Иниян

Голос преподавателя нудит фоном. В аудитории тягуче тихо и сонливо. Минхо подпирает щёку ладонью и тянет носом духоту помещения. Хоть бы окно открыли, что ли. Пара, на которой он сидит, тянется целую вечность, не меньше. Минхо ненавидит лекции этого преподавателя, но предмет закрыть надо, как ни крути, иначе до защиты диплома в конце года его хрен кто допустит. Он скучает, смотря в окно вместо того, чтобы делать записи — опять на те же грабли. Там по тихим улицам время от времени с рёвом проезжают машины. Компактные, недорогие. Люди в Инчхоне не любят кичиться деньгами. А зря. Дорогие машины выглядят очень уж элегантно — Минхо успел заметить. Эти маленькие коробульки по дорогам ездят медленно, осторожно, даже скучно, если подумать. Но наверняка, если даже на такой вдавить газ в пол на сухом асфальте, почувствуешь запах жжёных покрышек… Минхо отвлекается, залезая в телефон. Спустя долю секунды он оказывается в галерее, листая папку с сохранёнными фотографиями, которую не мешало бы почистить. На нужную натыкается почти сразу же. Открывает. Всматривается. На фотографии Джисон. Руки сплетены на груди, задумчивый профиль направлен вдаль, позади — чёрный мотоцикл. Кадр немного размазан. Ничего не изменилось с последнего раза, когда Минхо на неё смотрел. Он сохранил фото, когда прочитал статью на университетском форуме. Зачем, правда, не знает до сих пор, тогда оправданием было «на всякий случай». Но теперь, когда он вспоминает про неё, на душе всё же становится чуть теплее. Когда приближает изображение, рассматривает профиль в деталях: поджатые губы, выраженную линию челюсти, покатый нос с острым кончиком и тупоугольный кадык, на который раньше не обращал внимания. Стоит признаться — пускай тихо и слегка неохотно — Джисон красив. Минхо, правда, с самого начала не отрицал, что мордашкой он вышел неплохо, но теперь этот немного нахальный и изрядно самоуверенный парень видится ему действительно симпатичным. Его мягкие черты лица, расслабленные движения, спокойный тембр. Всё это словно медленно оплетает Минхо, туманит голову. Но он не очень-то сопротивляется. Фокус смещается на стоящий позади Джисона массивный мотоцикл. Угрожающе-острый разрез фар, сияющее чёрное глянцевое покрытие, плавная обтекаемая форма. Пускай Минхо совсем не разбирается в байках, в голове его мимолётно проскакивает мысль, что именно эта модель идеально подходит Джисону. И тот, судя по всему, прекрасно об этом знает. Однако на подкорке сознания Минхо не перестаёт мучить вопрос, почему же Хан сказал, что завязал с ездой. По тому, как он держался во время гонки, как уверено входил в повороты и управлял совершенно чужим байком не казалось, что он потерял запал или остыл к этому делу. Взгляд Минхо вновь шмыгает к серьёзному лицу. Уголок губ незаметно ползёт вверх, и парень закрывает единственную фотографию, подтверждающую существование такого неопознанного объекта как Хан Джисон. Сколько бы Минхо ни пытался, вернуть внимание к теме пары у него не получается. Даже через закрытое окно до него доносится далёкий гул пролетающих по шоссе машин. Он невольно вспоминает тепло чужой спины, которое ощущал всей своей грудью, ноющие руки, со зверским страхом обхватывающие талию, полную темноту, от которой не избавиться из-за чёртовой повязки. Он помнит холодный, треплющий в разные стороны волосы ветер, давящий, свистящий в ушах, помнит занос на повороте, когда казалось, что его колено вот-вот прочешет по асфальту, и сто двадцать пять ударов сердца в минуту — сквозь кожаную куртку Минхо сам подхватывал этот ритм. Он помнит скорость. Горячую, неуловимую, осязаемую. И свободу, которая пришла на миг вместе с ней, показав Минхо, почему людям это нравится на самом деле. По спине бегут мурашки. Кажется, на тыльной стороне ладони всё ещё остался след от пылающего прикосновения. Такого лёгкого и вместе с этим обеспокоенного — если Минхо, конечно, ничего себе не надумал. И он чувствует себя наивным маленьким мальчиком каждый раз, когда вспоминает об этом, потому что ну какого хрена ты делаешь, Хан Джисон. Пара наконец заканчивается, и, выходя из аудитории, Минхо чувствует некоторое облегчение. Не то чтобы он сильно напрягался последние полтора часа, но атмосфера, которая царит на занятиях в универе неплохо так давит на мозги. Он спускается на первый этаж и идёт в направлении к кафетерию в надежде сцапать там Чанбина и пообедать вместе, если тот в очередной раз не дрочит свой диплом с Минджу где-нибудь в укромном уголке библиотеки. Минхо подбрасывает на ходу сумку и скучающе окидывает небольшие кучки студентов в коридоре. Недалеко от окна в самом конце он замечает прислонившуюся спиной к стене Рюджин. Девушка строчит что-то на телефоне и не обращает никакого внимания на внешний мир. Только теперь, подходя ближе, Минхо замечает, что в ней есть эти неуловимые черты мотоциклетной гонщицы. В основном девушка выглядит так же, как всегда, но теперь, когда Минхо знает, чем она занимается на досуге, добавляется будто ещё что-то. Что-то похожее на их общий негласный секрет, на связь, о которой знают только они двое, даже если сама Рюджин плевать на это хотела. «Подружки с привилегиями» — вот какая фраза прямо сейчас вертится у Минхо в голове. Особенно когда Рюджин улыбается экрану так, как улыбаются только в одном конкретном случае, и убирает телефон. В этот момент Минхо, как назло, оказывается прямо напротив. Девушка поднимает голову, встречаясь с ним взглядами. Какое-то время они смотрят друг на друга. А после Минхо замечает еле различимый кивок и, доперев, склоняет голову в ответ. Он не знает точно: признала его Рюджин или сделала это лишь из вежливости. Он не уверен, что она вообще видела его вчера в кафе-баре. Но почему-то этот маленький жест, который также останется лишь между ними, греет ему душу. «Я легко вольюсь в компанию» Он заворачивает за угол и, пройдя чуть дальше, находит Чанбина у старого автомата с кофе. Минхо терпеть не может гадость, которую тут делают, и не понимает, как студенты продолжают пить эти помои изо дня в день. Он инстинктивно морщится, чувствуя запах, витающий рядом с автоматом. — О, привет, — Чанбин поднимает голову и забирает свой стаканчик. — Закончились пары? — Пары — да, — Минхо подкидывает лямку на плече. — Ебатня с дипломом — нет. Мне ещё на консультацию тащиться к трём часам. — Соболезную, — друг пожимает губами и отпивает из стакана. Нихуя подобного, думает Минхо. У Чанбина с учёбой всё идёт как по маслу. Скорее всего потому что он учится там, где ему нравится. А ещё потому что он не настолько ленивая задница, как Минхо. Чувство зависти от этого, правда, никуда не девается. — Ты вчера, кстати, куда ускакал? Иду на кухню, чайку налить, а тебя нет. Даже не сказал ничего. — А, — тот делает вид, будто вспоминает, — да Сынчёль, блин, забыл свои ключи от кафе, а у него смена сегодня с утра. Пришлось сходить встретиться с ним. — М-да, раз ему так надо было — мог бы сам приехать. Одни проблемы от чувака, реально, — Со неодобрительно качает головой. Прости, Сынчёль, думает Минхо, теперь тебе точно никогда не отмыться от этой грязи. Хотя, так ему и надо. Нечего просить о подмене в честно заработанные выходные. — Ты свободен сейчас? Идём, пообедаем, — Минхо кивает в сторону кафетерия. — Да, сейчас. Только сумку заберу. Чанбин отходит к небольшой зоне с диванчиками и столами, организованной специально для работы студентов вне занятий. Минхо, ожидая, оборачивается к окну. Рюджин там больше нет. Но, несмотря на это, странно приятные воспоминания и теплящееся внутри чувство общности и маленькой гуляющей свободы ещё долго его не покидают.

///

Щёлкает замок. Занавески сдвигаются. Раздаётся скрежет стульев по паркету. Табличка на двери меняется на «Закрыто». Помещение кутается в полумрак. Девушка за барной стойкой вытирает руки вафельным полотенцем и, нащупав пачку сигарет в кармане комбинезона, направляется в сторону чёрного хода — не желает слушать чужие переговоры. Бездна окунается в гудящую тишину. На парковке заднего двора кафе-бара прямо сейчас несколько мотоциклов и известный всем присутствующим чёрный внедорожник. Юна прикрывает за собой дверь чёрного хода и, укрываясь руками от ветра, поджигает сигарету. Она не любит присутствовать на подобных встречах, её не занимают дела клана, которые ведутся вне Бездны. В особенности те, в которых участвует Господин Ким Сынмин, расположившийся у стены за небольшим прямоугольным столом в гордом одиночестве. В руке он крутит какую-то карточку, изредка постукивая ребром об стол, и смотрит по очереди на расположившихся по периметру людей. Несколько лиц из клана стоят поодаль, Юри стоит напротив, сунув руки в карманы джинсов, а Хёнджин опирается бёдрами о барную стойку, сложив руки на груди, и смотрит куда-то в пол. Спина его напряжена, ровно как и брови. Кажется, дай ему разрешение, он сорвётся и вылетит отсюда пулей. Тем не менее, в движениях его не заметны ни робость, ни страх. Только чистое, почти зудящее желание поскорее со всем этим покончить. Ребро карты стучит об стол. — Итак, — разносится голос Сынмина по помещению, — как успехи? Вы вышли на него в открытую? — Нам удалось заманить его сюда вчерашним вечером, — начинает Юри. Обычно диалоги с Господином ведёт Хёнджин, но сегодня он предоставил эту возможность Кану. Наверняка зря. Наверняка он об этом пожалеет. Ведь что может быть глупее, чем давать слово тому, кто не имеет фильтра между ртом и мозгом? — И посадить его на байк. Да, может показаться, что шаги небольшие, но это- — Небольшие? Они мизерные. Меньше чем у новорождённого, — прерывает его мужчина. — Какое мне дело до того, что он вспомнил, как водить мотоцикл?! — Шаги небольшие, да, — Юри вынимает руки из карманов и аккуратно пытается осадить Господина Кима. Нехорошо будет если он вспылит сегодня, к этому они явно не готовы. — Но это сыграет нам на руку. И очень скоро, вот увидите. — Мне нужно, чтобы вы вернули Хан Джисона в клан, а не играли с ним в догонялки, — он осматривает ледяным взглядом каждого парня и задерживается на Хёнджине, который обращает на них меньше всего внимания. Это Сынмину не нравится. — Вам нужно действовать быстрее, пока он не придумал снова, как можно скрыться. Из города он вряд ли улизнёт сейчас, но замести следы и запутать — это в его силах. — Можно попытаться запугать его. Пригрозить чем-нибудь, — предлагает кто-то со стороны. — Да, поставить ультиматум и тем самым заставить вернуться, — подхватывает другой. — Чего нянчиться с ним. Хёнджин, закатив глаза, прикрывает их. Выражение лица такое, будто он второй день страдает от жрущей мозг мигрени. В заведении душно — хочется глотнуть свежего воздуха. Хёнджин упорно дышит через нос и собирает буквы на пересохшем языке. — Нет, нельзя, — все взгляды тут же обращаются к нему, но парень не двигается с места. Только вдыхает натужно и объясняет, как для глупых пятилеток: — Хан Джисон не из тех людей, кем можно легко манипулировать. Пытаться подчинить его, запугивая, особенно теперь, — гиблое дело, — или крайняя мера, добавляет он про себя. — Нужно искать другой подход. — Он чё, барышня какая, чтоб к нему подход искать? — Смеётся кто-то из ребят. — Тихо, — Сынмин поднимает в воздух руку, чётко пересекаясь глазами с Хёнджином. Тот зрительный контакт держит стойко, будто борется врукопашную. Остальные затихают. — И что ты предлагаешь? — Если вы хотите вернуть его и при этом заставить рассчитаться с долгами, нужно терпение, — говорит Хван, отталкиваясь бёдрами от барной стойки. Он приближается к Господину Киму совсем немного, чувствуя, как сжимается пространство. Но это не из-за страха. В нём говорит нечто другое. — Он не станет бежать — знает, что некуда. А если станет скрываться, найти его не будет большой проблемой. Инчхон не бесконечный, а Хан Джисон не всемогущий. Под потолком гудят навесные лампы. Слышится тихий хлопок двери и запах сигаретного дыма. Юна возвращается за барную стойку, но не произносит и звука. Берёт со стеллажа бокалы и начинает протирать их влажной тряпкой. Юна не поднимает головы, но Хван знает — она слушает. Музыка на этот раз не играет, и это создаёт только более напряжённую атмосферу. Хотя может это потому что Хёнджин уже которую минуту непрерывно смотрит в острые глаза Сынмина. Или потому что рядом нет тёплой ладони, которая могла бы обхватить его собственную. Он не знает. Только покрепче перехватывает руки на груди. Юри вздыхает и делает небольшой шаг назад, понимая, что теперь, когда говорит Хёнджин, слушать его вряд ли станут. Челюсти напрягаются сами собой, а раздражение трепещет где-то в груди. — Дайте нам время. И Хан Джисон сам придёт к вам в руки, — Хёнджин кивает сам себе. И не верит этим словам ни на йоту. Сынмин глядит пристально. Желваки его изредка напрягаются, а рука с картой замирает на столе. Он закидывает другую руку на спинку стула, выпрямляясь. Рубашка на груди заметно натягивается. Чёрные волосы оттеняют глаза и делают их ещё более томно-пугающими. — Соберите больше информации, — произносит он вдруг. — Мне нужно знать всё, что вы сможете достать: адрес, место работы, оставшиеся близкие связи. Всё, с помощью чего можно будет на него надавить, если он начнёт упираться, — пауза. — Хан Джисон может и стойкий, но ружья боятся даже волки. Хёнджин тихо вздыхает. Он понимает каждое действие Сынмина, знает, ради чего делается каждый его шаг. Он знает, что Сынмин хочет получить и зачем ему на самом деле требуется Джисон, в отличие ото всех остальных, кто практически слепо выполняет всё, что велено. Но проще от этого не становится. Хёнджин ловит себя на этом далеко не в первый раз. Хёнджин понимает — он не хочет видеть Джисона. Ни видеть, ни слышать, ни чувствовать его присутствие. Даже знать, что они находятся в одном городе. Хёнджин не хочет иметь с ним ничего общего и с радостью бы отказался участвовать в этом, если бы не обстоятельства. Он мог бы жить, двигаться дальше, но теперь обязан довести дело до конца, вдыхая эту забродившую трупную пыль из собственного сознания, и травить мозг. Хан Джисон для него — язва, раковая опухоль в памяти, которую хочется только вырезать на живую. И эта мысль каждый раз настолько обжигает кончики пальцев и слизистую глаза, что Хвану волей-неволей начинает казаться, что наказание, уготовленное ему Сынмином — своеобразная плата. Месть, на которую Хёнджин готов пойти, чтобы заглушить собственную боль. Но как в этом состоянии аффекта не убить самого себя, он до сих пор не до конца понимает. — Он был не один вчера, — отзывается Юри. — С ним был парень — зовут Минхо. Вероятно, между ними что-то есть. Хван поворачивается к нему так резко, что едва не хрустит шея. Какого чёрта… — Отлично, — Сынмин кивает. — Не трогайте его пока, но держите на прицеле. Неплохо бы и про этого Минхо собрать информацию. Если они действительно близки, это сыграет нам на руку, — он снова прокручивает карту. — Хван прав — этот сукин сын не пальцем деланный. Поэтому нужно быть готовыми прижать его, если начнёт брыкаться. Время у вас есть, — он смотрит на часы, будто это самое время отсчитывается поминутно, — торопить не стану. Но в один день Хан Джисон нужен мне на пороге. И желательно, чтобы он пришёл сам. — Живой, — добавляет Юри. — Живой, — Сынмин повторяет. — Пока что. Не сработает — придётся работать по-другому. Все поняли? По помещению прокатывается небольшая волна тихих кивков. Господин Ким осматривает всех присутствующих, будто запоминает лица на будущее. Никто не знает, доверяет ли им Сынмин на самом деле и если да, то насколько. Все лишь действуют на свой страх и риск, решаясь заговорить с ним. Все, кроме Хёнджина. Когда человек оказывается один на один с Сынмином, всё, что он чувствует — давление и страх. Единственная разница в том, что Хёнджин этот страх давно истребил. Он не боится Кима. Или думает, что не боится. Потому что страх — совершенно ненужная вещь человеческого организма. За родных. За близких. И тем более за самого себя. Хёнджин им не обладает — или думает, что не обладает. В этом его главная сила. И главная слабость.

///

Заходящее солнце нежно струится через прикрытые жалюзи, оставляет на полу золотистые продолговатые линии. Небольшая студия полнится приятной мелодией из динамика беспроводной колонки. Играет Work Song — Hozier. И хотя большую часть времени жужжащая под ухом машинка заглушает музыку, Джисон, изредка отрываясь от работы, всё же притоптывает в такт носком ботинка. Он смахивает со лба прядь волос и набирает иглой чёрную краску. Студия четыре на пять квадратов. Серые тона стен, обклеенных эскизами татуировок и парочкой постеров. Кушетка, обтянутая искусственной чёрной кожей. Столик с машинкой, иглами, антисептиком и краской, обтянутый пищевой плёнкой. Всё такое привычное, близкое сердцу, почти домашнее. Джисон чувствует себя кусочком пазла, как и каждая деталь этой комнаты. Всё своё. Всё нужное. Ничего лишнего. Ничего чужого. На лице чёрная маска, руки обтянуты латексными чёрными перчатками. Машинка приятно вибрирует уже второй час без остановки. Этот клиент — мужчина, которому уже второй сеанс бьют осьминога целым рукавом, — последний на сегодня. Джисон склоняется ближе, сосредоточенно сводя брови, и проводит несколько линий, после чего начинает затемнять место тушёвкой. Ему нравится видеть, как иглы оставляют чёткие чёрные нестираемые линии на чужой коже. Создавать рисунки и переносить их, вылепливая по форме организма, формировать чужое сознание на внешнем облике, даже если никто из прохожих не догадается, что это оно. Вбивать искусство в людей — вот что приносит ему настоящее удовольствие. Каждый человек, приходящий к нему, уникален. Даже если их идеи далеко не новы, если Джисон бил нечто подобное уже десяток раз совершенно разным людям, рисунок для каждого получится индивидуальным. Поэтому ему никогда не надоедает. Проведут они вместе с человеком всего один сеанс или ему доверят всё тело целиком — не важно. Джисон запечатлит каждого в своей памяти отдельным пятном, а если не пятном, то рисунком на коже — художник ведь никогда не забывает своих творений. А тату-мастер какой-никакой художник с живым дышащим телом вместо холста. Но сегодня Джисон, на удивление, не погружается в работу так, как обычно. Зачастую работа помогает ему отключиться от внешнего мира. Небольшая студия в монохромных оттенках, которую он снимает на пару с ещё одним пареньком, — тот работает в противоположном конце и вообще появляется здесь редко — для него вроде скромного убежища. Джисон приходит сюда, когда плохо, когда нужно выкинуть из головы переживания, когда больше нечем себя занять, и упахивается настолько, насколько может. Рисует эскизы, прибирает салон, плотняком набирает клиентов — хотя салон не такой уж популярный в широких кругах, сарафанное радио делает своё дело. А если не помогает, он забивает мышцы длительными пробежками. Теперь. Раньше для снижения стресса были другие способы. С самой глубокой, практически бессонной ночи Джисона не оставляют мысли о вчерашнем вечере. Они путают и пугают его одновременно. Он вспоминает невольно каждый взгляд в свою сторону, каждое оброненное слово, всё, в чём может крыться подвох, угроза, предупреждение о неизбежном будущем, которое однозначно его настигнет. Теперь это лишь вопрос времени. Они знают. Теперь они окончательно удостоверились, что Хан Джисон всё ещё жив, всё ещё в Инчхоне и всё ещё существует как личность. Они все увидели его своими глазами, вспомнили его имя, даже если не хотели вспоминать, и дали понять, что на этот раз сбежать не получится. Но Джисону это уже не нужно. Всё то время, что он провёл в бегах, скрываясь под маской, меняя имена и лица, было для него точно ссылкой. Ментальной каторгой, самозабвением. Он уезжал и возвращался, петлял, лишь бы запутать следы, притворялся другими людьми и осторожничал во всём, где мог. Он перебрался на нейтральные территории, думая, что на Западе будет безопаснее, уверял Чана, что справится, что никто о нём не узнает. Он клялся, что заляжет на дно, удалит соцсети, номера, оборвёт связи, лишь бы скрыться и сохранить собственную жизнь, которой, по сути, уже давно не дорожит. Он потратил столько сил на это… И так глупо проебался. Джисон не знает, в какой конкретно момент его выследили. Было это до встречи с Минхо или после — уже не важно. По сути, уже ничего не важно, кроме того, что Восточный клан, — или, более известный в узких кругах как «клан Чёрного лотоса» — отныне не даст ему покоя. Война начинается вновь. И Джисону не остаётся ничего, кроме как принять этот вызов. Потому что встать на колени и просить о мире — не выйдет. Это равносильно тому, чтобы собственноручно снести голову с плеч. Очевидно — клан всё ещё находится под крылом Сынмина. Не будь его, Джисона бы не стали выслеживать. Но что конкретно он хочет получить, до сих пор не понятно. Представления туманны, расплывчаты. Порой Джисон думает, что не хочет конкретики. Он хочет, чтобы о нём забыли, только и всего. Он аккуратно встряхивает головой, стараясь прогнать навязчивые мысли. Концентрируется на работе. Нет ничего, кроме его и клиента. Мира за стенами студии не существует. Машинка гудит. Джисон вдыхает поглубже. Выводит контур щупальца и снова будто чуть подвисает. Они знают. Знают о Минхо. Знают его имя, его внешность. Знают, что он связан с Джисоном. Они могут использовать его, могут запугать. Опустятся ли они до такого? Тронут ли невинного человека? Насколько далеко они готовы зайти, чтобы добраться до Джисона? Насколько сильно он им нужен...? Пауза. Мужчина приподнимает голову, чтобы проверить, почему Хан остановился. Тот прижимает пальцы к переносице и надавливает. Где-то внутри разрастается нежданный страх. «Ты знаешь, во что это может вылиться» «Всё это не для твоего мальчишки, Джи, ты ведь знаешь» Чан был прав. Чертовски прав, как всегда. А Джисон его не послушал. Снова. Перед глазами мелькает размазанный мир с седла мотоцикла. Обхватывающие его талию руки, подрагивающие конечности человека, впервые ощутившего на себе скорость. Собственный страх за чужую жизнь и жгучее желание защитить от грязных лап нечто светлое, неиспорченное. Минхо не создан для этого. Это не его стихия. И нельзя позволять ему погрузиться в этот мир так, как когда-то погрузился сам Джисон. Он не приспособлен к такому — и пары дней не продержится. А Джисон… чем ближе он будет становиться к Минхо, тем больше будет подвергать его опасности. Нельзя позволить этому случиться. Нельзя было изначально позволять всей этой дурости пустить корни, которые теперь, хочешь-не хочешь, придётся вырывать металлическими клешнями. — Всё в порядке? — спрашивает мужчина с койки. Джисон вспоминает, что вообще-то был занят работой. Он потирает уставшие глаза и откладывает инструмент. — Закончим в следующий раз, — бросает он и поднимается с места, чтобы размять спину. — Я выделю тебе место завтра. Мужчина что-то согласно бормочет, но Хан его уже не слушает. Оборачивает татуировку в одноразовую пелёнку и закрепляет, а затем отворачивается к эскизам, притворяясь, что рассматривает. Он ждёт, пока клиент соберётся, и мельком прощается с ним, всё больше погружаясь в пучину раздумий, из которой так старался выбраться. Как в тумане он прибирает рабочее место, выключает свет и закрывает салон. На улице успело немного стемнеть и поутихнуть. Лучшее время для вечерней пробежки. Но она ему не поможет, так же, как и утренняя. Джисон спускается с небольшого побитого крыльца, находя в кармане куртки забытую пачку Чапмана. Она тухнет здесь уже второй месяц и никак не закончится. Он выуживает одну сигарету и несколько раз чиркнув полудохлой зажигалкой, закуривает. Дым струится в лёгкие, пока парень спускается и шаркает подошвой по тёмному асфальту. Сигареты давно не помогают — очередное плацебо. Но лучше это, чем ничего. Он опирается об угловатые перекошенные перила из ржаво-коричневого железа. Выдыхает через нос, ощущая, как дым покалывает слизистую и оседает в глотке. Всё похерено. И как теперь разгребать это дерьмо — известно одному Богу. Если этот хрен вообще существует в ебучей вселенной. Хан знает, что виноват. Он — первопричина всех собственных несчастий. Его эго, его упрямство, его нрав. Винить больше некого. Но ведь так хочется. Это из-за Минхо его нашли, это Чан плохо его контролировал. Или же всё на деле было иллюзией, и клан с самого начала следил за ним, просто не показывал этого. Давал подышать полной грудью перед тем, как воткнуть в неё копьё. Но всё это самообман. Желание перекинуть ответственность на кого-то другого — плевать на кого: на Минхо, на Чана, на Бога. Но так не работает. Джисон впервые за долгое время чувствует, что его не отпускает. Он окончательно запутался, не представляет, что будет дальше и как стоит действовать. Ему неизвестны планы клана — о них можно лишь гадать. Всё, что он может делать — стараться не столкнуться с ними вновь. Но эта мысль только сильнее расшатывает нервы. Они подвергли его опасности. Минхо мог пострадать. Минхо может пострадать. А это куда страшнее того, что они найдут Джисона. Потому что Минхо не вынесет. Он для этого не создан. А Джисону плевать, что будет с ним самим, как бы он ни пытался своими побегами доказать обратное. Его мотивация — принцип, а не желание выжить. В этом суть. И в этом проблема. Сигарета дотлевает. Джисон бросает её на асфальт и приминает подошвой. Раздражение зудит под кожей, гоняется по артериям, залегает в желудочках. Не выветрившийся из лёгких дым притупляет его, но совсем скоро и это перестанет помогать. Хан осматривается — почти пусто, незнакомые лица, опустив глаза к земле, спешат по домам. Он направляется к машине. После вчерашнего вечера сидения BMW не кажутся такими удобными, как и весь автомобиль в целом. Педали слишком чувствительные, габариты слишком большие. Джисон вставляет ключ зажигания и проворачивает, прислушиваясь к мягкому приглушённому рычанию двигателя. Чего-то не хватает. Он вздыхает, укладывая одну руку на руль, и выезжает со скромной парковки на заднем дворе. Где-то в затылке назойливо сверлит иллюзорной дрелью. Парень хмурится и отмахивается, проезжая по знакомым местам, а затем сворачивает к змейкам гаражей, стоящим в совершенно безлюдной местности. Гаражи здесь, в основном, старые. Люди покупают их, чтобы складировать вещи, которые выкинуть жалко, а в квартире они никому не сдались. Мало кто сейчас использует гараж по назначению. Джисон сам частенько забывал о его существовании, а теперь воспоминание о гараже находится с ним постоянно. Он небрежно останавливает машину, не запариваясь с парковкой — всё равно ни души поблизости. Выходит и встаёт напротив местами поржавевшей железной двери. Внутри него борются две противоположные мысли. Одна просит открыть дверь, шагнуть в пропасть, вернуться к тому, от чего так долго приходилось бежать и при этом тайно желать. Вторая, отрасль здравого рассудка, просит развернуться и уехать ради своего же блага. Джисон тяжело вздыхает. Колёса буксуют, оставляя следы. Сопротивление воздуха бьёт в плечи. Мотоцикл рычит под ними, и звук этот разносится по всей округе. Джисон прикрывает глаза, гонит из головы образы. Дорога. Свет фар. Обтекаемый бак под самой грудью. Тяжесть шлема. Лёгкость тела. Ничтожность мира. Рука с ключом сама тянется к замку. Машинально быстро Хан открывает дверь гаража, влетает внутрь и шлёпает по выключателю. Внутри гараж пожухлый. Пыльный и старый, с непонятными запчастями, парочкой запасок, старой бочкой, в которой некогда разводили костёр. Сколько Джисон себя помнит — гараж всегда был таким. Только в середине не было серовато-болотного брезента и мотоцикла, который он накрывает. Джисон задерживает дыхание, подходя ближе. Осторожно стягивает брезент и кидает его рядом, открывая жадному глазу вид старого доброго друга. Металл остро поблёскивает в тусклом свечении лампочки на толстом синем проводе. Фары тускнеют серыми лисьими глазками. От механизмов пахнет пылью, металлом и прошлой жизнью. Джисон аккуратно протягивает ладонь и всё с таким же сердечным замиранием проводит по баку, плавно переходя на чёрное кожаное сидение. Как давно они не виделись… Кажется, прошла целая вечность. В желудке трепещет незнакомое нечто. Эфемерная любовь вперемешку со страхом. Джисон присаживается на корточки, проверяя видимые механизмы. Сколько же ты простоял так без дела, друг, думает парень. Массивный мотоцикл Yamaha FJR 1300 полностью чёрного цвета. Объём мотора 1300 кубов, максимальная скорость 250 километров в час, 150 лошадиных сил. Джисон знает эти характеристики наизусть, как и весь байк в целом: каждый болт, каждую гайку. Этот мотоцикл не стал его первым, но оказался по-настоящему верным другом, которого Джисон не готов променять ни на что другое. Теперь уж точно. Ни одна модель не заменит седла, с которым он сроднился. Эта Yamaha хранит в себе слишком много. Памятные моменты радости и раздирающей боли, эйфории и падения наземь. Они с Джисоном прошли огонь и воду, оставалось лишь доползти до медных труб. Но Хан не выдержал. Разлука была долгой, поэтому воссоединение, такое неожиданное, спонтанное, заставляет чувствовать слишком много. Джисон выкатывает мотоцикл из гаража и даже не запирает дверей. Не думая больше ни секунды, он перекидывает ногу и седлает железного коня. Заводит двигатель парой движений и наконец слышит долгожданное рычание, которое усладой льётся в уши. Парень прикрывает глаза, погружаясь с головой в эти ощущения: в запах прошлого и предвкушение будущего, в звуки, по которым он так соскучился, в прикосновения кожи к жёсткой резине ручек, которого ему так не хватало. А затем, поймав равновесие, отталкивается ногами от земли и плавно выжимает газ. Он чувствует, как первые несколько минут мотоцикл сопротивляется, точно обиделся, что его оставили так надолго и теперь мстит своему хозяину. Но Джисон приструняет его, увеличивая скорость и повышая передачу. Он разгоняется, выезжая на полупустую дорогу недалеко от гаражей и улыбается, чувствуя под собой тепло байка. Без шлема ветер бьёт в лицо сильнее, приходится приподнять стекло. Мотоцикл приходит в себя окончательно, просыпается от затяжного сна. Местами слышатся потрескивания и полязгивания, но это не смертельно. Сейчас, пока Джисон, вдыхая полной грудью, ощущает долгожданное единение со своим байком, всё остальное перестаёт что-либо значить. Это не то же самое, что во вчерашней гонке — пускай та пробудила в нём забытые чувства. Сейчас всё ощущается острее. Джисон знает этот мотоцикл, он его чувствует, сливается с ним в одно целое. Ничто не может это заменить. Дорога расчищается, в голову бьёт. Джисон, жадный до скорости, до которой наконец дорвался, жмёт на газ. Он не знает, куда едет — плевать, если честно. Путь не имеет значения, пока есть скорость. Пока она окутывает его, дарит крылья. Пока она поднимает его над землей, пьянит, делает весь остальной мир далёким и неважным. Джисон смеётся, и смех его тонет в шуршащем ветре. Он чувствует то, к чему не надеялся вернуться. Это не боль, не страдания, которыми покрыты воспоминания. Это эйфория, чистый кайф и любовь. К скорости, к дорогам, к незаменимой Ямахе. Ветер играет в волосах, заставляет глаза слезиться. Джисон, окрылённый чувством свободы — от рамок и сковывающих его мыслей, от переживаний и страхов — набирает полные лёгкие и кричит, приподнимая переднее колесо. Конь встаёт на дыбы. Невероятно. Джисону туманит разум. Не существует больше ничего. Только он, его мотоцикл и адреналин, скачущий по венам. Адреналин. Самый сильный наркотик. И Джисон снова подсел.