Дело любвеобильного убийства

      Проснувшись ещё раньше, чем я делал до этого, мои глаза еле раскрылись. Таблетки и правда делают со мной что-то странное… Я сплю, как убитый, хотя до этого имел весьма чуткий сон, и просыпался чуть ли не от каждого шороха. Пилюлю выпью и сплю, как младенец. А просыпаться сложно. Не потому что жизнь кажется бессмысленной, а подъём с постели — тем более, а потому что примагничивает намертво. Побочка, конечно, прикольная, но за последний месяц успела поднадоесть.       А проснулся я так рано из-за начала практики. Нам нужно ехать в больницу, и теперь не выйдет за пять минут до пары выходить из комнаты. Дорога не дальняя, может, минут двадцать, но спустя пол года двух шагов до кабинета, такое расстояние осилить становится труднее. Я даже от утреннего душа отказался, ведь понял, что если посижу ещё лишние пять минут — начну опаздывать.       И стал в спешке собираться, одновременно натягивая на себя и чёрные джинсы, и футболку. Не самый лучший способ сэкономить время, я так вообще запутался во всех этих вещах. И начал немного нервничать, подкатила злость ко всему происходящему. Спать охота, одежда не надевается, а если надевается, то всегда наизнанку, как бы я всё не выворачивал. Пятка в ботинок не лезет, в сумку не помещается халат, шапочку проебал где-то в шкафу. Время, смотрю — на десять минут опаздываю к выходу. А хотел произвести впечатление прилежного студента. Жопа подгорала.       — Да ну мразь ты, пролезь уже. — ругался я на ботинок.       — Не рычи. — донеслось со стороны комнаты Гено, — Мы походу перепутали. У меня тут твои ботфорты стоят.       Пока я с недоумением взял ботинок в руки и стал его изучать, повязка зашёл ко мне в комнату с моими… этими… да блять, я забыл опять, как они называются. Ну эти, новые камни! Нью камни!       — Это же твои? — я раздражённо потряс обувью, и Геноцид, выглядевший очень аккуратным и притихшим, кивнул мне, — Да пиздец. Спасибо.       — Рип, ты чего?       — Да я ахуенно опаздываю. — он протянул мне мои новые камни и я стал обуваться, — Бесит всё. Проспал, не выспался, в одежде запутался. Тысяча проблем.       Он тихонько присел на край моей кровати, пока я, всё ещё разъярённый, наконец обулся и пытался прийти в себя. Гено аккуратно положил мне руку на плечо. Я обернулся с печальным взглядом и немного ему приулыбнулся. Он сделал то же в ответ.       И будто этого мне оказалось достаточно. Одно лишь его прикосновение умудрилось усмирить мой пыл неудачного утра и привести меня в чувства. Не знаю, как он это делает — то ли я так в него влюблён, то ли он обладает какой-то магией успокоения.       Я сделал глубокий вдох и затем медленный выдох. Выпустил весь кипяток и вернулся в реальный мир, объективно оценивая ситуацию. Это не самое важное мероприятие в моей жизни, и если я единственный раз опоздаю из-за плохо рассчитанного времени — меня не убьют и не бросят грызть собакам. Не отчислят и не отправят гнить в канализации. Всё будет нормально. В любом случае. Эту мысль очень важно держать в голове.       — Легче?       — Да. — я сделал финальные вдох-выдох.       — Ну и хорошо. — он уже более позитивно улыбнулся, чем до этого, — В конце концов, я тоже проспал. Если получать пизды — то вместе.       Я поплыл в детской радости от такой фразы. Теперь у нас будут не только парные носки, факультет и друзья — а ещё и одинаковое опиздюливание. Не шибко позитивно, но, таковы наши студенческие реалии.       Я накинул куртку и мы вместе выдвинулись к остановке. На улице было ещё весьма темно, но за горизонтом виднелось встающее солнце. Утренний мороз пробрал меня до костей (ха-ха), но вместе с этим и согревал приятной атмосферой. Люди, выдвинувшиеся на работу, стояли с недовольными рожами на остановке в ожидании автобуса, а как только подошли мы с Гено — стали ещё недовольнее. Ну, вот и хмурьтесь. Я уже успел позлиться за это утро, и обращать внимание на придурков, что ещё не привыкли к изменениям в их мире, я уж точно не хотел. Мне хватило перепутанной обуви и футболки с бесконечной изнаночной стороной.       Подъехал автобус — двести тридцать девятый — и мы, успев занять сиденья, оба уткнулись смотреть в окно. Дома сменялись другими такими же однотипными домами, иногда в местных пейзажах проскакивала картина заезда во дворы. Куча народу шла с пакетами и сумками документов, укутанные в шапки и шарфы, одетые в пуховики. Дети шли в школу неподалёку, взрослые — в местный офис продаж автозапчастей. Некоторых проходимцев я вижу каждое утро, когда выскакиваю в круглосутку за пачкой сигарет. Они всегда неодобрительно косятся на меня, покупая банку «кофекао» за два пятьдесят, «начни своё утро вкусно и энергично!». Небрежно кидают две купюры по доллару и два четвертака, уходят с призрением смотря на меня и на кассиршу.       И пока я задумался обо всех этих вещах, не заметил, как мы проехали мимо одного дома. Он был одной из новостроек, что отстроили, может, лет двадцать назад. Он отличался от всех этих десятиэтажных домов в коричнево оранжевых расцветках и простым орнаментом и кирпича. Этот был с более новым домофоном, кондиционеров было в разы больше, сам дом был белый и с голубыми балконами. Такими, когда-то, родными мне голубыми балконами. И я сразу вспомнил абсолютно всё, что старался держать в подсознании — откровения на рассвете, Марио карт на старом телевизоре, южное пиво из маркета под домом, тонкие сигареты Кисс с яблоком, пение птиц и сон по пять часов. Свежий воздух после ночного дождя и прокуренная насмерть квартира. Редкие пятна крови на линолеуме.       И я разом вспомнил все чувства, все запахи и вкусы того времени. Вспомнил все разговоры, все сплетни, и самый главный совет — «остерегаться хуёвых людей». Меня даже протрясло, когда я вернулся в реальность из-за кашля бабки в автобусе.       И стало тоскливо. Я вспомнил ту самую ночь, когда уставший, с отдышкой, прибежал к этому подъезду и увидел машины скорой помощи и полиции. А потом, когда до меня только дошло, что же всё-таки случилось, я сел на бордюр, смотрел на то, как на носилках выносят накрытое одноразовым покрывалом тело. Я смутно помню все события той ночи, но примерно минут через десять ко мне обратились полицейские — что-то поспрашивали, ничего толкового от меня не услышали, посадили к себе в машину и довезли до общаги. Дорогу назад не помню, как вообще зашёл к себе в комнату, будучи в аффекте — без понятия. Последнее помню только то, как бренной тушей свалился на кровать и тут же уснул. Даже не обратил внимание на то, увидел меня кто-то или нет.       Страшно. Помню, как было страшно. Как мне было потом дерьмово, когда все события стали происходить по очереди — новость о похоронах, связь с матерью Одри, присутствие на этих самых похоронах. И как оклёмываться я стал только после того, как вышел с кладбища и попрощался. Вернулся в общагу и стал играть в настолки. Но всё равно в потерянном состоянии провёл ещё несколько месяцев, пока меня рассшивеливали.       — Ты чего так залип? — из-за внезапного вопроса Гено я вновь вернулся в реальность, только уже более болезненно.       — Там… — я ещё с пол секунды подумал, стоит это вообще говорить, или нет, — Там был дом Одри. Остановки, может, три назад.       — …Ты как? Просто предался воспоминаниям?       — Да… — я немного потерялся, — Просто вспомнил много чего.

***

      И вместе с этим в моей голове возник тот день, когда я рассказал врачу о всей этой ситуации. Она глубоко задумалась, прежде чем начать задавать множество вопросов.       — Считаешь ли ты это сильным эмоциональным потрясением?       — Определённо. — я соединил руки в замок на груди, — Я до сих пор плохо помню первые месяца три учёбы.       — Ты думаешь, этот провал в памяти случился из-за этого случая?       — Знаете, это не провал в памяти… — я задумался над формулировкой на пол секунды, — Будто это было очень долгое состояние аффекта. Не сильное, не в худшем его проявлении, но как факт.       Она записала это в свой блокнот и задала следующий вопрос: — Ты контролировал свои эмоции в этот период?       — Да я даже слова не контролировал. — я легонько вскинул руками, — Все из рук валилось. Комнаты путал, по учебным дедлайнам никогда не успевал. Нёс чушь, а потом закрывался в туалете с паничкой. Три месяца какой-то бесконечной херни в голове, а изо рта бред вываливался.       Она печально вздохнула, услышав всё это. Но это был даже не весь список моих странностей в тот период, и я продолжил перечислять.       — Ревел, злился на это, считал себя слабым, а потом расплывался в улыбке, когда видел Гено… Казалось, что уже ничего в моей жизни не может быть мне подвластно, просто нескончаемый круг слёз, панических атак, злости, потом кратковременной радости, возвращения обратно в жизнь, и по новой.       Она даже не стала ничего записывать. Просто уставила свой печальный взгляд в пол. По ней было видно, что она хочет сохранить профессиональный, врачебный вид, но она прониклась сочувствием. Может, это и было для меня небольшим потрясением, но мне стало даже немного стыдно и неловко, что я так резко вывалил на неё тяготу.       — Ты влюблён в Гено?       Из-за общей атмосферы я не стал пугаться таким откровениям. В конце концов, я уже не мало времени с ней провёл, много чего ей рассказал, и ещё ни разу не услышал какого-то малейшего осуждения. Роузмари хороший врач, и думаю, что с ней я могу быть честен. Так или иначе, мне действительно становится легче после наших сессий — я нагло вываливаю на неё все свои мысли и переживания, а она структурирует полученную информацию и задаёт больше вопросов, докапываясь до истинного меня.       — Да.       Её это приободрило. Миссис Прескотт легко улыбнулась, не сводя своего взгляда с паркетного пола. И всё-таки записала услышанное.       — Знаешь, не хотела бы я вываливать на тебя своё прошлое… Но ты мне очень напоминаешь меня в юные годы.       Я заинтересованно посмотрел на неё, как бы давая согласие на то, чтобы послушать и её историю тоже.       — Когда я была молодой, я потеряла лучшую подругу в автокатастрофе. Моя малышка пролежала в коме неделю, прежде чем нам сообщили новость о её смерти.       Услышав это, мне сразу в голову врезался образ Элис — лучшей подруги Одри. Но я продолжил слушать, не уходя в свои мысли.       — Я сейчас даже и не вспомню, сколько месяцев провела в похожем состоянии, что и ты… Но жизнь встала на паузу. Было сложно что-то осознавать, сложно думать, концентрироваться на других вещах. Всё происходящее вокруг ощущается как температурный сон, но не как жизнь.       Меня стало пугать то, как чётко я стал видеть в Роузмари себя, в какой-то степени. Всегда печально осознавать, что человек, который каждый день выслушивает тяжёлые истории других, сам обременён такой ношей. Каждый раз смотришь, и удивляешься: как тебе удалось выбраться? Как?       — Я тебе вот что скажу, сынок. — она отложила блокнот в сторону, — Не все проблемы в твоей жизни из-за этого. Но эта ситуация давит на тебя так, что ты можешь начать винить обстоятельства во всех бедах. Очень важно уметь идти дальше.       — Я это понимаю.       — Молодец. — врач с выдохом положила руки себе на колени, немного сгорбившись, — Даю тебе домашнее задание. Приди домой, посмотри в зеркало. Детально себя рассмотри и назови себя сильным. Всё… пока больше от тебя не требую.       Хоть это «домашнее задание» показалось мне странным, но я и правда его выполнил, как только оказался в комнате. Я открыл шкаф, в котором на дверце находилось зеркало почти во весь рост. И залип минут на десять.       Рассматривал себя: симпотное, немного строгое лицо, тяжёлый взгляд и ни единого зрачка. Среднего размаха плечи, на которых я почти что увидел два огромных мешка цемента, символизирующие моё бремя. Длинное туловище, руки в карманах, долговязые ноги. Снова вернулся к лицу и заострил внимание на взгляде, подумав о том, а видно ли моё состояние невооружённым глазом? Выгляжу ли я как депрессарик или всё же как личность с тяжёлой историей?       Но я забыл изначальную цель этого всего мероприятия. И как только я открыл рот, все слова разом потерялись. Мне будто было нечего сказать самому себе. И называть себя «молодцом» язык не поворачивался. Я даже приложил к этому некоторые усилия, сконцентрировался, напрягся, натужился, но ничего так и не выходило. Просто не получилось, и всё.       И чтобы мне было легче это делать, я стал вспоминать всё то, через что прошёл. Тяжёлое детство с тупорылым воспитанием, неподъёмные года школы и бесконечные разговоры про свой долг и мнимую божественность. Медленный сход крыши и голоса в голове. Чувство вины и постоянные мысли о чувствах, о своих желаниях, о всякой бредятине. Ужасный переезд и обман от высших задниц. Расставание с родным домом и единственным братом.       И случилось полное падение в бездну. Панички, слёзы, тревога, страх, алкоголь, вечные сигареты, сложная учёба и переезд в общагу с тараканами. Долгое состояние аффекта, вызванное, как я думал, совсем не тем, что по истине тому послужило. Тупорылое состояние. До сих пор ненавижу, каждый раз, когда вспоминаю.       Но я же выбрался. Да, на костылях, на таблетках и «переделанной» (не глобально, но всё же) личностью. Но, даже так, я чувствую себя значительно лучше. Сильной тревоги я уже давно не ощущал, в экзистенциальный кризис не уходил уже месяца с два. И много вещей было сделано мной же. Не без убеждений других, не без помощи Саенса или Гено. Но если бы я не хотел, я бы и не сделал.       — Я сильный.       Само вышло. Думал о своих заслугах и наконец допёрло, что не такой уж и я жалкий и слабый. Есть во мне какой-то стержень, который заставляет мою опухшую голову найти во мне силы двигаться дальше.       Хорошая домашка. Я проанализировал свои сильные стороны, перечислил в голове свои заслуги, и заодно признал некоторые свои ошибки и осечки.

***

      — «Больница имени Нэнсона». Следующая остановка «Торговый центр «Искра».       — О, это наша, пошли. — Гено взял меня за руку и потянул из автобуса.       Не знаю точно, сколько мы ехали. Я так сильно провалился во все эти воспоминания, что выпал из жизни на какое-то время. И вернувшись, меня даже немного ослепило, когда мы вышли из автобуса. Но перед моими глазами возникла весьма симпатичная картина.       Это была больница высотой пять этажей. Она была окружена металлическим, чёрным забором со всякими завитками. Массивные ворота, рядом с входом маленький пост охраны, из которого виднелся почти спавший, усатый дядька. Сама больница была белая, с нежно голубым бетоном вокруг окон. И территория была красиво обставлена всяческими беседками, лавочками, даже была небольшая аллея к самому входу в здание. И большей атмосферы всей картине предавало пение птиц и ярко светящее солнце. Прикольно. Не очень в моём вкусе, но прикольно.       — Ого. — повязка плоско восхитился, — Красиво. Жаль, что под конец месяца мы возненавидим всё это.       — Действительно, жаль. — я не сводил глаз с яблонь за забором.       Мы прошли к входу на территорию и поздоровались с охранником. Он, само собой, нас допросил: кто, откуда, зачем. Показав студенческие, он подсказал нам, куда топать, и мы, поблагодарив, туда и отправились.       Мы ступили на порог больницы. Внутри нас встретил ничем не примечательный интерьер с белыми стенами и холодным светом ламп. Уставший ресепшн, сонные врачи, вышедшие с обеденного перерыва, ругающиеся медсёстры из-за потери литра физраствора. Круто. Не знаю точно чем, но чем-то мне это нравится.       — Рипер, Гено! — нам на встречу пошёл Саенс, держа в руках сэндвич, — Врачи вас обыскались.       — Привет, дружище. — мы пожали руки, — А куда нам идти? Мы оба проспали к херам.       — Сначала надо отметиться в кабинете у глав врача… Потом пойти в трёхсотый кабинет и показаться куратору. Там же получить лечебное дело, жизненный анамнез пациента, и… Работать. В целом всё.       — Пиздец. — Геноцид грустно взглянул на обед нашего приятеля, — А нам обязательно идти к глав врачу? А то я… голодненький.       — Вообще да, обязательно. — учёный откусил от своего сэндвича, — Но… я могу попробовать за вас договориться. Вы пока быстро пообедаете, а потом сразу к куратору.       — Саенс, родненький, спасиб-…       — Благодарность приму в виде баночки розового. — мы вдвоём косо на него посмотрели, — Ну что? Я тоже люблю выпить.

***

      Я до сих пор временами вспоминаю, как Одри забирали на скорой. Когда медики приехали и схватили её подмышки, быстро кладя на носилки. И я же поехал с ней…       Машину скорой помощи сильно трясло по поломанным дорогам. Пока меня оглушал звук сирены, врачи перевязывали ей руку жгутом, останавливая кровотечение. Пытались сделать ещё что-то, где-то обработать, где-то подложить вату, но медики летали по машине скорой помощи только так — трясло и правда очень сильно.       Своё состояние и мысли я плохо помню. Помню лишь пелену перед глазами и огромный страх. Я так боялся смотреть на её зарёванное лицо, не хотел смотреть на руку с лоскутами кожи. Волновался, как бы мы не опоздали и успели сделать что-нибудь стоящее, чтобы спасти её. Даже не знаю, почему этот страх вообще возник, с чего это я так распереживался за человека? Казалось мне, я не привязывался, не рассчитывал на что-то большее, чем обычная дружба. Или дружба так и ощущается: как огромный страх в патовой ситуации?       А потом, спустя пятнадцать минут езды, что ощущались как несколько мучительных часов, мы приехали. Её сразу же выгрузили, а меня не пустили. Я не родственник, не брат и не сват, пойти вместе с ней мне не разрешили. Но Одри тянула ко мне свою целую руку, продолжая плакать. Всё ещё просила прощения, всё ещё задыхалась от панической атаки. Выглядело и правда жутко, настолько, что меня даже протрясло. И моя рука сама потянулась к ней, лёгким движением, когда передо мной закрывались двери дежурной части.       Как я добрался домой — совсем не помню. И добирался ли вообще. Какая-то часть воспоминаний говорит мне, что я наверняка вызвал такси, а другая твердит, что я спал в ближайшей забегаловке недалеко от больницы. Где-нибудь на столах или на полу. Всё как в тумане.       — Привет, Максвелл. — очнулся я примерно к времени встречи с Остином в парке, находящемся далеко от привычных нам районов, — Как делишки?       — Чего тебе надо?       — Да так… — я стал обходить его вокруг, как хищник, приглядываясь к жертве, — Хотел пообщаться.       — Я не обязан отчитываться перед тобой за свои поступки. — он постоянно трогал свои чёрные, сальные волосы, шмыгая пронюханным носом.       — Да, ты прав. — я наблюдал за его дёрганными, наркоманскими движениями, — Но ты обязан ответить за то, что ты сделал с Одри.       — Да пошёл ты нахер. — Остин смотрел на меня исподлобья, — Это наши проблемы, и тебя это не касается.       — Поверь мне, касается.       — И как же? — он ухмыльнулся, переступая с одной ноги на другую, — Захотел трахнуть мою бывшую?       — Она моя подруга, в первую очередь. — я ударил первым, подбив его кулаком в живот, от чего он согнулся и болезненно простонал, — Во вторую очередь, она хороший человек. — и второй раз так же, Остин свалился на колени и злостно на меня смотрел, — В третью очередь, она не заслуживает такого отношения от морально разложившегося ублюдка.       — Подонок… — его голос осип, а рука накрыла живот, — Ты ответишь за это.       — Неужели? — мне даже стало смешно, — Хорошо, даже если так. В последствии ты ответишь за… — я призадумался, — За употребление и распространение,… за изнасилование и избиение, и… неумышленное убийство.       Его наркоманский мозг стал что-то осознавать только после последней моей фразы. Бедолага даже не знал, что вызвал у Одри выкидыш, что по законам этой страны является неумышленным убийством. Да и, думаю, остальные факторы его тоже неплохо подбили. Так или иначе, у меня на этого нарколыгу больше компромата, чем у него на меня.       — Пошёл нахуй. — он стал смеяться, — Эта мразь заслужила такого отношения.       И тут мне снесло крышу. Я даже не помню толком, что я с ним делал, перед глазами была пелена, а гневом меня заполнило так, что выброс адреналина я почувствовал физически, ощутив резкое возбуждение и головокружение, будто в голове что-то щёлкнуло.       И в итоге я оставил его лежать в парке, окровавленного и плачущего. Нос был сломан, вывихнута рука, голову я ему тоже разбил. От отсутствия сил он даже не смог подняться и перебраться валяться на лавочку. Именно этого я и добивался. И насрать, какая ответственность за этим последует.       Я заступился за Одри. Впервые проявил мужика и избил подонка, что обидел мою подругу. Но, казалось, что я мог пойти и на большее, сделай он ей хоть на грамм хуже, чем сделал.       И домой я ехал на автобусе, перед этим вымыв руки от крови в общественном туалете. Все пялились на меня, а я, невольно улыбнувшись, всю дорогу смотрел в окно. И в голове была тишина. Впервые за долгое время в голове был полный штиль.       Но меня в тот момент кое-что напугало: я не понимал, это меня так обрадовал факт того, что я заступился за подругу, или факт того, что я избил человека. Ведь я совру, если скажу, что мне не понравилось.