Иниян

Страх. Абсолютно ненужный элемент человеческой психики. Гуморальный процесс, ускоряющий сердцебиение, частоту дыхания, повышающий давление. Сводит людей с ума, толкает на необдуманные поступки. Захватывает разум. И тело. Контролирует в нём каждую жилку. Он вроде как спасает жизни. Только вот всё это чушь собачья. Страх убивает куда быстрее его причины. Пчела умирает, вонзив жало в жертву, потому что боится смерти. Человек начинает войну, потому что боится, что на него нападут. Страх — это маленькая смерть, несущая за собой полное уничтожение. Поэтому он не боится. Не боится, когда стучит по массивной дубовой двери. Не боится, когда молчаливый плечистый мужчина со скуластым квадратным лицом ведёт его вглубь коттеджа. Когда высокие шнурованные ботинки отбивают такт по белому ламинату, сделанному под мрамор — хотя настоящий мрамор он тоже мог бы себе позволить. Когда каблук лакированных туфель стучит по лестнице, и высокая фигура в костюме выходит к нему. Когда фигура говорит: — Я ждал тебя раньше. И когда он отвечает: — Пришлось задержаться. Пауза. Фигура спускается ниже. Парень не сводит с него глаз. С террористами так всегда — опускай глаза, чтоб показать, что боишься и уважаешь. Но он не жертва. — Принято приветствовать хозяев, когда заходишь к ним в дом, — мужчина расправляет плечи, как коршун — крылья. За спиной слышится дыхание охранника. — Приветствую, Господин Ким, — кивает парень. Тот, удовлетворённый, приподнимает уголок губ. — Так-то лучше, Хёнджин. Обстановка липнет к коже холодной слизью. В этом коттедже, находящемся в весьма обеспеченном, но далёком от центра районе города, он бывает нечасто. Только по личным переговорам и серьёзным делам. Хотелось бы бывать здесь ещё реже. Кажется, будто каждый твой шаг в этом месте отслеживается, любой неровный вздох может быть расценён как покушение или оскорбление. Это должно навевать ужас. Вызывать паническое желание сбежать и больше никогда здесь не появляться. Хёнджину это желание пришлось удавить. Приструнить, как агрессивного льва. Ему пришлось убить в себе этот страх. Иначе убили бы его. — Как продвигаются дела? — Господин Ким ведёт себя расслабленно. Как и всегда. Суёт руку в карман своих отутюженных брюк и медленно подходит ближе. — Стабильно, — коротко отвечает Хёнджин. — Ребята спрашивают про плату. — Передай, пусть не паникуют. Всё будет после следующей сделки, — он кивает охраннику и указывает двумя пальцами куда-то в сторону кухни. Показывает небольшую меру. Будто язык раздробило и приходится общаться жестами. Хёнджин слышит движения охранника за спиной. Спустя несколько секунд Господин Ким принимает из его рук стакан с янтарной жидкостью. — Не желаешь? — Он кивает на стакан и отхлёбывает немного. Хёнджин качает головой. — Я не за этим пришёл. Мужчина причмокивает губами и щёлкает пальцами охраннику. Снова этот чёртов язык жестов. Надрессированные, как цирковые собачки. Наверняка им отваливают кучу бабок за такое послушание. А за непослушание лишают головы. Или пробивают дыру во лбу. Хёнджин одними глазами настороженно следит за действиями мужчины. Тот достаёт и передаёт ему небольшой ребристый ключ, который вскоре оказывается в кармане. — В этот раз суммы большие. Не подведите, — говорит он точно предупреждает. Хёнджин и без него всё прекрасно знает. Выучил все повадки и интонации. Чем он лучше этих цирковых собачек? Он уже разворачивается, чтобы покинуть коттедж и мысленно смыть с себя липкую слизь. Но голос, клинком прорезающий пространство, окликает его у самого выхода: — Вы ничего не нашли? Хван замирает. Медленно вдыхает, успокаивая сердцебиение. И отвечает, не оборачиваясь: — Нет. Всё так же тихо. — Хорошо, — произносит Господин Ким. В этот раз в его голосе нет удовлетворения. Скорее приевшееся смирение. — Можешь идти. И он наконец перешагивает порог, оставляя коттедж позади. Бёдра опираются о сидение мотоцикла, стоящего на подножке. Взгляд упирается в золотисто-коричневую сухую землю — пустой, отключённый от мира. Руки сложены на груди. Вдалеке, около высоких трамплинов, раздаётся пронзительный рёв мотора, мягкий хлопок от приземления, слышатся аплодисменты и чужое улюлюканье. Солнце за городом, где нет тени деревьев и зданий, греет будто сильнее, несмотря на то, что скоро начнёт клониться к горизонту. В шлеме наверняка жарко. Пластик нагревается быстрее. Хёнджин об этом не думает. Он вообще будто не здесь. Даже не моргает особо. Телефон — в особенности один конкретный набор пикселей — прожигает карман. Он старается не вспоминать требовательный тон Господина Кима. Сегодняшнее утро выдалось тяжким. Хёнджин приходит в себя, только когда рёв мотора слышится уже не вдалеке, а совсем рядом. Лёгкий кроссовый BSE M8 останавливается прямиком перед ним, перехватывая все остаточные крупицы внимания. Хван улыбается, отлипая от своего мотоцикла. Худой, гибкий, как прут, парень седлает такого же костлявого железного коня. Куда более цветного, чем Хёнджинов: смешение синего и красного сразу цепляет глаз. Тело, обтянутое чёрно-белой джерси, чуть потное и пышет жаром. Парень снимает с головы шлем и поправляет разворошенное гнездо тёмных прядей. Хван подходит ближе, взгляд к карим глазам приковывает и только собирает буквы в слова, как со стороны трамплинов слышится: — Хей, Фел, что, тренировка закончилась — сменил место для прыжков? — А затем раздражающе громкое гоготание, как в стае гиен. Хёнджин шутки «не выкупает». Его эти парни бесят до жути большую часть своего существования. А ещё он ненавидит уёбищное «Фел», которое, как старая размякшая во рту жвачка, привязалось к парню в этой компании. Обрывочное, грубое. Режет слух. Ему не подходит. — Пошёл ты, Родни, — парень кричит, оборачиваясь, и показывает ему средний палец, не успев снять мотоциклетную перчатку. Его взгляд вскоре возвращается к Хёнджину, ладони ложатся на собственные бёдра. — Привет. — Стоит сказать, что я всё ещё терпеть не могу твоих друзей? — спрашивает он. Тот посмеивается. Легко и беззаботно. Как бывает только когда они вдвоём. Хёнджину такое нравится. Хорошо сглаживает ощущение сегодняшнего утра и чужой тупости. — Они мне не друзья. — Если бы они знали, кто я и откуда, то держали бы рот на замке. Знаешь, Феликс Ли? — Он выделяет его имя с нажимом, сокращает расстояние, касаясь своим коленом чужого. Тот приподнимает голову с вызовом. — Это тебя цепляют их тупые подъебы. Если бы меня что-то не устраивало — мне бы не понадобилась твоя помощь, — Феликс пожимает губами. Хван кривится в усмешке и укладывает ладонь парню на щёку. Сползает к подбородку, подхватывает и, чуть наклонившись, впивается своими губами в Феликсовы. Тот отвечает незамедлительно и с напором. От него пахнет солоноватым потом, земляной пылью и жжёной резиной. Со стороны снова слышится непрошенное восклицание, но парни уже не обращают внимания. Хёнджин разрывает поцелуй, когда чувствует лёгкий укус на нижней губе, и сжимает чужое плечо. — Давай, нам пора. В ответ он получает лишь кивок. Феликс уезжает в сторону гаражей — небольшая зона, где хранятся все мотоциклы ребят из команды по мотокроссу. Вообще, это спорт, конечно, индивидуальный, но некоторые объединяются в своеобразные команды, чтобы было не так скучно тренироваться и легче платить за аренду. Хочется верить, что это единственная причина, по которой Феликс всё ещё общается с этими придурками. Площадка, на которую приехал Хёнджин, находится немного за городом и создана специально для тренировок на мотоциклах. Феликс увлекается мотокроссом ещё с детства — лет с 10, если не меньше — а в подростковом возрасте к нему добавился ещё и мотофристайл, без которого теперь парень, кажется, не может жить. Иногда складывается ощущение, что Феликс родился на мотоцикле: во всех соревнованиях, в которых участвует, он занимает призовые места. Он влюблён в эту своеобразную акробатику, во все эти перевороты в воздухе и смертельные прыжки. Повезло, что отец до сих пор спонсирует такое, далеко не дешёвое, увлечение сына, несмотря на то, что оно иногда всё же приносит свои плоды. Хёнджин бывал на нескольких фестивалях и соревнованиях, где выступал и участвовал Феликс. Его восхищает такая поразительная грация, ловкость и лёгкость, с которой совершаются все трюки в воздухе. Но в груди, по сути, ничего не торкает. Воздух — это любовь и стихия Феликса. Хёнджину куда ближе земля. Ему нравится скорость, а не вычурность и трюкачество. Может, поэтому Феликс, несмотря на весь свой опыт вождения, не преуспевает в гонках, да и вообще очень редко в них участвует. Заезды для него — лишний способ показать своё умение слиться с байком. Он умело входит в повороты, с иголочки выполняет все возможные манёвры, почти становится с мотоциклом одним целым. Но не чувствует скорости, как должно. Он ждёт минут двадцать — из гаража Ли возвращается уже пешком и в другой одежде, сменив тренировочный костюм на монохромные джинсы и футболку. Единственное, что он прихватил с собой — шлем. Хёнджин не носит запасной. Чёрный, с ядрёно-зелёными вставками у челюсти и выступающим козырьком, он покачивается у парня в руке. Ветер дует в лицо, и приходится щуриться. На заднем плане незнакомый мотоцикл взлетает в воздух. Хёнджину на него плевать. — Ты чего такой напряжённый? — Спрашивает Феликс. — Ничего, — говорит тот, а сам проклинает парня за его проницательность. То ли Феликс сам по себе такой чувствительный к людским эмоциям, то ли это потому, что между ними нет никаких глубоких тайн — Хёнджин до сих пор не знает, как и почему ему удаётся так чётко попадать в состояние, о котором не сказано ни слова. — Поехали. Когда стемнеет, как раз доберёмся. Ли поначалу хмурится, но затем, когда парень уже надевает шлем и снимает мотоцикл с подножки, решает оставить всё как есть. Из Хвана бессмысленно тянуть клешнями. Он не расколется, сколько ни долби — это его большой плюс, и колючий минус. По крайней мере, в их отношениях уж точно. Феликс садится сзади, надевает шлем и цепляется под сидением. Ребята из команды что-то кричат им вслед, но ни Феликс, ни Хёнджин не разбирают слов — их заглушает пронзительный рёв мотора, когда байк трогается с места. До черты города едут под все девяносто. Ветер заставляет ткань футболки на Феликсе биться и облеплять тело. Холодает. Скорость снижают только когда появляются первые многоэтажные дома. Будь воля Хёнджина, он бы и дальше топил под сотку, но в городе сейчас час-пик и куча камер. Помимо этого, он не особый любитель соблюдать правила. Иногда настолько, что захочется по шапке надавать. У Феликса, правда, такого не случается. Он для Хёнджина не родитель, чтобы тыкать носом в ошибки и заставлять делать «правильно» ради его же блага. У них в отношениях такое не принято. Вскоре останавливаются на светофоре. Феликс приотпускает сидение как раз в тот момент, когда Хван внезапно подаётся вперёд. Мотоцикл дёргает и, едва не потеряв равновесие, парень цепляется за чужую куртку. Не успевает он ничего сообразить, как загорается зелёный. Всё, что Феликсу остаётся — вцепиться в бока Хёнджина, чтоб не свалиться по дороге. Он знает: это специально, поэтому несильно хлопает по хребту, буквально кожей чувствуя, как чужие губы растягиваются под шлемом в ехидную улыбку. Феликс и Хёнджин — смесь порой весьма ядерная, горячая, как вулканический центр, порой спокойная и хладная, как ночной Тихий океан. Их отношения, поначалу кажется, — сущее безразличие. Взгляды копьями, мелкие касания, обрывки фраз, будто не говорят друг с другом вовсе. Но за этими мелочами скрывается нечто куда большее, значительное. Связь, которую не все могут найти или построить. Пронзительность в воздухе, любовь к уединению, понимание без слов, глубина, которую мало кто может ощутить. Чувства внутри, а не снаружи. Всё это про Хёнджина и Феликса. Жизнь свела их случайно, в момент, когда тяжелее было некуда. Заставила продираться через шиповник, марая руки в крови. Ветки рвали одежду, пытались выткнуть глаза, вонзиться в мясо, путались в ногах. Но они научились прикрывать друг другу глаза, делить одежду и идти вместе, смотря друг другу под ноги. Они выбрались, залечили раны, но не расцепили рук. И со временем это стало их нерушимой силой. Правда, насколько нерушимой, никто на самом деле не знал. Хван сворачивает к частным домам, в район, который выглядит совершенно обычным, если не знать здешние цены на недвижимость. Здесь всё предельно чистое, почти вылизанное, как с иголочки. Тихо, даже немного нагнетающе — хотя Феликса такая тишина наверняка наоборот успокаивает. Хёнджин чувствует себя неуютно. Как и каждый раз, когда приходится подъезжать к небольшому двухэтажному коттеджу — это какой-то прикол богатых, наверное, жить в коттеджах, а не в обычных домах — благо, теперь это происходит куда реже. Светлые тона облицовки, вытянутые окна, гаражная пристройка в цвет и огромное количество ветвящейся растительности. Родительский дом Феликса напоминает старые американские сериалы с мечтой о школьной любви, большой семье, дорогой вилле и собаке. Сплошное кукольное счастье. Жаль — поддельное. Ли снимает шлем и легко спрыгивает с байка. — Зайдёшь? С отцом поздороваешься, — он кивает в сторону дома, хотя знает ответ наперёд. Хёнджин несколько устало глядит из-под бровей. — Твой отец меня ненавидит. — Не ненавидит. Просто не доверяет, — Феликс пожимает плечами, слегка усмехаясь. — Будь ты на его месте — поступил бы так же. Хёнджин не соглашается. Но и не отрицает. Только качает головой, выдыхая: — Иди уже давай. Отец Феликса — достаточно влиятельный бизнесмен где-то за границей. То ли компания, то ли вклады, то ли спонсорство — Хван до сих пор не знает точно. Они виделись не так уж много раз, но этого хватило, чтобы понять, что отец не одобряет любые связи своего сына с Хёнджином и подобными ему компаниями. Он имеет достаточно доходов и связей, чтобы обеспечить своей небольшой семье счастливую жизнь на последующее десятилетие. И, если бы сильно запарился, может, нашёл бы о Хёнджине куда больше информации, чем хранится в официальных источниках. Но с Феликсом, давно вылетевшим из родительского гнезда, никакие фокусы вроде запретов и «авторитетного отцовского мнения», правда, не сработают. Поэтому никто не пытается. Для сохранения мира только одно правило: «Нет контакта — нет претензий». Забежав в дом, Феликс открывает двери гаража с внутренней стороны и вскоре выкатывает оттуда свой Aprilia Tuono 125. Более массивный, чем кроссовый, но не такой нагромождённый, как большинство гоночных мотоциклов, что позволяет с лёгкостью совершать сложные манёвры на дороге, даже при быстрой езде. Чёрный с красными вставками и белой фирменной надписью на баке, он идеально смотрится рядом. Лаконичный, но не без углов, с некоторыми неровностями корпус, белолунные фары лисьего разреза — всё под стать Феликсу. Он подкатывает мотоцикл к Хёнджинову и забирает у того шлем. Только сейчас парень замечает, что из дома Феликс успел прихватить чёрную олимпийку, которая на свету из-за ткани отливает серым. Он зачёсывает пятернёй тёмно-русые волосы и, вздёрнув бровь, спрашивает: — Погнали? Хёнджин смотрит на него дольше обычного, заостряя взгляд на совершенно не вписывающиеся в картину пятна веснушек на носу и щеках. Худое угловатое лицо с острым подбородком, круглый аккуратный нос, большие полуприкрытые глаза, отросшие сзади волосы, прилипающие к шее, сияющие проколы в ушах и кольца на пальцах, — ненужные побрякушки, Хёнджин не видит в них смысла — но именно так выглядит Феликс. И именно в этом и есть весь Феликс. Ловкий и тонкий, как пружина, но с сильной хваткой и стальным сердцем, с низким тембром, пробирающим до мурашек, со скуластым бледноватым лицом, с флегматичным терпеливым взглядом и стойким, почти несгибаемым характером. Он не похож на остальных парней в банде. Он вообще ни на кого в жизни Хёнджина не похож, кроме себя самого, если разобраться. Таких людей больше не делают. Уголок губ Хвана дёргается. — Давай. Ли перекидывает ногу, седлая байк; почти одновременно ревут двигатели; выхлопная труба потрескивает голубоватыми искрами. По тихому посёлку раздаётся стрекочущий рёв — оба парня трогаются с места. Они набирают скорость, попеременно равняясь друг с другом; ветер играет одеждой и давит на тело. Феликс прижимается ближе к баку на повороте, сильно кренясь, и Хёнджин улыбается сам себе, замечая, как быстро парень сливается с мотоциклом. Будто у них одна душа на двоих. Они рассекают по вечернему Инчхону, наполненному гудящим транспортом, спешащими домой людьми и светящимися огнями. Через тоннель, по главной дороге, держат путь к круглосуточному ретро кафе-бару с привкусом старости, где обычно зависает вся остальная банда. Это место, давно знакомое, пережившее сотню нападок, разгромов и парочку ничем не увенчавшихся обысков, зовётся коротко «Бездна». Никто не помнит настоящего названия — вывеску снесли несколько лет назад. Новых посетителей здесь почти не бывает — обычных людей, проживающих поблизости или заскакивающих проездом, часто отпугивает количество припаркованных рядом мотоциклов и отсутствие каких-либо приличных заведений в радиусе двухсот метров. Бар слывёт, как пыльный рассадник криминала и непотребств, хотя ни одного официального преступного случая здесь не было зарегистрировано. Постоянных посетителей все эти слухи только смешат. Популярность «Бездны» среди байкеров обусловлена простым нахождением рядом объездной дороги, выходящей на полупустое двухполосное шоссе, выезд на которую открывается сразу же с парковки бара. Шоссе идёт вкруг города, поэтому чаще всего пустует и зовётся "бездорожьем". А ещё идеально подходит для гонок без правил, которыми все здешние обитатели грешат едва ли не еженочно. Стоит, конечно, сказать, что посетители здесь водятся самые разные, — не только те, кто седлают мотоциклы — но это вещь сама собой разумеющаяся. Шин Юна — девушка, унаследовавшая этот богом забытый кафе-бар от своей покойной бабушки, эмигрировавшей из Японии ещё в восьмидесятых, — по сей день сама стоит за барной стойкой и обслуживает всех, не побоявшихся заглянуть: от бородатых мужиков с пивным животиком, до девчушек, ищущих приключений на одно место. В компании молодых байкеров Юна прижилась, как своя, хотя никогда не управляла даже обычным автомобилем. Но именно эта банда, которая так плотно закрепилась за «Бездной» стала её своеобразным ангелом-хранителем. Или наоборот: «Бездна» укрывала их ото всех бед. «Бездна» и банда давно стали одним целым, слились — прямо как Феликс, со своим мотоциклом — и, кажется, уже не могут существовать друг без друга. Но время идёт. И иногда даже в самых укромных местах наступают тёмные времена. Паразиты просачиваются незаметно, приживаются, закрепляются и начинают медленно разъедать то, что годами было нерушимо. Один вопрос: как быстро плесень поглотит всё живое? И кто сможет остаться в живых? Парни паркуются в одном ряду с другими байками и плечом к плечу двигаются к бару. Красная, немного облезлая дверь, на удивление, не скрипит, когда её открывают. Снаружи успело достаточно стемнеть, поэтому теперь внутри помещение погрузилось в приятные сумерки, подсвеченные тёплыми подвесными лампами. В середине длинная барная стойка, вдоль которой расставлены высокие деревянные стулья. Остальную часть помещения занимают несколько столов из того же тёмного дерева, накрытые светлыми скатертями, что придаёт им ещё более старый вид. Диванчики и стулья с тёмно-алой обивкой, в цвет редких вставок на стенах, по большей части заняты. За стойкой прибиты вывески с меню и ценами — по стандарту — местами у столиков развешаны старые постеры и фотографии в рамках, которые были популярны, наверное, когда это заведение только открылось. Когда наследство было передано, Юна решила почти ничего здесь не менять. Сохранить память о прошлом, вещи, которые были куплены ещё самой бабушкой, даже меню почти не меняла. Это придаёт «Бездне» особый шарм. Оба парня проскальзывают внутрь, проезжаясь руками по барной стойке, за которой крутится девушка в красном топе и расстёгнутом на одну лямку джинсовом комбинезоне. Узкие плечи, округлое миловидное лицо, большие глаза и заколотые сзади сфалеритовые волосы делают её хрупкой и беззащитной на вид. На плече из-под рукава топа виднеется узор татуировки, глаза подведены, на шее блестит ожерелье. Юна уверенно и легко разливает по стопкам текилу и двигает к посетителям, сидящим на высоких стульях. — А для нас что-нибудь найдётся, мисс Шин? — спрашивает Феликс, опираясь локтем на столешницу. Юна поднимает голову, окидывает пришедших несколько уставшим взглядом, но всё же коротко улыбается. — Вы ведь не пьёте, когда за рулём, мистер Осторожность, — язвит она. Феликс усмехается в ответ. Хёнджин осматривается. Почти всегда «Бездна» наполнена ребятами из банды, лишь изредка сюда просачиваются "посторонние", в основном, чтобы раздразнить, посеять скандал и суматоху. В последнее время такое случается нечасто. Банда имеет достаточно высокий статус среди прочих, чтобы чужаки не совались сюда без спроса. Ни один здравомыслящий человек не полезет в логово к волкам, если не хочет быть убитым. Однако, несмотря на то, что «Бездна» находится под защитой, это не закрывает её дверей для посторонних: одиночек, новичков, желающих подняться на гоночных ставках и дальше по списку. Хёнджин ничего против не имеет, но кроме своих мало кого здесь жалует. Очень уж подозрительными могут быть некоторые лица. В этот раз взгляд его останавливается на большом столике в самом углу. Там, судя по голосам, идёт какое-то бурное обсуждение. Он вылавливает среди остальных русую макушку и мелодичный сопрано и успевает сделать несколько шагов в сторону стола, когда чья-то рука вцепляется ему в плечо. Глаза стреляют. Перед ним — один из парней, участвующий в делах банды. Хёнджин хорошо помнит его на лицо: прямой нос, маленькие глаза, широкая челюсть — но не очень на имя. Кажется, его зовут Хысин. — Какие-то проблемы? — спрашивает Хван, пока парень поднимается. Подходит ближе и говорит тихо и со скрытым наездом почти в самое лицо. — Ты сказал, что деньги будут на днях. Когда? Хёнджин щурится. От Хысина несёт алкоголем, наверняка он сидит здесь не первый час. И эти горелые выдохи в лицо раздражают даже сильнее, чем сам факт нарушения личного пространства. В голове невольно всплывает сцена сегодняшнего утра — разговор с Господином Кимом. На корне языка, у самого горла, будто появляется вяжущий горький осадок. Хван бросает острый взгляд на хватку, которая всё ещё сжимает плечо, и та ослабляется. — Поаккуратнее с выражениями, — цедит он, сбрасывая с плеча чужую руку. — Ким сказал будут, значит будут. Что-то не нравится — выбей диалог тет-а-тет. Может, ради тебя он поторопится, как думаешь, м? — Хван склоняет голову. Кажется, будто в заведении повисает тишина, когда атмосфера между ними начинает заметно накаляться. Хоть самого разговора остальным не слышно, внимание к двум парням, невербально пилящим друг друга, обращается незамедлительно. Хван чувствует на себе цепкий взгляд Феликса, готового в любой момент встать между ними, и настороженный от Юны, которая тут же раздаст пинков, если из-за них начнётся суматоха. Но помимо этих двоих, Хван ощущает не менее пристальное внимание от столика в углу. Все точно затаивают дыхание и наблюдают искоса. Хёнджин приподнимает подбородок. Хысин сжимает челюсти. Внутри него крутится горящий протест, желание настоять на своём и доказать правоту. Получить ответ на вопрос. Но спустя несколько секунд желваки расслабляются, Хысин медленно сдувается под натиском тяжёлого раздражённого взгляда, и в конечном итоге его уверенность и твёрдость лопаются мыльным пузырём. Парень делает шаг назад. — Подождём, — угрюмо кидает он и падает обратно на барный стул. Хёнджин похлопывает его по плечу несколько раз: — Так бы сразу. Внимание рассеивается вместе с напряжением. В груди тихо и необъяснимо тянет. Хван пихает руки в карманы куртки и шагает по дощатому полу в прежнем направлении. — Хей, Хван, — улыбается девушка, опираясь локтем о стол и кладя на него карты. На столе, помимо выпивки и немногих закусок, лежит большая колода карт, собранная из двух стандартных. Парень мысленно закатывает глаза. Она никогда не меняется. — А мы и не думали, что ты сегодня прикатишь. — Покер надоел, на дурака перешла? Понижаешь ставки, Йеджи, — он усмехается, игнорируя её слова, и кивает на стол. — Почему сразу на дурака, может это préférence, — отвечает та, с французским акцентом. А затем кладёт одну из карт, не желая задерживать игру, и спрашивает: — Гоняешь сегодня? Хёнджин нехотя задумывается. Обычно он соглашается, почти не раздумывая. Гонки для него — на деньги или нет: не важно — идеальный способ избавиться от термитных мыслей, выедающих мозг. Скорость расслабляет, заставляет забыть обо всём ненужном, концентрирует тебя на настоящем моменте, где есть только ты, мотоцикл и дорога. Но сегодня явно не тот вечер. Мысли слишком громкие, образы яркие, суматошные. Как рябящее стадо зебр перед глазами. Скорость не сможет их приручить. — Нет, я за другим… — начинает он, но парень, сидящий за тем же столом, вдруг перебивает. — Какая жалость, а так хотелось взять реванш с прошлого раза, — Хёнджин узнаёт в нём Кан Юри́ — черноволосого пронырливого парня лет двадцати двух, на шее у которого расползается рисунок терновых ветвей, уходящий под одежду. Кривая усмешка и плутоватые глаза с узким разрезом, какие свойственны японцам, делают выражение его лица ещё более пластиковым, натянутым, чем есть на самом деле. Хёнджин знаком с Юри́ достаточно, чтобы понимать, что он из себя представляет, но всё же не доверяет ему полностью. Если быть честным, кроме Феликса он вообще почти никому здесь полностью не доверяет. Доверие вообще штука хрупкая. Разрушить его — проще простого. А вот восстановить… никому почти не под силу. — Но, кажется, наш Джинни сегодня не в духе, — парень едва ли не выпячивает нижнюю губу для большей карикатурности. — Закрой рот, Юри́, — Хван сдерживается, чтобы не рявкнуть. Не хватало, чтобы ещё здесь ему на нервы действовали. Тот показательно поднимает руки, чтобы капитулировать. Йеджи, сидящая напротив, хихикает. — Рю сегодня будет? — Нет, скорее всего, — Йеджи пожимает плечами и кладёт на стол последнюю карту, выходя из игры. Складывает руки на груди и хмурит брови: — А чего тебе? Передать что-то? Хёнджин вздыхает. Йеджи, его, конечно, никогда не подводила. Пускай иногда она может быть насмешливой и хитрой, в остальном она надёжная и прямолинейная. Хван Йеджи умеет хранить секреты. Но это не тот случай. Здесь нужно говорить один на один. Поэтому Хёнджин качает головой, мол «Ладно, ничего», и та вновь пожимает плечами. Руки на груди расплетаются, ноги твёрдо встают на пол. — Ну, раз уж ты не хочешь гонять, — говорит она и обращается в сторону барной стойки. — Феликс, — тот поднимает голову, отвлекаясь от разговора с Юной, — не хочешь прокатиться? — Ли улыбается, подмигивает и залпом опрокидывает стакан с чем-то оранжевым — Хёнджин уверен, что это сок. — Он тебя сделает, как всегда, — прыскает Хёнджин. Йеджи вздёргивает бровь и качает головой. — Не зарекайся, малыш. Парень на это закатывает глаза. Из-за стола, где играют в карты, слышится чей-то неутешительный стон — упс, сегодня кто-то проиграл пару сотен тысяч вон. Хёнджин, не обращая внимания, занимает один из барных стульев и просит Юну плеснуть в стакан джина. Та поначалу смотрит как-то недоверчиво, но, когда понимает, что её собираются полностью игнорировать, исполняет просьбу и возвращается к другим посетителям. Феликс и Йеджи уходят на улицу, зазывая с собой ещё половину заведения. Внутри становится ещё тише. Хёнджин устало вздыхает. День по ощущениям выдался слишком долгим. Джин приятно обжигает язык, смывает и перекрывает ту горечь, которая всё ещё оседает где-то на корне. Парень достаёт из кармана телефон. На фоне играет приглушённая музыка, сливающаяся с гулом немногих голосов. Экран блокировки снимается. Иконки, галерея, изображение. Хёнджин делает ещё один глоток, поджимает губы. Открывает фотографию и приближает. Пиксели складываются в немного смазанное изображение номерного знака автомобиля. Белый фон, чёрные цифры — ничего необычного. Но Хёнджин всё равно прожигает дыру в экране, будто фотография может ответить на все интересующие его вопросы и засыпать душевные ямы. Но она не может. Поэтому всё, что Хвану остаётся: ждать и гадать на свою правоту по звёздам.