Иниян

На кухне витает приятный аромат жареного мяса. Душно от работающей на всю духовки и плиты. На столе разложены специи, мытые овощи и посуда. Чанбин крутится у плиты уже около получаса, готовя для них с Минхо ужин, потому что проиграл в «Камень, ножницы, бумага». На самом деле, когда Минхо проигрывает, то чаще заказывает еду, нежели готовит сам. Не его это — потеть на кухне. Сидеть за столом и в ожидании качать ногой, проверяя ленту и слушая рассказ друга про очередную забавную ситуацию в разговорном клубе английского, куда тот записался пару месяцев назад, Минхо нравится куда больше. Такие вечера в их квартире давно стали обыденностью. Иногда они ужинают вместе, иногда порознь. Иногда убираются вдвоём, иногда спихивают всю работу друг на друга. Когда долго живёшь с одним человеком — ко всему привыкаешь. И душ один делить, и туалет, даже из одной тарелки есть — не важно, знакомы вы десять лет или десять месяцев. Это удобно: всегда быть в тепле, иметь человека, который подстрахует, жить по графику, всегда знать, что произойдёт завтра, и послезавтра, и так далее-далее. Готовить одну и ту же еду, ходить в одни и те же кафе и рестораны, ездить в универ на одном и том же транспорте по одним и тем же дорогам. Видеть одинаковые лица на учёбе, на работе и дома. Всё стабильно, спокойно. Многие люди годами к такому стремятся. Чтобы ни о чём не беспокоиться, просто плыть по течению, жить свою тихую жизнь и в конечном итоге умереть во сне. Раньше Минхо казалось, что он тоже хочет всего этого. Что ему необходимы стабильность и спокойствие. Он думал, что встретит в университете свою настоящую любовь, что они будут жить вместе, выпустятся, будут путешествовать по миру. Что у него будет одна работа на всю жизнь, один партнёр, одна группа друзей, одни интересы. Он думал так лет до пятнадцати, пока не осознал, что в жизни всё гораздо сложнее. И где он теперь? Чанбин не очень-то похож на настоящую любовь, до выпуска нужно ещё дожить, а для путешествий он слишком бедный: его потолок — билет на автобус в соседний город на выходные. Жизнь сложнее, чем её преподносят. Она разбивает вазы, в форму которых мы так отчаянно её собираем, и сжигает картинки, в которые мы пытаемся её превратить, чтобы всё всегда оставалось замечательно и прекрасно. Но помимо этой, казалось бы, простой истины, Минхо к своим двадцати двум годам понял ещё и то, что стабильность совсем не про него. Ему не нравится жить так, будто ходишь по струнке. Не нравится знать всё, что произойдёт, наперёд, планировать всё заранее на десять лет, потому что это как минимум бессмысленно, как максимум — ужасно скучно. Неужели кому-то действительно нравится проживать каждый день как День сурка? Будто робот, запрограммированный на ограниченное количество действий. Минхо такого не понимает. Хотя может это лишь прут, натянутый родителями, рикошетит с огромной силой, прижимаясь к противоположному полюсу. Мясо продолжает шкварчать на сковороде. Минхо слушает Чанбина вполуха. Тот рассказывает что-то про обсуждение фильма, которое проходило вчера. Большой палец листает ленту твиттера, когда сверху выскакивает уведомление о пришедшем в инстаграм сообщении. «øne» хочет отправить вам сообщение. Минхо хмурится. — Так вот, значит. Я говорю ему, что Осёл и Дракониха из Шрека это аллегория на межрасовые отношения и это правильно — учить детей подобному. А он мне отвечает, что это бред собачий, прикинь? — Возмущается Чанбин. Ли совсем перестаёт его слушать, открывая чат. øne (ответил на вашу историю): Ужин со мной. На фотографии, к которой пришёл этот «прелестный» комментарий, запечатлена сковородка с тогда ещё сырым мясом и овощами. И подпись «Что может быть лучше домашней еды?)». Минхо недолго думает, когда разрешает диалог и печатает: lee_m: Знакомы? øne: Разумеется Я тот самый парень, что надеется на ещё одну приятную встречу — Какого чёрта? — бубнит Минхо себе под нос и снова переходит в незнакомый профиль. Ни одной фотографии лица. Ничего знакомого. Смахивает на какого-нибудь чела из Тиндера, который надеется на ещё один счастливый перепих. «Приятная встреча», как же! — Что там? — спрашивает Чанбин как раз в тот момент, когда экран загорается от входящего вызова. Парень какое-то время глупо смотрит в телефон, а затем берёт трубку и прикладывает к уху. — Алло? — говорит он недоумённо. Поначалу на том конце слышится лишь тишина. Сердцебиение ускоряется, хотя, по сути, ничего страшного не происходит. Просто какой-то левый аккаунт. Просто какой-то неизвестный номер. Чего бояться, верно? — Кто это? — спрашивает Минхо и слышит тихий смешок. — Ты правда не узнал меня? Это голос Джисона. Однозначно. Минхо слышал его не так уж часто, но узнать может. Выходит, это его аккаунт с татуировками, машинами и одной несчастной фоткой моря? — Каким макаром ты достал мой номер? — Кто это? — не успокаивается Чанбин, подходя ближе. Минхо трясёт перед ним указательным пальцем, чтобы заткнулся, и поднимается со стула, уходя в другую комнату. Со разводит руками, не понимая, что это сейчас вообще было. Минхо прикрывает за собой дверь, не включая свет, и подходит к окну. Если честно, становится уже не смешно. Вдруг этот Джисон действительно какой-то помешанный? Знает его место работы, а теперь ещё и местонахождение дома. Если ему не составляет труда найти инстаграм Минхо и достать его номер, кто знает, на что он ещё способен? В груди начинает зарождаться огонёк страха. А вместе с ним и небольшого, но яркого интереса. — А если это конфиденциальная информация? — с усмешкой спрашивает Джисон. Минхо сильнее вжимает телефон в ухо. — Слушай, если ты думаешь, что это смешно или романтично, то нихера подобного, понятно? Это жутко, — парень недовольно ворчит в трубку. — Жутко то, что я нашёл твой аккаунт через знакомых университетских ребят, а твой номер привязан к странице, и звонки не запрещены? — в его голосе отчётливо слышится насмешка. Минхо на секунду стопорится. Он об этом не подумал. Джисон нашёл его абсолютно законными способами, без каких-либо взломов баз данных и прочих махинаций. Спустя время, когда информация окончательно укладывается в голове, даже самому становится немного смешно. — Стало быть, ты ещё и более пугливый, чем я ожидал? — Мечтай. Я не сказал, что меня это напугало, — он сам не замечает, как выпрямляется, вступая в спор. Напряжённое тело расслабляется. Глаза наблюдают за людьми, снующими по вечерним улицам района. — Но звонить всё равно было необязательно. — Может, я хотел услышать твой голос? — звучит как откровенный и очень поверхностный флирт. Второсортно. Это явно его слабое место. Минхо почти закатывает глаза. Вот же глупость. Он ничего не отвечает. Очевидно ведь, что вопрос риторический. Но даже так сказать нечего. Минхо не понимает, почему Джисон за ним увязался. Что ему нужно? И неужели всех мастерских отмазок было недостаточно, чтобы понять, что дальнейшее общение его мало интересует? С другой стороны, он поднял трубку и до сих пор стоит в комнате, разговаривая с этим самым Хан Джисоном по телефону, а мог бы сразу сбросить и заблокировать незнакомый профиль… Минхо вздыхает, потирая лоб двумя пальцами. — Тебе пять? — выдаёт он наконец. — К чему всё это? Чего ты хочешь? — В твоей голове слишком много вопросов, — Минхо почти чувствует, как Джисон качает головой. — Ничего мне от тебя не нужно. Всё куда проще. Ты мне интересен, — последняя фраза заставляет его прикусить губу внутри и посмотреть на собственные пальцы, на одном из которых в блёклом свете вечера сияет кольцо. Это… приятно, наверное. Хотя с какой-то стороны ему кажется, что эти слова лишь простая, но красивая ложь. Люди могут сказать что угодно, чтобы добиться желаемого. А у Минхо нет никаких оснований, чтобы верить Джисону. Но и не верить тоже. — К тому же, — продолжает тот, — кажется, ты задолжал мне свидание. — Кого?! — А что, ты думал я бесплатно таксистом подрабатывать буду? — Насмехается Джисон. Минхо хочет возмутиться, но не может даже в полной мере разозлиться на это нечто. Ну что за детские игры… — Заранее отвечаю на вопрос «зачем?». Ты мне интересен. Этого пока достаточно. — Вопрос в другом: сможешь ли ты заинтересовать меня? Моё внимание тяжело заполучить, — в нём просыпается именно та сторона, которую Джисон видел в клубе впервые: подначивающая и ехидная. — Рад, что ты знаешь себе цену. От этого только интереснее. Ну так что? Минхо растягивает губы и поднимает лицо к потолку. Этот Джисон прилипчивый, как банный лист. Понять, к чему именно приведёт отказ или согласие, практически невозможно. Как и предугадать, каким человеком окажется Хан на самом деле. Поэтому всё, что Минхо отвечает: — Посмотрим. Хорошего вечера, Хан Джисон. Он немного выжидает, пока не слышит с того конца немного приглушённое: — Тебе тоже, Минхо. И только через несколько секунд нажимает на сброс. Он возвращается на кухню, где Чанбин уже выключает плиту и достаёт тарелки. Садится на то же место и закидывает ногу на ногу, подперев щёку рукой. Взгляд, слегка задумчивый, упирается в столешницу. Чанбин старается не подавать виду и просто раскладывает еду по тарелкам, как бы ненароком роняя: — Кто звонил? — Да не важно, — Минхо отмахивается, принимая из его рук дымящуюся тарелку и встаёт, чтобы взять им обоим палочки. — Ничего себе, неважно! У тебя лицо было такое, будто это сумасшедший бывший, от которого ты скрываешься пять лет! Минхо смеётся: — Мои бывшие не настолько сумасшедшие, чтобы от них скрываться, и ты об этом знаешь. Они не так уж часто говорят об отношениях. Просто потому что говорить особо не о чем. Пару раз за бутылочкой пива вечером, конечно, случалось обсуждать бывшие влюблённости и делиться друг с другом личным опытом. Но обычно проходило всё без особых интимных подробностей. Туда скорее включались истории про странные свидания и глупые ситуации, чем про секс. Этим Минхо, почему-то, не особо хотелось делиться. Чанбину, наверное, тоже. В первый такой вечер, ещё до того, как они успели съехаться, Минхо рассказал Чанбину, что его привлекают парни. Он, в силу недолгого знакомства, ждал чего-то вроде «Надеюсь, я тебе не нравлюсь?», но получил вполне нейтральный взгляд и вопрос «Ну и как оно?», на что просто пожал плечами и сказал: «Да норм». Это был самый спокойный каминг-аут в жизни Минхо на тот момент. — Ну а вдруг есть чел, о котором я не знаю, — Чанбин усмехается и берёт из его рук палочки. Тема закрывается как-то сама собой. Про неожиданный звонок оба преспокойно забывают. Минхо покачивает головой и принимается за еду. А про себя думает: «Ты даже не представляешь, Бин…»

///

Минхо ненавидит учиться в этом университете. Монотонные лекции, куча зачётов, постоянные придирки. Сильнее этого он ненавидит только старых нудных преподавателей с раздутым эго, которые не готовы сделать ни шагу навстречу студенту. Даже если тот пашет как лошадь. Думается, что отчислиться на последнем курсе — не такая уж плохая идея. Пару минут назад ему пришлось снова выслушивать кучу правок в исследовании для диплома. Он час провозился в кабинете научрука, пока тот наконец соизволил выделить ему время, а потом вылил ушат дерьма на все предложенные идеи. Выходя из аудитории, Минхо чувствует себя так, будто по нему проехались трактором. Большая и ни на что не способная навозная лепёшка. Он суёт в сумку листы с правками, силясь не разорвать их к хренам собачьим. Внутри беснуется негодование. Надо же ему было выбирать именно этот сраный университет, именно этот чёртов факультет! Вот теперь ходит, отдувается. И если ему сейчас скажут: «Нечего жаловаться, сам виноват», то Минхо с превеликой радостью покажет этому человеку средний палец. Ему ещё спасибо скажут, что в лицо не плюнул. Он и без посторонних людей знает, что проебался, очередное напоминание ни к чему. Но это не значит, что от этого знания становится легче. Минхо почти летит по коридорам, желая поскорее покинуть это место. Вкладывает весь свой гнев в тяжёлые шаги, и почти не замечает, как оказывается на широком мраморном крыльце. Свежий воздух немного успокаивает, придаёт мыслям ясность. Минхо глубоко вдыхает и медленно выдыхает. Всё образуется. Он это переживёт. Вчерашний день прошёл в затишье. Сообщений от Джисона больше не приходило — не то чтобы Минхо ждал, но всё же. Всё было как обычно: универ-смена-дом. Будто всё резко вернулось на круги своя и предыдущая неделя была лишь большим глюком. Наверное, оно и к лучшему. Особенно если Джисон наконец понял, что ловить здесь нечего, и оставил свою нелепую затею заинтересовать Минхо. Он хмыкает сам себе, спускаясь с крыльца, и старается игнорировать тихое свербение где-то в груди. По дороге на остановку телефон отзывается уведомлением. Минхо хватается за него быстрее обычного и тут же одёргивает себя. Чего это он? Пришедшее в мессенджере сообщение заставляет немного притормозить. Со седушка: Меня до вечера не будет, работаю над дипломом Минхо хочет выкинуть телефон в мусорку. И здесь о дипломе, господибоже. Минхо: Ок Ключи нашёл? Со седушка: Да Мы с Минджу вместе занимаемся, планируем потом поужинать сходить куда-нибудь Минхо: Удачной свиданки, лол Со седушка: Да какой там! У нас просто темы близкие Хочешь с нами, кстати? Поделим счёт на троих) Минхо задумывается, смотря в диалог. Было бы неплохо сходить куда-нибудь, поболтать, отвлечься. К тому же счёт на троих — действительно выгодно. Ему нужно выкинуть из головы ненавистный университет хотя бы на парочку часов. Минхо: Ок, только напишите где и во сколько Чанбин высылает ему адрес ресторанчика и время брони. Настроение совсем немного улучшается, когда Минхо втыкает в уши наушники и заходит в автобус, идущий прямиком до дома. Время до встречи тянется медленно. Может, потому что он не может найти себе занятие, может, потому что мысли попеременно занимают то диплом, то полупустой диалог в инстаграме. Дома Минхо старается отвлечься всеми возможными способами. Ему нравится бывать одному, но иногда это просто невозможно — постоянно хочется занять чем-то голову, завести разговор, ни о чём не думать. Прямо как сегодня. А говорить, как назло, не с кем. Поэтому, начиная собираться, он включает первый попавшийся подкаст и садится перед зеркалом. Косметики, которой он обычно пользуется, не так уж много. К обычным базовым вещам вроде консилера и туши прибавляется разве что палетка весьма ярких теней, серебристый глиттер и использованные наполовину стразы. Не сказать, что Минхо большой поклонник макияжа — просто бывают дни, когда ему хочется выглядеть чуть ярче обычного. Хочется привлечь внимание, показать своё присутствие. Хочется немного выделиться. Конечно, косметика среди парней в Корее — вещь весьма распространённая, этим почти никого не удивишь. Но Минхо нравится удивлять лишь самого себя и устраивать дни, когда он может побыть немного не собой — или наоборот слишком собой — потому что в повседневной жизни он почти никак не выделяется из толпы, носит неброские цвета и совсем не пользуется косметикой. Сегодня настроение не столько выделиться, сколько придать своему усталому лицу божеский вид. Он лишь наносит консилер под глаза, немного подводит их тёмно-коричневым карандашом и мажет на нижнее веко бордовые тени. Медитативный процесс заканчивается, подкаст выключается — Минхо остаётся доволен результатом, несмотря на то, что карандаш пришлось дважды стирать. Телефон начинает трезвонить как раз тогда, когда он обувается. «Наверное, Чанбин», думает он, но хмурится, когда смотрит в экран. «Мама» Минхо глупо моргает, будто вообще впервые видит этот контакт, и чувствует, как внутри него начинает пробуждаться стихшее раздражение. Невольно вспоминаются отрывки из последнего их телефонного разговора. Настроение тогда пропало на остаток дня. Теперь же он не собирается совершать прошлых ошибок. Поэтому просто гасит экран смартфона, суёт его в карман джинсов и выходит из квартиры.

///

Чёрный мотоцикл рычанием разрезает пустоту пригорода. Холодный ветер лижет шею. Темнота съедает силуэт, оставляя лишь невзрачные блики. Широкая дорога сменяется узкой. Местность наполняется серыми постройками, железными балками, потресканным асфальтом. Скорость снижается. Юноша заезжает вглубь, в самые дебри, к старым складам, которые давно считаются заброшенными и не числятся в базах. Он оставляет мотоцикл у стены с облупленной штукатуркой, за которой виднеется белый кирпич, там же цепляет шлем. Напоследок хлопает себя по карману и идёт в сторону складов. Большие синие двери с осевшей по углам ржавчиной не внушают доверия. На каждой двери белые номера и погнутые трубчатые железные ручки. Пахнет сыростью, старым гниющим металлом и выхлопными газами. Под массивной подошвой ботинок скрипит гравий. Хёнджин заворачивает меж контейнеров и замечает группу людей около одной из дверей. Ладонь в кармане сжимает холодный ключ. Один из группы — коренастый бритый парень — опирается спиной о металл и жуёт дотлевающую сигарету. Он замечает Хвана первый: отталкивается лопатками и идёт в его сторону. Они встречаются нос к носу под косые взгляды со стороны. Хёнджин не сильно уступает в росте, поэтому смотрит чётко в полуприкрытые чёрные глаза. Мужчина затягивается последний раз и щелчком отправляет сигарету в сторону. Остальные парни, так же как и Хёнджин приехавшие на мотоциклах, молча наблюдают за ними, точно стоят настороже. Им Донхёк — так зовут главу клана Севера, на встречу с которым Хёнджин приехал. Пальцы в татуировках, тяжёлый тёмный взгляд, широкие плечи и устрашающее выражение лица — он выглядит именно так, какими большинство представляет себе отсидевших. Что забавно, на счету Донхёка нет ни одного срока, даже условного. Клан держится за своего лидера всеми возможными способами и, говорят, даже имеет связи с полицией. Байкерских группировок в Инчхоне не так уж много. Тех, кто зарабатывает на распространении наркотиков и перепродаже оружия, только три — Южный, Восточный и Северный кланы. Южный, насколько Хёнджину известно, принадлежит человеку, промышляющему в основном в Сеуле, и представляет собой лишь небольшое ответвление основной группировки. Восточным — коим является банда Хёнджина — и Северным же полностью руководит Сынмин. Никто на самом деле не знает, как Господин Ким попал в эту стезю: родители, неудачное детство на улицах или хорошие связи. Но факт остаётся фактом — по сей день Ким Сынмин самый влиятельный представитель Кангпэ Инчхона. А Донхёк и Хёнджин лишь фигуры, которыми он умело управляет, чтобы продвигать свой бизнес. Однако это не меняет того, что кланы существуют ещё и сами по себе, имея друг о друге представление и пересекаясь время от времени. — Принёс? — мужчина кивает на него подбородком. Хёнджин выуживает из кармана ключ и протягивает ему. — Что сказал Ким? — Эта партия полностью ваша, — Хван пожимает плечами и держится ровно. Из-за нахождения обоих кланов под крылом Сынмина, нередко приходится работать вместе. Несмотря на это, дружеских отношений между представителями обеих банд никогда не было. Они неплохо уживаются в городе, деля территории, выполняют данные Кимом поручения, но не более. Хёнджин и Донхёк старательно держат нейтралитет, хотя порой заряд неприязни будто проскакивает между ними. Это неизбежно. Люди ведут межвидовую борьбу неосознанно, стараясь выжить. И если в обычном мире это не так заметно из-за витающего в воздухе гуманизма, то на диких дорогах, где каждый живёт по принципу «пан либо пропал», действуют свои животные правила. Донхёк передаёт ключ от контейнера своим ребятам и те начинают открывать тяжёлые железные двери. Наверняка где-то недалеко у них припаркована машина — провозить товар на байках почти невозможно и слишком небезопасно. — Ключ можешь оставить себе, сам передашь, — говорит Хёнджин и суёт руки в карманы, немного расслабляясь и кидая взгляд на работающих ребят. — Ким сказал, следующая поставка будет не сюда. — Это всё? — спрашивает мужчина, и тон его кажется Хёнджину нетерпеливым и слегка раздражительным. Неудивительно, ему и самому не особо хочется здесь находиться. При каждой стычке лицом к лицу с Донхёком напряжение возрастает, как ни крути. Он, наученный жизнью, в любой момент готовится встать на дыбы — никогда не знаешь, чего ожидать от человека. Особенно от того, кто работает в подобной сфере. Здесь вообще — Хван уяснил на собственном опыте — вечно нужно быть начеку. Даже с собственными друзьями. — Всё, — он коротко кивает, и Донхёк уходит к своим ребятам. Они разворачиваются почти синхронно. Уходя и вновь седлая свой мотоцикл, Хёнджин облегчённо выдыхает, с лёгкой сладостью предвкушая завершение этого очередного бесконечного дня. Он выезжает на главную дорогу тем же путём и за считанные секунды набирает скорость по пустому шоссе. Редкие одноэтажные дома вскоре сменяются многоэтажками, но мотоцикл не сбавляет скорости. Хёнджин хочет как можно скорее оказаться дома. Кажется, будто он всё ещё чувствует на себе десяток взглядов, что облепили его сегодня, и стремится поскорее от них укрыться. Он чувствует, когда сильнее прижимается к мотоциклу и пролетает почти на красный, что какая-то маленькая-маленькая часть внутри него, просыпается и барахтается, пытаясь нашептать что-то внутренним голосом. Но скорость заглушает всё постороннее. Хёнджин выдыхает, очищая разум. Время течёт вне сосуда последние месяцы. Хёнджин не чувствует его. Оно протекает где-то рядом, закольцовывая его жизнь событиями. Он не помнит снов, не помнит чистых чувств, не помнит той жизни, что была у него раньше. Время смешивает его с остальным пространством и не позволяет отделиться. А у него никак не получается поймать чёрта за хвост. Рёв двигателя прорезает тишину спального района. Хёнджин оставляет мотоцикл на парковке у дома, снимает шлем и вешает его на руку. Прохлада улицы совсем скоро сменяется духотой внутри здания. Хёнджин поднимается на последний этаж на широком, похожем на фабричный, лифте. Шаги гулко отскакивают от стен, он зачёсывает волосы и тихо входит в квартиру. Приглушённый свет прихожей окутывает тёмную фигуру. Хёнджин разувается и оставляет верхнюю одежду во встроенном в стену шкафу. В зеркале на двери он лишь на долю секунды встречается с собственным пустым взглядом. По загривку пробегает холодок. Складка меж напряжённых бровей наконец разглаживается. Хёнджин недолго стоит, опустив глаза в пол, и прислушивается к тишине квартиры. Основной свет не горит, — его вообще включают довольно редко — вместо этого работает холодная подсветка на потолке, а в глубине квартиры виднеется рассеивающийся тёплый свет высокой лампы. Если затаить тяжёлое дыхание можно услышать клацание клавиатуры и тихое постукивание ногтя по корпусу ноутбука. Хёнджин делает глубокий вдох, а затем приваливается плечом к стене, отделанной кирпичом. Феликс сидит на широком подоконнике, привалившись спиной к одной из стенок и свесив ногу к батарее. Болтает ею, пока недлинные ловкие пальцы набирают что-то на клавиатуре. На Феликсе обычная чёрная футболка и спортивные штаны — он всегда ходит так по квартире. На нос посажены очки с прозрачной оправой, которые придают его домашнему облику более статный и серьёзный вид. На столе, за которым, очевидно, до этого шла работа, стоит кружка с недопитым кофе. Парень стискивает пальцами нижнюю губу, ещё раз пробегаясь по строчкам, и только после этого, даже не повернув головы к наблюдающему за ним Хёнджину, произносит: — Ты уже дома, — определённо должно было звучать как вопрос. Хёнджин перестаёт подпирать стену и двигается в комнату, к угловому дивану. — Не притворяйся, что не слышал, как я зашёл, — ужасно хочется завалиться в постель, но вместо этого Хван подходит к подоконнику. Феликс передёргивает плечами и всё ещё на него не смотрит. — Я не говорил, что не слышал. Думал, ты вернёшься позже. — Не стал задерживаться, — они стоят в нескольких десятках сантиметров друг от друга и точно ничего друг к другу не чувствуют. Любой, кто увидит их со стороны, подумает, что Хёнджин требует внимания, а Феликс лишь яро его игнорирует. Между ними пропасть, от которой веет холодом. Их отношения — пустота. Никакой ласки и тепла, что так знакомы людям. — Ты ужинал? — Я выпил кофе, — тон Феликса абсолютно незаинтересованный. Хёнджин вздыхает. Наверное, живи Феликс один, он непременно помер бы от голода за своим ноутбуком. Или спился в конце концов. Но вместо каких-либо разговоров на эту тему, Хёнджин лишь молча идёт к холодильнику. Он достаёт и разогревает две порции удона с мясом и овощами, что остался с прошлого раза — вместе едят они редко, а вместе и дома ещё реже, поэтому холодильник почти всегда пустует. Он не зовёт Феликса — тот сам откладывает ноутбук через несколько минут, потягивается так, что хрустят позвонки, и идёт к столу, на котором Хёнджин успел накрыть скудный ужин на двоих. Без свечей, конечно, однако никто не жалуется. Этот небольшой лофт, в котором они решились жить вместе, давно стал своеобразным убежищем для обоих. Будто на это место, на небольшой уголок тепла, наложены защитные чары и никакие призраки и монстры из внешнего мира не могут сюда пробраться. За то время, что они здесь обитают, он стал их метафизической крепостью, куда они приходят под конец дня и чувствуют нечто, похожее на настоящее ощущение «дома». Лофт частично оплачивается деньгами Феликсова отца — младший Ли работает на его компанию, поэтому тот продолжает спонсировать большую часть занятий и трат сына. Хёнджину это не нравится. Поначалу, когда они только решали, как будут платить за жильё, Хёнджин настаивал, что возьмёт эту обязанность на себя. Но они оба понимали, что в нём говорит лишь детская вредность и нежелание уступать мистеру Ли. Его гложила — и до сих пор гложет — мысль, что он сидит на шее у человека, от которого ему подавно ничего не нужно. Несмотря на то, что Феликс уверял его, что все потраченные деньги принадлежат только ему, а не его отцу, Хёнджин согласился поделить стоимость жилья на двоих. Сейчас, поскольку почти всеми финансами заведует Феликс, как более опытный в этой сфере, Хёнджин, конечно, не знает, что с его денег на аренду лофта уходит куда меньше оговоренной половины. И Феликс ему об этом говорить не собирается. Едят они молча. Феликс наматывает лапшу на палочки и отправляет в рот большими порциями. Хёнджин ест медленно, будто нет сил даже на пережёвывание, и наблюдает за парнем напротив. Тот не поднимает глаз: то ли смотреть на него не хочет, то ли о чём-то своём постоянно думает. Такое бывает часто, но не всегда Хёнджину нравится. Он уважает личное пространство, которое постоянно требуется Феликсу, выдерживает дистанцию, которая необходима, но порой хочется наплевать и переступить через все границы. Хёнджин знает: никто не запрещает ему быть ближе. Но об этом нужно просить. Словами. А просить он до сих пор не привык. — Как день прошёл? — он привлекает к себе внимание, стараясь завести диалог. — Нормально, почти закончил с проектом. Думаю, ещё пара часов, и можно будет отсылать, — Феликс отпивает воды из стакана, пока Хёнджин, заметив, что у того заканчивается мясо в тарелке, подкладывает немного своего. Феликс на это ничего не говорит. — Перенеси на завтра, — буднично произносит Хёнджин. Он надеется, что парень сам распознает в его тоне просьбу, которую он не в силах сформулировать. Феликс дожёвывает мясо, устраивает подбородок на сцепленных руках и спрашивает: — Зачем, если я могу сделать это сегодня? Хёнджин смотрит ему в глаза, где высыхает и трескается земля. Феликс знает, чего он хочет. Феликс всегда знает, что нужно Хёнджину. Порой даже лучше самого Хёнджина. Но он редко когда уступает, особенно если никто не просит его напрямую. Поэтому сейчас вместо того, чтобы объясняться, Хван вздыхает и, кладя палочки на стол, опускает взгляд к столешнице. По Феликсу незаметно, но внутренне он напрягается прямо перед тем, как слышит голос парня: — Он теперь знает. Дыхание замирает на несколько секунд. Расслабленная и слегка игривая нотка в голосе Феликса сменяется серьёзностью. — Вы рассказали, — не вопрос — констатация факта. Хёнджин кивает и, точно стараясь отмахнуться от собственных мыслей, вновь берёт палочки, принимаясь за еду, хотя понимает: кусок в горло не лезет. Феликс поджимает губы, плечи расслабляются, точно страх, сковавший на долю секунды, отступает, пуская по телу понимание последствий. — И что он собирается делать? — Хочет вернуть его, — Хван передёргивает плечами. Брови его опускаются, делая взгляд более грубым и тяжёлым. — А дальше хрен знает. — И что ты думаешь? — Феликс держится спокойно и отпивает воды. Он всегда старается мыслить холодно, в то время как Хёнджин с лёгкостью может вспылить. К этому всегда нужно быть готовым, чтобы вовремя потушить катастрофу, пока она не уничтожила всё вокруг. — Ничего не думаю, — бросает тот и тыкает палочками остатки лапши. — Мне похуй на него. Пусть хоть грохнут. Проблем меньше будет, — в его тоне неукрытая ярость, больше похожая на голые окровавленные провода. — И ты собираешься в этом участвовать? — У меня нет выбора, — отрезает Хёнджин. Они говорили на эту тему сотню раз, но со временем Феликс понял, что это равносильно разговору со стеной. Он свыкся с этой мыслью, в конце концов ему не позволено перекраивать жизнь другого человека, кем бы этот человек ни был. У Хёнджина есть свои причины, страхи, обязанности — у него есть множество причин, по которым он не может уйти, оставить дело, которое давит на него, подобно огромному валуну. И Феликсу не остаётся ничего, кроме как молча принять его позицию и встать на его сторону. Однако это не мешает ему, вставая, проронить: — Выбор есть всегда. И он тому пример. После этих слов Хёнджин мог бы взорваться ядерной бомбой. По-хорошему, они звучат как самое настоящее ментальное предательство. И если бы подобное сказал кто-то из банды, то непременно получил бы по лицу. Но это говорит Феликс. И даже если Хёнджину не нравится сторона, которую он принимает, при этом оставаясь с ним, он старательно держит себя в руках. Лишь цедит сквозь зубы: — Он пример ёбаного эгоистичного самоубийцы и- — он повышает голос, но затем осекается, не желая продолжать остаток фразы вслух. Феликс замирает на пути к раковине с тарелкой в руках. Он знает, что хотел сказать Хван и даже немного жалеет, что действительно поставил его в пример. Они молчат какие-то секунды, прежде чем Хёнджин закрывает глаза и опирается головой о ладони. — Закроем тему. Долгий день, я устал. Ли оставляет тарелку рядом с раковиной. Вероятно, проект всё же придётся перенести на завтра. Он медленно подходит к Хёнджину и кладёт одну руку на плечо. Нагибается к самому уху, чувствуя отдушку недавно подаренного им самим парфюма, и тихо говорит: — Ты со всем справишься. Хёнджин поворачивается к нему. В глазах впервые за долгое время читается настоящая усталость. Феликс осторожно проводит ладонью по его волосам, переходя на шею. Парень перехватывает его руку за запястье и подносит к своей щеке. Медленно, почти прося. Между их лицами буквально десять сантиметров. И пока Хёнджин опускает тяжёлые веки, Феликс, ведя по щеке большим пальцем, оставляет на полноватых губах короткий поцелуй. Второй рукой Хван вцепляется в его домашнюю футболку и тянет на себя. Поцелуй углубляется ненадолго и чуть позже разрывается. Хёнджин тянет за ткань сильнее, заставляя Феликса подойти вплотную, чтобы прижаться лбом к его животу. Ли дышит ровно и запускает пальцы в чужие волосы на затылке. Одна рука Хёнджина продолжает держать ткань футболки, будто боится, что парень куда-то убежит, а вторая касается бедра. Они застывают так: Феликс, окольцевав шею Хёнджина, Хёнджин — прижавшись к животу Феликса. Тусклое освещение наполняет пространство кухни, экран оставленного ноутбука потухает, вместе с открытым проектом. День подходит к концу, принося желанное успокоение. Хёнджин наконец-то чувствует себя дома.

///

Дверь ресторанчика открывается, пыша в лицо горячим воздухом. Минхо входит внутрь, раздражённо поправляя волосы. Очевидно, этот день решил добить его — по дороге сюда он умудрился попасть в пробку и едва не опоздал. На телефоне, как назло, осталось 20 несчастных процентов, а ресторан шумит людьми так, что различить в толпе лицо Чанбина получается не сразу. Минхо находит их с незнакомой ему девушкой за столиком в самом углу, под свисающими листьями папоротника. Неловко здоровается и, продолжая приглаживать волосы, садится напротив друга, который то и дело кидает на него беглые взгляды. В ресторане уютно и жарко. Отовсюду пахнет едой: мясом, овощами, приправами. У Минхо, который не ел с самого утра, начинает урчать в животе от всей этой какофонии запахов. Людей много, все они друг с другом разговаривают и создают общий белый фон из голосов. Под вечер так везде — мест в ресторанах и кафе почти не найти. Точно всем в один момент приспичило выбраться из дома на ужин. — Много я пропустил? — спрашивает он, торопливо рассматривая меню. — Нет, мы обсуждали университетские штуки. Тебе бы всё равно не понравилось, — усмехается Чанбин. Попал в точку. Университет — последнее, о чём Минхо хотел бы сейчас говорить. — Кстати, Минджу, это Минхо, мой друг. Минхо, это Минджу, — они кивают друг другу, поджав губы. Девушка на первый взгляд кажется довольно милой и опрятной. Уложенные волнистые волосы, мягкий белый свитер, золотистое ожерелье на шее. Она точно сойдёт за типичную отличницу с юрфака. Хотя Минхо понятия не имеет, на кого она учится и как они с Чанбином вообще познакомились. Впрочем, его это, почему-то, не волнует. Разговор, заведённый между этими двумя ещё до прихода Минхо, продолжается. Официант принимает у них заказ, разбавляя обстановку, а затем уходит, вновь оставляя Ли скучать в компании щебечущей без умолку парочки. Есть хочется просто невыносимо. А из-за разыгравшихся нервов ещё и выпить. Причём так, чтобы наутро проснуться и забыть весь неудачный день к чёртовой матери. Но в ресторанчике этом особо не накидаешься, а в бар этих двоих заучек не потащишь. Минхо подпирает щёку, уходя куда-то в свои мысли, и водит пальцем по горлышку стакана с водой, который так же любезно был принесён официантом пару минут назад. Минуты идут, одна тема в разговоре Минджу и Чанбина сменяется другой. Последний изредка обращается к Минхо, как бы ища поддержку своих слов, но тот на самом деле этих двоих даже не слушает. Он цепляется за тихую мелодию, звучащую из колонок заведения, и думает о том, чтобы еду принесли поскорее и можно было бы занять чем-то руки и рот. Он впервые за долгое время чувствует себя в компании третьим лишним. Минджу говорит что-то о преподавателях, Чанбин вспоминает выставку, которую графические дизайнеры замутили в восточном крыле. Минхо ловит себя на мысли, что с таким же успехом мог бы поужинать дома. Плюс ко всему то, что Чанбин почти забыл о присутствии здесь своего друга немного раздражает. В какой-то момент быть пустым местом надоедает. Ли вздыхает, произнося на выдохе: — Слушайте, а вы точно не вместе? — два слегка удивлённых взгляда обращаются к нему. — Так тепло общаетесь просто. Вдруг ты мне что-то не рассказывал, Чанбин? Они переглядываются, а затем Минджу, улыбаясь, качает головой. Чанбин почти фыркает, откидываясь на спинку стула. — Не-ет, мы просто приятели, — спокойно тянет девушка и зачёсывает за ухо прядь волос. — С этой учёбой как-то не до отношений особо, да? — Ага, — поддакивает Со. Кто бы сомневался. Минхо ведёт бровями. Он вообще такой позиции не понимает. Да, любая учёба — это важно. Прежде всего это знания и саморазвитие, расширение кругозора. Но не должна ведь она становиться центром вселенной. Порой его удивляет, как люди распределяют приоритеты. Они учатся или работают большую часть своей жизни, при этом забывая жить эту самую жизнь. Они ни с кем не встречаются, не видятся с друзьями, не ходят на вечеринки, да даже просто на улицу выбираются раз в сто лет. Они забывают о социуме, о вещах, которые по-настоящему важны им самим, и концентрируются лишь на получении хороших оценок или зарплаты. И если второе ещё можно как-то понять, то первое ведь абсолютно бессмысленно… Особенно если эти оценки не нужны тебе самому. — Ну а ты? — спрашивает Минджу. Минхо вопросительно смотрит на неё. — У тебя есть девушка? — Чанбин рядом с ней громко прыскает. Не успевает Ли открыть рот, как друг говорит за него: — Его не особо интересуют девушки, — в тоне слышится некоторая игривая насмешка. Минхо хмурится, не понимая, что он несёт. — Понимаю, тоже занят учёбой? — девушка осматривает Минхо, и в глазах её читается огонёк удивления. Будто мозг сам собой делает какую-то пометку. Парень вновь берётся за стакан с водой, собираясь возразить, но его вновь перебивают. — Нет, не в том смысле, — Чанбин поправляет её и выглядит так, будто рассказывает какой-то пикантный анекдот, до сути которого человек должен дойти сам. Минхо чувствует, как внутри неприятно колет, и сжимает челюсти. Он прекрасно понимает, к чему клонит его друг, и если он действительно скажет это вслух… — Он больше по парням. Вашу мать… Глаза Минджу застывают, а рот открывается буквой «о». Минхо смотрит то на неё, то на Чанбина, который продолжает вести себя так же непринуждённо. Будто ничего не произошло. Будто не он только что залез туда, куда его не просили. Грудь сдавливает. В ней шипастым бутоном раскрывается паника и гнев попеременно. Воцаряется молчание. Он смотрит на Чанбина, желая выругаться, и чувствует на своём лице взгляд ошеломлённой Минджу, от которого хочется укрыться. — Оу, эм, — девушка первая берёт себя в руки. — Неожиданно, но… — Какого хрена? — Минхо перебивает её, прожигая в ничего не понимающем Чанбине дыру. — Зачем ты это сказал? — Но это ведь правда, — он пожимает плечами как ребёнок, который считает, что всё сделал правильно. Минхо поджимает губы и глубоко вдыхает, чтобы успокоить колотящееся сердце. — Что не так-то? — А то, что это моё личное дело: кому рассказывать, а кому нет. Давай я расскажу всем твои секреты, и посмотрим тогда, — ядовито давит он, забывая, что кроме них двоих в заведении ещё куча людей. Прямо сейчас ему неприятно. А когда неприятно — он выпускает шипы. — Чего ты так завёлся, господи боже?! — отшатывается Со. — Я завёлся? Это ты рассказываешь о том, с кем я сплю всем, кому не лень! — Успокойся, на нас уже люди смотрят, — шипит Чанбин, перегибаясь через стол. Внутри у Минхо разрывается ядерная бомба. Он поднимается, едва не опрокидывая стул. Минджу точно сжимается под напором гнева, который из него хлещет. — Успокоиться? Может лучше тебе научиться держать язык за зубами и думать о том, что ты говоришь, м?! — Минхо, да всё в порядке, я- — девушка пытается хоть как-то сгладить ситуацию, но ничего не выходит. — Да конечно в порядке! Просто потрясающе! — парень всплёскивает руками. Он подхватывает одежду с вешалки, стоящей около их столика и, наклонившись, тихо кидает напоследок: — В таком случае, удачно пообсуждать, то, что я трахаюсь с парнями. Это ведь куда интереснее и важнее всего остального. Он выходит из ресторана, оставляя молодых людей в неловкой тишине. Прохлада улицы остужает кожу, но не тушит разгоревшийся внутри пожар. Минхо зачёсывает назад волосы и пускается по тротуару невесть куда, в надежде, что долгая прогулка в одиночестве поумерит его пыл. Но уже спустя пятнадцать минут, выйдя из оживлённой толпы в центре улицы, он понимает, что это не работает. Этот херовый день уже ничего не исправит. Минхо заворачивает в подворотню, останавливается напротив облезлой кирпичной стены, тяжело дыша. И через несколько секунд с силой пинает её, ощущая, как сгибается носок ботинка. Он лупит ладонями по стене, стараясь выпустить всё раздражение наружу, но, когда останавливается и смотрит на несчастную стену, легче становится лишь немного. Домой идти не хочется — туда рано или поздно вернётся Чанбин, а разговаривать с ним сейчас себе дороже. В животе урчит ужасно. А ещё хочется выпить и забыть обо всём, что сегодня было. Минхо заходит в ближайший круглосуточный на пути, покупая два батончика и дешёвую бутылку вина, и плетётся дальше. С каждой минутой темнеет всё сильнее. Мысли в голове не дают покоя. Батончики улетают со скоростью света, но не утоляют голода. Чёрт бы побрал всё это! Минхо садится на лавочку на остановке. Устало залезает в телефон, проверяя уведомления. Ощущение, что все сегодня настроены против него, потому что даже в соцсетях ничего не отвлекает от начавшегося самокопания. Палец сам тыкает на иконку инстаграма, проверяет истории, без интереса листает ленту. Минхо вздыхает, ставя рядом с собой закупоренную бутылку вина и незаметно шмыгает в диалоги. «Кажется, ты задолжал мне свидание» Он кусает губу и мнётся, пролистывая директ несколько раз. Цепляется за смазанную аватарку и неуверенно пилит взглядом полупустой диалог. «Боже, ну и бред» — думает он. А затем осматривается, точно боится, что его могут поймать за чем-то незаконным, и, не давая себе больше времени на раздумья, нажимает на кнопку звонка. Возможно потом он очень сильно об этом пожалеет. Но это будет потом. Он теребит губу, пока дожидается ответа. И когда с той стороны доносится «Слушаю», наконец берёт себя в руки. — Привет, — начинает он преимущественно осторожно. На линии слышится смешок. — Привет. Какими судьбами? — Кажется ты… что-то говорил о свидании, — Минхо всеми силами старается показать своё безразличие. От Джисона ему сейчас нужно тепло машины и желательно ужин, который так глупо обломался. Ничего более. — Я согласен. — Вот как, — Хан мягко и самодовольно усмехается. — Куда хочешь сходить? — Мне плевать. Жду тебя на пересечении улиц Сукголь и Сонгним. Не приедешь через двадцать минут — твои проблемы, — он складывает руки на груди и вздёргивает подбородок, будто Джисон может увидеть весь его фарс. Он ждёт, что сейчас его в очередной раз опрокинут, пошлют к чёрту на рога. Но Хан лишь отвечает: — Засекай, — а затем Минхо сбрасывает вызов. Ждать приходится действительно недолго, но даже за эти несколько минут парень успевает выесть себе мозги. Не идёт ли он сам в лапы зверя? Можно ли этому Джисону доверять? И что Минхо на самом деле хочет от него получить? Очевидно, эта встреча либо сгладит углы, либо сделает день ещё хуже. Хотя, кажется, хуже уже некуда. Уже знакомая тёмно-серебристая машина плавно тормозит у тротуара. Окно с пассажирской стороны припускается, из салона, пригнувшись, выглядывает довольная физиономия. Джисон открывает для Минхо двери и кивком приглашает внутрь. Тот, силясь не закатить глаза от блеснувшего на чужом лице ощущения превосходства, садится, кладёт бутылку дешёвого вина в ноги и складывает руки на груди. Джисон смотрит на него, будто ждёт чего-то. — Мы поедем или так и будем стоять? — Раздражённо спрашивает Ли, стараясь получше устроиться в мягком сидении. Джисон ведёт бровью немного насмешливо, будто не воспринимает его всерьёз, и трогается с места, медленно разгоняя машину. — Как скажешь, принцесса, — вздыхает он, смотря на дорогу. Минхо недовольно фыркает. — У тебя какой-то кинк на прозвища или что? Не можешь меня нормально называть? — Ну, о кинках мы ещё поговорим попозже, — он вытягивает шею, заворачивая налево. — А вот нормально, это как именно? — По имени. — По тому самому, которое ты отказывался мне называть? — Он очевидно паясничает, только сильнее выводит Минхо на эмоции, но тот всё ещё чудом держит себя в руках. Он круто поворачивается к Хану и щурится, как гремучая змея в пустыне. Не хватает язык высунуть и хвостом-трещёткой зашуршать. — Всю жизнь теперь припоминать мне будешь? Хан тянет уголок губ, оголяя дымчато-молочные клыки с эмалевым отблеском, и качает головой. Он явно замечает, что Минхо на взводе и совсем не фильтрует то, что льётся из его рта, но принимает это молча, без ответных выпадов. Пережидает, точно шторм — смотритель маяка. Какое-то время едут молча. Джисон даёт Минхо остыть, понимая, что звонок, который он совершил, был скорее вынужденным, чем полностью желанным. Он не спрашивает его о том, что произошло, не колет в больные места, не обращает внимания на его взбалмошность и уязвимость его ко всем словам, что ни скажи. Только смиренно принимает и глотает ножи, как умелый фокусник цирка. Только на середине пути, отпустив некоторые тревожащие его мысли, Минхо понимает, что они выезжают в другой район Инчхона. Он понятия не имеет, куда Джисон его везёт, но узнаёт местность, потому что несколько раз проезжал здесь, добираясь до «Бродвея». Без музыки в машине непривычно, но с другой стороны это помогает разложить в голове всё, что произошло сегодня. Он не замечает, как машина останавливается на полупустой парковке рядом со светящейся вывеской, и двигатель глохнет. — Приехали, — оповещает Джисон, натягивая рычаг стояночного тормоза и вынимая ключ. Минхо оценивающе выглядывает из окна и понимает, что его привезли в ресторан быстрого питания. Грёбаный абсурд, думает он, пока Хан вылезает из машины. — Ты меня на свидание в забегаловку с фаст-фудом притащил? — Спрашивает он несколько брезгливо. Хан заглядывает в салон и, пожимая плечами, просто говорит: — Ну да, — Минхо насмешливо прыскает. Вот вам и джентельмен, думает он. Сдулся весь пафос, как воздушный шарик. Для полной картины только перепихона в грязном туалете на заправке не хватает. — А чего ты хотел, позвонив мне в восьмом часу вечера, когда все нормальные заведения переполнены? Столик сейчас хрен где найдёшь, — Ли, закатывая глаза, вылезает из машины, показательно захлопывает дверь и скрещивает руки на груди. — К тому же, ты сказал, что тебе плевать. Или уже передумал, драгоценность? — Говорит он со смешком. Парень игнорирует брошенное прозвище и быстро шагает в сторону забегаловки, заставляя Джисона поторопиться. Поскрипывает входная дверь. Внутри пахнет фритюрным маслом, тёплым хлебом и какими-то соусами. Слюноотделение тут же увеличивается, а пустой желудок скручивает, будто не было тех двух несчастных батончиков. Они устраиваются на серовато-бежевых диванчиках друг напротив друга, за столиком у окна. Отсюда открывается вид на небольшую парковку и пустую проезжую часть с сияющими огнями фонарей. Джисон роется в кармане, ища карту, и между делом интересуется у Минхо, что тот хочет: Хочу, чтобы этот день перестал быть дерьмом, думает он, но дешёвым бургером это, к сожалению, не исправить. — Что угодно, только быстрее, иначе я скоро тут сдохну от голода, — он опирается локтями о столешницу и в глаза не смотрит. Джисон готов закатить глаза. Очевидно, Минхо хочет, чтобы он каким-то волшебным образом считывал его мысли, раз так себя ведёт. — Ладно, но потом не жалуйся, что тебе не нравится. Он удаляется, чтобы сделать заказ, оставляя Минхо вновь наедине с самим собой. Телефон в кармане вибрирует несколько раз подряд. Проверив уведомления, парень видит несколько отправленных Чанбином сообщений с вопросом, где он и просьбой не разводить драму. Язык цокает о зубы, Минхо выключает разряжающийся телефон к хренам и старается отключиться от мыслей о своём бестактном друге. Джисон возвращается как раз вовремя, принося с собой поднос с двумя бургерами, большими красно-белыми стаканами газировки, ведром крылышек, корзинкой картошки фри и три сырных соуса в придачу. Желудок тут же сжимается, когда нос чует довольно приятный аромат еды. Джисон садится напротив и наблюдает, как голодный Минхо кидается на поднос, тут же разворачивая бургер и откусывая от него массивный кусок. Сам он открывает соус и медленно начинает поклёвывать картошку. Ли вздыхает и прикрывает глаза от приходящего наконец чувства сытости. Кетчуп, которым добротно оказывается пропитан бургер, размазывается по уголкам рта и марает пальцы, мягкая булочка крошится на стол, да и в целом, Минхо, наверное, выглядит сейчас не слишком грациозно, запивая всё это дело сладким напитком, но ему глубоко плевать. Джисон в открытую смотрит за тем, как он ест. И это, признаться честно, немного смущает. — Чего ты пялишься? — Возмущается Ли с набитым ртом. Тот усмехается в ответ и опускает глаза к подносу. — Размышляю, для чего ты вечно строишь из себя привереду. Я ведь вижу, когда тебе нравится. — Чтобы ты не расслаблялся, — усмехается Минхо. Он наконец уминает бургер и откидывается на спинку дивана. По телу расходится приятное тепло от накатывающей сытости. Раздражение почти как рукой снимает. С каждой секундой вся эта спонтанная встреча начинает больше казаться комичной: позвонить человеку, которого ты так усиленно избегал, просто потому что твой друг сморозил херню и теперь не хочется идти домой. Минхо хватает картошку и макает палочку в соус. — Да ты прям ясновидящий, похоже, — Джисон вопросительно сводит брови. — Сырный — мой любимый. — Нетрудно угадать. Ты как раз похож на любителя сырного соуса, — пожимает плечами. — Да? И как же выглядят любители сырных соусов? — Он ловит языком трубочку и прикусывает её зубами, усмехаясь. — Так же, как любители сыра. Немного нахальные, немного высокомерные, но постоянно увиливают от серьёзных решений и разговоров. Привередливые, — на всё это Минхо будто одобрительно кивает, — нерациональные, хитрые, когда нужно. Ну и горячие, конечно. Все, кто любит сыр, настоящие hot people. — О, да вы из Англии, — смеётся тот. — Но спасибо, засчитаю за комплимент. Пока они едят, Минхо окончательно расслабляется. Давление от всех дневных и утренних событий исчезает и становится куда легче существовать. В заведении играет какая-то незамысловатая поп-музыка, под которую невольно хочется покачивать ногой. Ли вытирает влажной салфеткой руки и смотрит в окно на редко проезжающие мимо машины. — Может, это не моё дело, но всё же. Ты не особо был в духе, когда я приехал. Что-то случилось, верно? Просто так ты бы не позвонил, — спрашивает Хан, когда понимает, что Минхо наконец пришёл в себя и с ним можно строить адекватные диалоги, не боясь, что он захочет впиться ему в глотку. Ли отпивает из стакана и вздыхает. Время течёт и голова легчает с наступлением темноты. Может, поэтому он решает удовлетворить любопытство Джисона. А может делает это как благодарность за своеобразное спасение сегодня. Тем не менее, он скучающе тянет: — Ничего интересного, просто Чанбин снова забывает включить мозг, когда говорит. — Чанбин это… тот, который стоял рядом с тобой у универа? — Джисон щурится, припоминая чужое лицо. Тогда он не сразу обратил внимание на присутствие посторонних, рядом были вещи поинтереснее. — Ага, он самый. — И он твой… парень что ли? — Как бы непринуждённо спрашивает Хан. Не будь в заведении других людей, Минхо бы рассмеялся во всё горло. А так он лишь округляет глаза и качает головой. — Кто? Чанбин? Боже упаси с ним встречаться! Он мой друг и сосед по совместительству, — он отмахивается от собственного воображения, которое начало представлять сцены с другом, держащим его за руку. И правда, спаси и сохрани. — В чём же он так провинился? — Он просто лезет туда, куда не просят, — расплывчато поясняет Минхо. Ему не хочется снова думать об этом и углубляться в чувства, которые он испытал в тот момент. Разумеется, ничего сверхужасного не произошло, но неприятный осадок всё же остался. Поэтому сейчас парень старается как можно сильнее отгородиться от всего этого: и от Чанбина, и от сраного диплома. — А ты вот чего так сорвался? Я даже не рассчитывал, что ты приедешь. Просто так позвонил. Неужели не занят был совсем? — Ну раз приехал, значит, не так уж занят, — Джисон берёт салфетку и начинает скручивать её, чтобы занять руки. — Ты что, безработный? — Какая работа, ты время видел? — Часы, висящие над входной дверью, показывают девять. Надпись на двери гласит, что заведение работает ровно до двенадцати. — То, что я уделил тебе время, зависело лишь от моего желания. — Так значит, ты хотел меня видеть? — Минхо играет бровями и тянет газировку. Холодная сладость скользит по языку и шипит, вызывая внутри смешинки. Джисон смотрит так, будто он задал самый глупый вопрос на свете. — Ты всегда уточняешь такие очевидные вещи? С Джисоном легко. У него глубокий говорящий взгляд, немного издевательская манера речи, — в этом они с Минхо поразительно похожи — спокойствие в тоне и движениях. Джисон простой, как пять копеек. Он выглядит как открытая книга, которую Минхо может не только прочитать, но и почувствовать. И это странно, потому что парни на дорогих тачках и в кожаных куртках не должны приносить с собой чувство облегчения. Они не должны вызывать на губах самодовольную улыбку, покупать сладкие напитки и приезжать по первому зову. Но Джисон здесь, сидит с ним в какой-то забегаловке и говорит о всякой чуши, которая только приходит в голову, просто потому что Минхо разозлился на весь чёртов мир и сдуру попросил приехать. Это ведь не свидание даже — так, мелкая прихоть, он и сам понимает. Но всё равно от осознания этого становится нелепо приятно. — Хочешь куда-то сходить или будем здесь сидеть? — Джисон смотрит на часы, когда поднос окончательно пустеет. Минхо задумывается, кусая пластиковую соломинку. Взгляд его падает на припаркованную BMW, которая совсем уж не вписывается в картину стоящих рядом машин. — А мы можем… — начинает он неуверенно, — просто покататься? Дороги сейчас должны быть почти пустые. Хан проводит языком по задним зубам, стараясь держать лицо. Он кивает, строя почти безразличное выражение, и встаёт из-за стола, пока где-то между альвеолами тихо пузырится предвкушение. Джисон дорожит своей машиной, не помешано и дико, как некоторые, боясь лишней царапины. BMW помогла ему в один из тяжких периодов, стала некоторым спасением и укрытием, хранительницей тайн и грехов, поэтому Джисон относится к ней бережно и заставляет других людей делать то же самое. Когда они покидают парковку и выезжают на главную дорогу, то замечают, что движение и правда стало менее интенсивным. Машин куда меньше из-за чего дороги кажутся шире и просторнее. Поначалу Минхо просто следит за сменяющимися в окне пейзажами, огнями, витринами и домами. Джисон тормозит на светофоре и, подключив к магнитоле телефон, тыкает по экрану на панели. — Хочешь включить что-нибудь? — спрашивает он у Минхо. Тот кивает и с энтузиазмом перенимает телефон. Прикусывает губу, мысленно выбирая песню, и поглядывает на сосредоточенного водителя. Тому, судя по всему, всё равно что слушать, поэтому он вбивает название одной из своих любимых песен и с детской радостью прислоняется к спинке. Из колонок начинают доноситься размеренные биты и высокий женский голос. Минхо покачивает головой в такт музыке. Он выбрал старую добрую «This is what you came for», которая разрывала чарты в 2016 году. И хотя это далеко не самая любимая его песня, текст он знает наизусть, поэтому начинает подпевать, прибавляя звук так, чтобы собственный голос смешивался с голосом певицы. Любимая музыка в салоне машины звучит как-то по-особенному. Совсем не то, что слушать в наушниках или из динамика телефона. Она будто проникает во всё тело, запирает тебя в железную коробку, наполненную фибрами мелодий и пробирающих нутро текстов. Минхо прикрывает глаза, не замечая, что они выезжают ближе к центру и улицы начинают светиться сильнее. На середине песни звук вдруг уменьшается и слева слышится вопрос: — Тебе это нравится? Минхо приходится распахнуть глаза, чтобы понять о чём речь. — Такая музыка, я имею в виду, — поясняет Джисон. Ли склоняет голову на бок и смотрит почти оскорблённо. — Американская попса 2010-х? Серьёзно? — Ты что-то имеешь против поп-музыки? — Ничего, просто не думал, что такое кто-то до сих пор слушает, — Хан усмехается и пожимает плечами. Минхо сводит брови и поворачивается к нему всем корпусом, готовый вступать в ожесточённый спор, защищая всю музыкальную индустрию Америки, начиная с 2005 года. — К твоему сведению, эту песню поёт королева ар-н-би и по совместительству лучшая женщина на планете Земля, — он поднимает подбородок, тыча пальцем в экран. — «Такое» нельзя не слушать и не знать. Рианна это буквально классика! — Классика чего? — Да всего, блин! — Парень всплёскивает руками. Джисона смешит его реакция и ярое желание перевернуть его мнение с ног на голову, хотя по сути, никакого негатива в сторону песни он не высказывал. Интересно, всегда он такой эмоциональный или только играет? — Скажи ещё, что Бритни Спирс никогда не слушал — ни за что не поверю. — Было в детстве. Toxic постоянно по музыкальным каналам крутили, — звучит флегматично. Минхо цокает, переплетая руки на груди. — Но сейчас всё это айр-энд-би звучит старо и посредственно. — Извините?! А что ты тогда слушаешь? Фонк? — Он корчится на последнем слове, будто съел лимон целиком. Джисон пожимает губами и неопределённо качает головой. — Ну да, бывает. Минхо вздыхает, одним только взглядом говоря «Невероятно. Просто невероятно!». — Чертовски предсказуемо, — шипит он себе под нос. — Как его вообще можно любить? Там даже слов нет. — Эй, вообще-то есть. — Да, ну и какие же? — Ли с вызовом петушится, но ответа на вопрос не получает, потому что знает, что сказать Джисону нечего. Шах и мат! Победа остаётся за ним. — То-то! — Он насмехается с глупой детской улыбкой и хочет даже показать парню язык, но тот отмахивается от него, делая вид, будто этот разговор ему надоел, и увеличивает звук, наполняя салон музыкой. Время подбирается к полночи. Они катят по ночному городу, расчищенному от живых душ и наполненному сияющими вывесками, экранами, цветными подсветками. Минхо, пока у него не забрали право выбирать музыку, включает «Disturbia» тут же начинает щёлкать пальцами в ритм и вести плечами. Джисон кидает на него тихо искрящийся взгляд со смешинкой и давит на педаль газа, переключая передачу, разгоняя автомобиль. Двигатель мурчит, спины приятно вжимает в кресла. Минхо, чувствуя иррациональную воздушность в груди, будто лёгкие превращаются в шары, наполненные гелием, жмёт на кнопку и опускает стекло. Он пускает в салон свистящий прохладный воздух и высовывает голову, встречая дико целующий щёки ветер. Тот треплет русые пряди, заставляет щериться, остужает кожу. Минхо высовывает руку, гладит осязаемый воздух, скользящий сквозь пальцы. На скорости, с поглощающей реальность музыкой и ветром из окна авто, целующим лицо, всё становится простым и понятным. Проблемы перестают существовать. Минхо забывает обо всём и, кажется, больше не существует ничего кроме этого момента длиной в вечность. Минхо находит у себя в ногах купленную ранее бутылку дешёвого вина и, когда Джисон чуть снижает скорость, открывает её парой простых движений. Алкоголь скользит по языку химозной сладостью, оседает на губах красным и греет глотку, разливаясь по телу. Минхо улыбается и вновь высовывает руку в окно. Расслабленная улыбка наконец играет на его губах, вторящих словам песен. Он никогда не чувствовал себя свободнее, чем сейчас. Со временем музыка меняется на более спокойную. Окно закрывается и свежесть закупоривается в салоне на несколько десятков минут. Минхо вливает в себя половину бутылки и ощущает, как медленно голова становится ватной, подобно окружающему миру. Центр города сменяется более тихими улицами с тёплыми желтыми фонарями. Под одним из таких фонарей Джисон останавливает машину. — Приехали, товарищ таксист? — Посмеивается Минхо. Он не понимает, почему они остановились, но повод его сейчас не сильно волнует. Сейчас его вообще мало что волнует. — Боюсь, что тебя укачает, с такими-то напитками, — Джисон кивает на вино в его руках и отвечает на незаданный вопрос. Минхо смотрит туда же, будто не понимает, откуда бутылка вообще взялась, а затем делает ещё один глоток и прикрывает глаза. — Не волнуйся, салон не заблюю, — уверяет тот. Джисон хмыкает. — Не очень же ты разборчив в алкоголе, раз такую шнягу пьёшь. — Не очень у меня хватает денег на дорогой алкоголь в чёрные дни, — Минхо вздыхает и ковыряет пальцем этикетку. Из-за сниженной громкости музыка почти теряется в наступившей между ними тишине. Парень чувствует на себе взгляд Джисона, но продолжает лишь упёрто цеплять ногтями клейкую бумажку на бутылке. — А сегодня прям-таки чёрный день? — Хан склоняет голову и старается заглянуть ему в лицо. Понять эмоции, которые наполняли Минхо весь этот день, увидеть то, что ему не хотят рассказывать. Но у него не выходит. Он понимает, что лезет туда, куда его, судя по всему, пока не хотят пускать. А Минхо в свою очередь действительно теряется, когда поднимает глаза. В Джисоне нет ничего устрашающего. Его незачем бояться. Он не говорит и не делает ничего, что могло бы послужить для Минхо тревожным звоночком, как обычно бывало на свиданиях со всеми парнями из Тиндера. Он действительно заинтересован. Вопрос лишь в том, готов ли Минхо признаться ему в том, что его тревожит. О таком обычно не говорят на первых свиданиях. На фальшивых первых свиданиях — тем более. Они недолго смотрят друг на друга, пока Минхо не промаргивается и не восклицает вдруг: — О, классная песня, сделай погромче, — Джисон делает. Минхо открывает окно, а затем дверь, и выходит на улицу, будто его посетила какая-то гениальная мысль. — Открой у себя тоже. Идём.

There`s nothing holdin` me back — Shawn Mendes

Парень осматривает тихий район, пустую дорогу, на которой он припарковался, окна, в которых местами горит свет. Многие уже давно легли в постели и видят десятый сон, но Минхо, кажется, глубоко плевать. Он, не дожидаясь, пока Джисон выйдет из машины, наизусть начинает напевать слова песни. Хан прислоняется бёдрами к капоту и складывает руки на груди, наблюдая, как парень раскидывает руки в стороны. Из бутылки выплёскивается немного вина, но он не замечает, подняв голову к тёмно-фиолетовому небу, покрытому сероватой дымкой. Минхо делает несколько оборотов вокруг своей оси плавно, точно лавирующая птица. Ставит на асфальт почти пустую бутылку и начинает двигаться под стать мелодии, как делал это в их первую встречу в клубе, сам того не подозревая. Он так же прикрывает глаза и возводит руки к небу, точно позволяя Джисону смотреть на себя. И тот смотрит. Неотрывно. Пытается добраться до сути, но тонет где-то в самом начале и не желает выбираться. Ему становится всё равно, скольких людей они разбудят, когда он прибавляет звук и сам начинает покачивать головой в такт. Ночь съедает их прямо сейчас, рисует на своём фоне одно двигающееся воздушное тело и один зачарованный взор, на него направленный. — Baby, there`s nothing holdin` me back, — поёт Минхо ломано и с акцентом, но всё равно заставляет Джисона улыбнуться, когда подхватывает бутылку и, чуть шатаясь, подходит ближе. — Давай, — он хватает его за руку и тянет к себе, но Хан упорно не поддаётся, — танцуй тоже. Не будь бревном, Хан Джисон. — В одиночку у тебя получается куда лучше, — тихо произносит он, поднимая руку Минхо и глупо кружа его. Рядом ни единой души. Ни машин, ни людей. Чёрт знает, какой идёт час. Для Джисона сейчас не существует никого, кроме одного человека. И это страшно неправильно. Такого не должно было случиться. Минхо пятится назад, вновь раскидывая руки, но теперь смотрит на Хана неотрывно. Он больше не поёт. Замедляется и только облизывает оранжево-красные в свете фонарей губы. — Тебе когда-нибудь казалось, что ты — это не ты, Хан Джисон? — Спрашивает он. Хан кивает, не задумываясь. О таком не приходится думать в последние несколько лет. — Значит, ты меня понимаешь. — Если ты скажешь прямо, я пойму куда лучше. Минхо усмехается. Выходит немного пьяно. — А как же наша игра в загадки? — Джисон лишь качает головой в ответ. — Или она тебе надоела? — Я чувствую, что она надоела тебе. Ты позвонил мне, потому что изначально искал утешения, но теперь ты отталкиваешь меня. Это тяжело понять. Но я пытаюсь. Выражение лица Минхо становится серьёзнее. Он допивает вино в несколько глотков и ставит бутылку на капот машины. Останавливается напротив Джисона, туманно оглядывает его. Между их лицами два десятка сантиметров, но Ли убеждён, что парень ясно чувствует исходящий от него запах алкоголя и некоторого отчаяния. — Люди не хотят понимать друг друга. Никому это не нужно, — задумывается Минхо. — Все мы создаём в своей голове картинку человека, подходящего нашим стандартам, и пытаемся воплотить её в жизнь, указывая другим, что им делать. Все люди сраные эгоисты. А тебе интересен не я, а образ меня, который ты создал в своей голове. И как только я покажу тебе все мои стороны, то перестану что-либо для тебя значить. Вот и всё, — в груди начинает неприятно жечь, и не понятно то ли это изжога от вина, то ли предупреждение, что он сболтнул лишнего. Хан пару секунд переваривает информацию. — Ты так в этом уверен. Почему? — Потому что все такие. Они берут то, что хотят, и уходят. Они говорят тебе, кем быть и что делать, говорят, как правильно и как должно быть. Им плевать, чего хочешь ты. Они хотят, чтобы ты соответствовал образу в их голове. Чтобы был «правильным», таким как все или наоборот, — его речь ускоряется, а язык временами заплетается. Он смотрит в пол и хмурится от накипевшего. Джисон не пытается спорить. Он лишь кладёт Минхо ладонь на плечо и произносит: — Всё, чего я хочу: чтобы ты был собой. Ты — чистый лист для меня. Ничего более. Я увижу тебя таким, каким ты позволишь себя увидеть. Так вперёд. Ли сглатывает. Взгляд его невольно падает на чужие приоткрытые губы, меж которыми юркает язык. Минхо поднимает томные глаза, чувствуя, как в груди что-то тихо похрустывает, точно первый снег под осенней подошвой. А затем Джисон осторожно сминает его плечо. — Поехали. — Уже? — Минхо оживляется, когда парень идёт к дверце. — Пока мы доедем, будет второй час ночи. Не думаю, что твой сосед будет рад слушать пьяные шорохи посреди ночи, — он дожидается, пока Минхо выкинет бутылку и подойдёт к машине. — Мне плевать, рад он будет или нет, — бурчит Ли и устраивается в сидении. — Как скажешь. Всю дорогу до дома его ужасно клонит в сон. Может, так сказывается долгий день, может вино всё же ударило в голову, но Минхо всё же прикладывается лбом к стеклу и закрывает глаза. Он не засыпает окончательно: слышит шорохи, звуки скользящего ветра, других машин. Но всё же не замечает, с какой настороженностью Джисон поглядывает в сторону мотоциклиста, преследующего машину уже вторую улицу подряд. Он ищет на мотоцикле знакомую наклейку и мысленно материт себя за то, что пренебрёг маской и очками, посчитав, что сегодня прокатит, и не поехал в объезд. Но жалеть уже поздно. Байк всё же слезает с хвоста, сворачивая на одном из перекрёстков. Джисон вдавливает педаль в пол, желая отделаться от вязкого чувства преследования. Минхо просыпается сам, когда машина тормозит у его дома. Они с Джисоном обмениваются короткими улыбками, но ничего друг другу не говорят, кроме коротких «Спасибо», «Пожалуйста» и «Ещё увидимся». На этаж небольшого жилого комплекса он поднимается с лёгкостью в груди и алкогольной тяжестью в голове. Даже не старается пробраться в квартиру тихо, поворачивая замки и хлопая дверью. Если Чанбин уже спит, его хрен разбудишь. По привычке парень шлёпает на кухню, не включая свет, и залпом осушает стакан воды. Находиться дома впервые за долгое время так неприятно. Он знает, что на утро придётся со всем этим разобраться. Придётся поговорить и объясниться, и эта ноша гнетёт его одним только своим существованием. Ровно до того момента, пока он не замечает на столе нарезанную тарелку с любимыми фруктами и плитку шоколада. А рядом листок с короткой записью: «Я виноват. Прости. Сладкое в знак извинения. Надеюсь, ты съешь всё и не будешь злиться <3 - Чанбин» Он перечитывает записку дважды, пускает смешок и закидывает в рот ягоду винограда. Обида медленно, но верно начинает таять, и Минхо надеется, что от этого проклятого чувства к утру не останется ни капли. Поэтому ставит тарелку с фруктами в холодильник и идёт в кровать.