Сажа

Джеффри подступает к двухэтажному дому под номером тринадцать за простецким забором. Быстро добрался, однако. Можно было спутать его с другими, соседними, настолько всё тут похоже. Он проходит по мощеной тропинке. Кеды шаркают по гравию, как хрустит мел во рту. Длинный палец нажимает на кнопку звонка. Через секунду ему открывает какая-то малявка. Она совсем не похожа на Сабрину. Вот вообще. «Ошибся?» — Джефф в ступоре смотрит на неё, тоже удивленную. — А, Энни! Это ко мне! — Энни недовольно буркает «подвинься» и выходит из дома. Джеффри облокачивается на косяк. Чёрные волосы спадают на лицо. Не самое приятное впечатление, ведь видок у него тот ещё. Чего только стоит постоянно облезающий нос. Он, словно конфета рафаэлло, весь в присыпке из белой кожи и перхоти. Да и зубы почистить забыл. Снова. — Добрый… — Джеффри запинается. Из глубин дома до носа долетает запах яблочного пирога. Настолько непривычно уютно. Ему даже кажется, что он забыл, какого это вставать так рано и куда-то идти. Конечно, работая грузчиком или курьером, много чего повидаешь, но это было чем-то особенным. Словно жена одного из работяг принесла еду из дома на работу. Осипшим спросонок голосом он продолжает: — …день. Миссис Вискис? — Виконс. Проходи, — Сабрина еле заметно морщится. Так делают, когда чем-то недовольны. В груди у Вудса шерстяной клубок с «кусающимися» нитками. Словно на него в очередной раз смотрит врач. — Муж уезжает через день в комнадировку, а дети едут к тёте. Я целыми днями буду на работе в другом городе, так что о Чике некогда заботиться, на передержку тоже не возьмут, поэтому… — Да-да, вы говорили. И то, что в субботу приезжаете. — Последнее выходит на выдохе, как-то по-уставшему. Миссис Виконс вздыхает: — В воскресенье. — Джеффри понимающе кивает. Воскресенье так воскресенье. — У тебя будет два дня, чтобы познакомиться с котом. — Сабрина ведёт его наверх. Воняет порошком. Кеды шлёпают по чему-то сырому. Он с отвращением смотрит на пол. Водяные разводы… Словно кто-то обоссался. Комната, куда они заходят, пахнет тоже не шибко приятно. Парфюм бьёт по носу вместе с запахом дезодоранта. — Алан… — Две пары глаз утыкаются в Виконс. Джеффри выгибает бровь в вопросительном жесте, а потом переводит взгляд на кровать. Маленький человек. Детёныш. Ребёнок. Ебать… Он же не будет тут всё время? Джеффри переминается с ноги на ногу, рассеянно вспоминает слова Сабрины. Точно, отпрыски же уезжают. По своему опыту он уяснил, что от детей ничего хорошего, по крайней мере, маленьких, быть не может. Эти незатыкаемые твари расползаются как букашки и очень быстро меняют свою траекторию с местоположением. — Не дёргай Чика за хвост, ему неприятно. — Мальчик выпучивает глазки и сжимает отросток кота сильнее. — Господи, Алан! Хватит. Джеффри смотрит на него точно так же, только делает страшную гримасу. Ребёнок затыкается. Сабрина удивлённо переводит взгляд на парня. — Чё? С пиз… С племянником всегда работало. — Нагло врёт. Хотя, конечно, если племянник Марви считается, то да, работало. Миссис Виконс подхватывает на руки сына и ненадолго отходит. Кот лениво бьёт хвостом об покрывало, словно отбивается от назойливой мухи. С первого взгляда можно понять, что он мудак. Выражение у кота как у зека или зеваки, удавшемуся дотянуться до круга событий. Пытаться наладить отношения с ним Джеффри, конечно, не будет.

***

Еловые ветки вкусно пахнут, на пробу тоже ничего. Кислота и зеленый цвет всегда освежают. Она дёргается, как жучок, умеющий летать, в ладонях. Муха в сетях, нет, скорее всего, бабочка. Мычит. Тихий хохот проносится откуда-то издалека. Палки и опилки хрустят под тяжелыми ботинками. Что-то в них звенит при походке. Они шаркают по земле. Ближе и ближе… и ближе… А потом всё затихает. Она с ужасом смотрит в сторону, откуда звенело. Внутри всё грохочет, сердце, кажется, вот-вот упрётся в рёбра и лопнет. Муравьи ползут по её ногам, забираются под длинную задравшуюся юбку, заползают в уши. Она визжит, пытается распутаться. Плачет и молится Богу. Не знает, что сегодня её не услышат. Ботинки шаркают до лесопилки. Воняет жженым деревом и металлом. Когда человек возвращается, над ней нависает его огромная тень. Он садится на корточки. Проводит шершавыми пальцами по нежной коже. Наверняка на вкус она тоже замечательная! Тихо хихикает под нос, слабо хлопает по девичьему лицу, вытирая большим пальцем слёзы. В гостях плакать… дурной тон. Избалованные детки. — Тс-с-с, — прикладывает большой палец к губам. — Не визжи, голова уже болит. — Она замирает. У неё, после смачного приклада по затылку, тоже болит, ещё и кровоточит. Шмыгает носом быстро-быстро, истерика не отпускает. Кто бы что ни говорил, в реальности всё всегда выходит боком. Пожар? Звонить пожарным? Не-не-не, первым делом — телефон и бежать на улицу, попутно стуча соседям. Потоп? Тут уж они сами придут, быстрее слесарей. Будут покрывать матом за ремонт, угрожать, ебать мозги до посинения, как упёртые бараны. А что делать с волками, медведями или, чёрт возьми, ними — маньяками? Они же совсем — совсем! — непредсказуемые. Она кусает веревку в своём рту, лишь бы не трогал. — Молоде-ец. Умница. — Тяжелая рука хлопает ей по щеке. Раздавливает муравья и вот так, с брезгливостью, вытирает об её лицо. Мерзость. Непредсказуемые… непредсказуемые… не… Она всегда презирала их — тупых и больных на голову, которым законы были нипочем, которые не ценили жизни и не ценили людей. В какой-то момент это стало культом. Маньяки, действительно, сорт другой. Мерзкий, прогнивший, неизлечимый. Все, кто каются, — врут. Это не лечится. Не лечится! Она всегда опасалась таких, старалась не знакомиться с теми, кто выглядел странно, но…

«Судьба — насмешка»

Даже копаться в их головах было противно. Они загрязняли их, нормальных людей. От маньяков смердело. Воняло чем-то таким, к чему нельзя было подойти и на метр. Они же… Человек отходит. Она дышит. Глубоко, размеренно. Закрывает глаза — муравей уже лезет по носу. Насекомые кусаются и впрыскивают яд. Тело чешется. Она елозит по траве, пачкаясь ещё сильнее. Комья грязи липнут к волосам. Переворачивается на живот, садится на колени. Да, непредсказуемые. Никогда не знаешь, кем окажется твой сосед. Добрые мальчики прячут дробовики в шкафу, вечером стреляя из них по людям; угрюмые дяденьки разбираются в психологии и играют в театре, попивая после работы чай и читая газеты, где полицейские ловят добрых. Иронично, однако, выходит. Перед ней — версия Теда Банди, только взрослее и рослее. Тот самый бывший «крепкий мальчик», которого забрали с уроков, точнее, он сам ушёл с учёбы. В данном случае, с работы, если он вообще работал. Сердце пропускает удар. бзззз — Как поживает мамочка? Всё ещё работает консультантом? Ух, я бы ей вставил… Но, знаешь, — её хватают за волосы, поднимают, толкают вперёд. Она упирается. — Так бесит это круглое лицемерие. Она же вас не лю-юу-бит. Разве ты забыла свой седьмой день рождения? О! Они тогда знатно поиздевались, да? Столько рёву из-за жвачки в волосах не было и в помине. — Страх сковывает цепями. Запинается, падает. Руки поддерживают её, всё ещё за волосы. — Но это всё мелочи… Ты же знала, догадывалась, должна была! Так чего реветь-то теперь? Я делаю тебе больно?.. Ах, нет-нет, погоди. — Мужчина задумчиво чешет подбородок. — Да-а, наверное, это очень-очень-очень неприятно. Я пробовал однажды сломать себе руку, знаешь, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы слёзы перестали катиться градом. На самом деле, когда ты принимаешь боль такой, какой она есть, — это кажется не таким уж и страшным… — Опилки впиваются в босые ноги. — Право, зачем отсрочивать неизбежное? Тебе всё равно причинили бы боль. Душевная — ещё сильнее. Я даже ничего такого, представь себе, делать не начал, а ты уже в соплях. Как же тебя колотит! Прям… — Губы с чавком целуют её в другую, чистую щёку. Муравьи потихоньку сползают с ног. — …заводит. — Большая рука ложится на грудь, сжимает. Мужчина оглядывает её, но совсем без похоти. — У меня была падчерица. Вы так схожи с ней. Если бы ты была на улице, я вас даже различить бы не смог! Лесопилка жужжит. Муравьи кружатся в его зрачках. Большие губы растягиваются в большой улыбке. Тук… Её хватают за горло, вынуждая лечь на деревянную поверхность. Пила так близко, в каких-то пяти метрах. Она мотает головой. — Не надо?.. Не бойся. Ты сегодня себя не очень хорошо вела, но, пожалуй, не настолько и плохо. — Он провозит её по пилораме. Тонкие деревянные иглы впиваются в спину, цепляются за одежду. БЖЖЖЖЖЖЖЗЗЗЗЖЖЗЖЖЖЖЖ. Часть волос попадают под зубья. Она дёргается, пытаясь отодвинуться. Несколько сантиметров… — Ух ты, боевая. Страшно? — Тянет мужчина елейным голоском. — Но не стоит так. — Он нагибается к ней, проводит языком по кромке уха. — Ещё раз дёрнешься — и попадёшь под лезвие. Мы же не хотим этого, да? Как бы ей хотелось, чтоб кто-нибудь прошёл мимо. Позвал на помощь, позвонил спасателям, отвлёк внимание на себя. Но её не услышат. Если так подумать, то её никогда не слушали… Бог — особенно. У бога сегодня выходной. У него каждый день — выходной.

***

— Что-то Харрисон задерживается. Да и новеньк… А, вот и он! — Джеффри влетает в студию в последний момент. На простом мобильнике два пропущенных. Нина снова опрокидывает на себя кофе, шикает, что он испугал её. Вудс хрипит в попытке отдышаться и поправляет сумку на плече. Ремешок настойчиво спадает. — Проходи! Скоро начнём. — Джеффери, — то, как зовёт его Нина, ему не нравится. «Странный акцент» — думает он. — Ты ведь ознакомлен с текстом? — Вудс поднимает на неё свои глаза. Когда он так делает, она шугается. Пальцы, держащие листы, мелко дрожат. Нина хочет что-то сказать, но не знает что. Слова крутятся на кончике языка. — Я не буду говорить на камеру. — Ч-что? А… — Писклявый голосок почти шепотом произносит. — П-почему? — Джеффри смотрит пристально. До неё потихоньку доходит. — А-а-а, точно! Прости… Но я не про это! Если его пустят в эфир, зрители разбегутся. Процветание бодипозитива, конечно, хорошо, но для масс, которые относятся к этому лицемерно, всё же рановато. Да и светить лицом Джеффри на камеры не хотелось. Если кто-то из бывших сокамерников или наблюдателей увидит его… Лицо под маской перекашивается в улыбке. Шрамы натягивают губы до боли, трескаются. Вообще — стоило бы зайти за кремом. Когда начнёт холодать, вся эта кожаная мишура пойдёт по швам. Маленькая причина, почему улыбаться Вудс не особо любил. Нет, он, конечно, привык к боли и раздражению, но тут была своя причина. — Будешь читать закадровку, — кидает Ник. — Кэп куда-то запропастился. До эфира считанные двадцать минут. Джеффри быстро пробегает по тексту глазами, хмыкает и ставит сумку на стул. Этот маленький паршивец Алан запустил в неё водяной струей, а заодно и облил всех троих: брюнета, себя и Чика. Последний недовольно зашипел и убежал. Вот и познакомились, называется. Их оставили на семь минут! Семь! Полных боли, страдания и желания свернуть чью-то маленькую шею. Алан точно остался бы без головы, если бы замочил важные документы. Как минимум, справку от психотерапевта. — Кстати, какой график на ближайшие две недели? — А? Да, впрочем… Погоди-ка, — Ник подходит к календарю с маркером, что-то отмечает в нём и шепчет себе под нос. — У нас намечался корпоратив. Чарльз договорился с одной кампанией на сотрудничество, поэтому работать будем плотненько и быстро, чтобы успеть по срокам, но скоро выйдут ещё двое с больничного, так что со второй недели должно быть попроще. А что? — Не ставьте меня с утра. — А как же радио? — Радио? — Да, утренний канал… — Не интересно. Я буду занят. — В смысле неинтересно… — бурчит Ник под нос, но пожимает плечами. В любом случае тот, на ком ответственность за утренние разговоры, должен будет совсем скоро появиться. Десять минут пролетают в суете, ещё через пять влетает Харрисон, натягивая на красное лицо фирменную улыбочку. Джефф проверяет низ сумки, тот почти высох. — Ну, что ж, — шумно выдыхает Нина и, вбирая в себя побольше воздуха, громко говорит на выдохе: — Погнали! Если завалим этот эфир, то вылетим из новостного рейтинга. Постарайтесь!

***

Пахло гарью. Одинокая серая могила стояла посреди сеновала. Это было маленькой радостью. Крест без имени тихо указывал в сгущающиеся сумерки. Сверху уже всё затянулось синевой. Дрожащие ладони накрыли холодный камень, шепот шелестел на уровне пустой таблички. Это было воспевание. Воспевание тех, кто остался в сырой земле после многочисленных страданий. Верно, сюда приходили не один и не двое. Больше. Их было больше. И в такт каждым словам мерно покачивались колосья. Энни читала долго, до самой глубокой ночи. Синяки под глазами в одночасье делали её старше, чем она была на самом деле. Энни много думала, бывая в тишине. Ей этого вовсе не хотелось. Она — обычная. Просто иногда тянуло забиться в свой угол. Её хлипкое тело постоянно вздрагивало, словно нарочно, издевательски. Она приказывала себе: «Вставай», но ноги её не слушались. В этот прекрасный спокойный вечер у могилы самого дорогого человека она не плакала, только подрагивали плечи. На выходе с самодельного кладбища наушники разрядились, вместо них теперь Энни слышала, как завывал ветер. Рёв проносился над кронами деревьев. Девчушка прокрутила педали и села на велосипед, стараясь удержать равновесие. Дорога через старую лесопильню была короче, но тернистее. Когда она проезжала мимо здания — красного и высокого, чудилось, что кто-то кричит. Всего лишь жужжала бензопила. Сюда иногда приходили разные люди. В прошлый раз кто-то спал. «Стоит быть осторожнее на шоссе» — Энни поежилась и поехала дальше. Оставляя свою ношу позади.

***

«…Вечером этого месяца ровно по полудню полицейским округа Нью-Джерси — Атлантик — снова пришло сообщение о нападении в станице Новая Кубань. Ранее в казачьем поселении подобных случаев не было. За последнюю неделю это уже третье происшествие. Кто же там орудует? Серийный убийца? И почему жители поселения молчат? Это вы узнаете после рекламы, а сейчас…» Голос Нины льётся сладкой патокой. Заученные слова бьют с жестокостью и серьёзностью. Она вещает уверенно, и Джеффри, как только подступает его очередь, пытается выровняться на неё. Это оказывается забавным и чем-то, что ещё пару лет казалось недостижимым. Телевидение и он… Подумать только. Если кто-то увидит — пиши пропало. Хотя… Вудс отбрасывает мысли в сторону и лениво смотрит на Ника. Спина парня мускулистая, словно горный массив, наверное, в такую нож хорошо будет входить. Брюнет моргает. Нет-нет-нет. Пока что рано сходить с ума. К нему подходит Чарльз, тихо и незаметно. Что-то шепчет, но Джеффри не разбирает, что именно. Пытаясь отвлечься от навязчивой идеи, он вспоминает про Бена. Гном раздражает его, но уже по привычке руки тянутся послать какую-нибудь дурацкую эсэмэску. Дни в ожидании зарплаты, дни наедине с самим с собой, дни, когда тебе нечем занять себя, — всё выводит из колеи. Синий цвет с площадки давит на него своей атмосферой, он как будто снова оказывается в большом лесу Висконсина под дождём, на удивление, потерянным. Это тот самый момент, когда на твоих руках остаётся чужая кровь, а за пазуху льётся холодная вода и в голове совсем пусто. Джеффри горько усмехается, прикрывая глаза. У него за душой ничего нет, если так подумать. Даже таблетки и то лишь прикрытие. Ему не хватает этого драйва, когда можно сорваться, не важно куда. Убивающая рутина в погоне за спокойствием. Это же так просто — быть как все! Работать, отдыхать, пить пиво, смотреть телек, гулять, зависать в компьютере или телефоне. Но ради чего? Чтобы говорить, насколько у тебя вырос член со средством из рекламы или хвастаться тем, как слетал на Бали, а может, и вовсе: завести детей, стать успешным по жизни? Нет, работать, конечно, хорошо, но эти привитые ценности… такая скука. Быть нормальным скучно. Да и тем более — разве он не нормальный? Люди вырезают скот пачками, едят мясо, но при этом возвышают себя. Они боятся боли, боятся неизвестности, не могут справиться с собственными эмоциями и от этого впадают в панику. Люди говорят-говорят-говорят, слишком много они говорят. Люди… Люди. Лю-ди. Л ю д и. Кто они такие? В чем они лучше его? Почему они ограничивают тех, кто не похож на «нормальных», и в чём эта нормальность заключается? Сколько можно прятаться от животных инстинктов, сколько можно лицемерно лгать самим себе? Возвышают правительство, но в тоже время поносят его, потому что самим мозгов не хватает сломать систему. Или смелости. Они ведь жалкие и трусливые. А Джефф давно отбросил это. Нет, конечно, ему страшно, но в какой-то мере это будоражит. Возбуждает. По-своему. Да и страх можно всегда преодолеть, если сильно возжелать этого. И Бен это знает. «В квартире ещё остался галоперидол?» Потому что Бен ебанат, который влезает туда, куда не надо. Постоянно суёт свой нос в чужие дела и притворяется, что ничего не знает. А Джефф видит этого таракана насквозь, вот только раздавить не может. Ещё рано… Ответ приходит, когда в ледяных глаза Джеффа начинает искрить, темнота трескается, в ней отражается экран раскладушки. «Не-а. Я скоро пойду к Молли, прихвачу ;)» Нина продолжает эфир. В её толстых очках и забранных в хвост волосах играет свет от лампы. Всё так отдаленно похоже на больничную палату, что становится не по себе. «…Несколько дней назад пропавшая Анджела Виконс была обнаружена на заброшенном вокзале. Её труп был расфасован по бакам, а голова спрятана в плюшевой игрушке. Медэксперты нашли на теле остатки спермы. Девушка была убита жестоким образом. Кожа с туловища послужила материалом для маленькой статуэтки. Следователи ищут маньяка всеми силами, будьте осторожнее. В городе объявлен комендантский час». Тихий смешок срывается с губ под маской. Интересно выходит… Они же не вспомнят про него? Не-е-ет, не должны. У Джеффа совершенно другой почерк. Но почему-то внутри что-то гложет. Он надеется, что ему не позвонят. А на куклу взглянуть хотелось бы. Но точно ли там была Анджела? А что если Виконс уволит его, отменит все планы? В доме вроде не было телевизора, получается, с работы его выгнать не должны? Или он всё же был? Они же не смотрят новости? Чёрт! А если смотрят? Убитая горем семейка ему вообще не сдалась, он же без денег будет, а там обещали переводить ежедневно. Кстати… А вокзал… — А где тот вокзал находится? — Спрашивает Джеффри после эфира. Это же не тот, что недалеко от их дома? — Вроде… — Ник задумчиво переводит взгляд на листок. — Кажется, ты указывал в резюме адрес. Там не так далеко, если я не путаю. — Харрисон улыбается. Джеффри кивает головой. Кажется, Бен писал что-то про Молли. Не, не то. У него есть алиби, звонить точно не должны. Парень бросает тревожный взгляд на телефон. Пора избавляться от всех симок и прочего…

***

И всё-таки ему позвонили.