимал, что именно этого женщины и добиваются. Он пытался бороться. Но с каждой секундой это становилось все сложнее и сложнее. Когда среди тумана Кратос обнаружил женскую совсем юную тень — мужчина уже был на пике бешенства. Достал клинки, кои так не хотел обнажать. И нанес рассекающий удар, полный жгучей ненависти. Былые шрамы под бинтами начинали кровоточить. На постаревшем лице отразился звериный оскал. Даже дыхание напоминало разъяренного быка. В какой-то момент он понял, что вернулся в себя былого. Вспомнил собственное отражение в клинках. Посмотрел на горящие камни в виде глаз у своего проклятого оружия — и столкнулся с их безумной ухмылкой. Нужно было приходить в себя… Когда взгляд сам упал на ту, кого он атаковал — то ноги разом подкосились. Руки затряслись, он выронил оружие. Услышал гадкие смешки и пренебрежительные шепотки. Дыхание сбилось. Он не ничего уже не понимал. — Каллиопа, — он слышал страх в собственном голосе. Его настигло смятение. Дитя… Все в точности, как в тот злополучный день. Она была такой маленькой. И такой надломленной после клинка… Руки мужчины продолжали трястись, от чего цепи на руках отдавались грозным звоном. Все еще пребывая в шоке, он несмело потянулся к телу девочки. Слабо погладил по волосам, чувствуя, что недостоин и этого. В голове он начал слышать ее предсмертный крик. Лицо мужчины скривилось от невыносимой душевной боли. Сидя на коленях, Кратос взял ребенка на руки. Потянул к своей горячей груди. Крепко обнимал. Закрыв глаза, он пытался достучаться до самого себя — ее давно уже нет. Но сердце отказывалось верить. Темный взгляд покрылся едва заметной слезливостью, какой он сам давно не помнил у себя. Его душа разрывалась от горя. Даже спустя года. Когда грубые пальцы перестали чувствовать тело, Кратос встрепенулся. Не сразу, но он вновь посмотрел на свои руки — но увидел лишь пепел. Холодный и мрачный, в котором не было жизни. Даже искра давно угасла. Ее давно уже нет… В порывах эмоций мужчина закричал так громко, что его могли услышать во всех уголках Мидгарда. Его руки покрылись жарким пламенем. Шрамы вновь кровоточили. Все вены на теле взбухли от напряжения. Перед его глазами стояла уже его собственная тень с проклятыми клинками наготове. Молодая, одетая в греческую одежду. И безумная во всех своих проявлениях.