Иниян

Что бывает, когда человек сбивается с пути? Когда он теряет тропу, которой следовал всю жизнь. Когда забредает всё дальше в лес, теряется в чаще, оставляет рубцы на коре, но никак не может найти дорогу назад. Или наоборот оказывается, что тропа, по которой он шёл всё это время ведёт его в противоположном направлении от того, что он всё это время преследовал. Он жаждал лучшего, — для себя, для близких — надеялся на подъём, вложил все силы в этот путь, и даже когда их не осталось, продолжал ползти на четвереньках, лишь бы добраться. А оказалось, что путь, который он выбрал — ложный. Что он не приведёт его, куда нужно. Но силы уже затрачены, ровно как и время, а он не стал ближе к тому, чего желал — наоборот, только сильнее отдалился от изначальной цели. Что делать дальше? Сломать кости своим принципам, перекроить сознание и идти вперёд? Или умереть, возвращаясь обратно, но остаться верным самому себе? Стекло запотевает от контраста температур. Парень пусто пялится в столешницу, погружённый в свои мысли. В одной руке он крутит телефон, изредка ударяя ребром о столешницу, в другой обхватывает горлышко стакана с тёмно-карамельной жидкостью. В Бездне сегодня почти нет людей, поэтому разговоры со стороны и чужое присутствие не сильно раздражают. Хёнджин старается не обращать внимание на то, что происходит вокруг. Юна, облокотившись на стойку, разговаривает о чём-то с улыбающимся ей Феликсом. Последний изредка кидает взгляд на Хёнджина — наверное, чтобы проверить, не накидается ли он вдрызг, ибо выражение лица у него не самое обнадёживающее. Феликс не знает, что у Хёнджина произошло. Он вообще не любит справляться о делах клана, лезть во всё это болото, где его парень плавает двадцать четыре часа в сутки. Но иногда всё же приходится замарать руки, потому что Хёнджин вдруг ни с того, ни с сего начинает в этом болоте тонуть. Будто чья-то жилистая когтистая рука хватает его за ногу, вонзаясь в плоть, и начинает тянуть на дно. Тогда Феликс понимает, что настала пора вмешаться, ведь кроме него спасать Хёнджина некому. Сейчас он, кажется, всё ещё держится на плаву, поэтому Ли лишь наблюдает издалека и ждёт момента, когда придётся протянуть руку помощи. Сам Хван, если честно, уже ни на что не надеется. Он не удивится, если однажды Феликс не побежит спасать его из той ямы, в которой он оказывается раз за разом. Однажды, думает Хёнджин, ему это надоест и он уйдёт, оставив его разлагаться и гнить в веренице собственных проблем. Будет больно, да. Очень больно. Возможно, это будет сравнимо с глотанием раскалённого железа или снятием скальпа на живую. Но не удивительно, нет. Мало найдётся людей в этом мире, кто согласится терпеть то же, что приходится терпеть Феликсу. Однажды и у него сдадут нервы. И вот тогда Хёнджин поймёт, что достиг точки невозврата. Но пока он рядом. Пока что он здесь, стоит возле барной стойки и переговаривается с барменшей, с которой Хёнджин когда-то его познакомил, улыбается и дышит. Больше, по сути, не нужно. Парень поднимает голову и наблюдает за Феликсом. У того из-за улыбки виднеются маленькие острые клычки. Рукава чёрно-белой джерси закатаны, — не стал переодеваться после тренировки — на одном из запястий болтается браслет, а в ушах блестят серебряные колечки. Когда-то он сказал Хёнджину, что аксессуары — это главный атрибут любого образа — в моде Феликс не то чтобы сильно разбирается, однако ему нравится выглядеть стильно и опрятно, так научили родители. Хёнджин, который никаких безделушек не хранит и тем более не носит, до сих пор не может понять, чего такого главного в этих железяках. Но не признать, что Феликсу ужасно идут все эти мелочи, он просто не в силах. Ему вдруг кажется, что время на несколько секунд замедляется. Конечно, может всё дело в выпитом виски и навалившейся усталости, но Хёнджин буквально чувствует, как пространство становится тягучим, а действия людей вокруг него более плавными и медленными. Он смотрит лишь на Феликса, — остальных не существует — такого расслабленного и простого, каким обычно его можно увидеть дома по вечерам, и думает, что, наверное, никогда не сможет его отпустить. Не из ревности, не из-за боли. А потому что настолько сросся с ним, что не сможет функционировать без. Это не похоже на созависимость, не похоже на болезненную привязанность или нечто более нездоровое. Просто Хёнджин чувствует, что без Феликса вовсе потеряет опору в этом мире, лишится кислорода, земли под ногами. Кровь в его теле просто-напросто перестанет циркулировать, ибо Феликс — его личный пейсмейкер, на замену которого ничего не сможет прийти. Ли, заметив на себе тяжесть взгляда, поворачивается и встречается с Хёнджином. Они ничего не говорят друг другу, даже не кивают. Хёнджин лишь мелко поджимает губы, как бы мысленно посылая ему короткое: Спасибо, что ты здесь. И в ответ Феликс делает то же самое. А затем возвращается к разговору с Юной. Парень делает последний глоток и осушает стакан, после чего просит повторить. Телефон жжёт пальцы. Внимание Хёнджина вновь концентрируется где-то внутри черепной коробки, только теперь он смотрит на чёрный экран смартфона. Юна ставит наполненный стакан рядом. Хёнджин вздыхает. В памяти в очередной раз, словно то самое уведомление, всплывает строчка. Сообщение от одного из ребят клана. Незнакомый адрес. Но Хёнджин уже знает, кому он принадлежит.

///

Последние две ночи он мучился бессонницей. Вертелся в постели и смотрел в потолок. Пил крепкий растворимый, а перед работой заезжал за энергетиком, чтобы функционировать без перебоев. Ощущение, что всё это время мозг структурировал и обрабатывал информацию в режиме нон-стоп, чтобы найти ответы на сотню заданных вопросов. Ни черта не вышло, так, к слову. Он почти перестал отвечать на сообщения. Всё, что имело значение: гонка, бешено колотящееся сердце, недовольно-холодное лицо Хвана и Минхо, со страхом вжимающийся в его спину. Джисон прокручивал этот момент в своей голове десяток раз, вспоминая все пережитые ощущения и всеми силами держался, чтобы его память не отбросила его ещё дальше. Переживи он это вновь, непременно слетел бы с катушек. Эти две бездонные ночи он думал не столько о гонке, сколько о последствиях, которые она непременно за собой повлечёт. Никто не может знать наверняка, каким обернётся будущее, но в случае Джисона предугадать будет не сложно. Он знает, что, сев на мотоцикл, нажал спусковой крючок. Он знает, что негласная война, которую вёл с ним глава Кангпэ Инчхона, возобновилась именно в тот момент. И ничего нельзя исправить. Вероятно, думает Хан, Сынмин знает, что он в городе. Как давно — не важно. Важен лишь сам факт. Вся эта заварушка с поимкой «укротителя ночи» и гонкой явно была спланирована заранее. Всё было согласовано. Никто не стал бы рисковать, не оповестив своего господина. А это значит лишь то, что Сынмин не успокоится, пока не доберётся до Джисона. В этот раз уж точно. Джисон нужен Сынмину. Это известно всем. Мало кто из клана понимает подлинную причину, по которой Ким никак не может успокоиться и так отчаянно пытается вернуть Хана, но это не мешает им плясать под его дудку. Джисон не осуждает — он и сам когда-то был таким. Слепым, недалёким, юным, с податливым сознанием. Не сказать, что Джисоном всегда было легко управлять — в этом заключалась его особенность. Он был единственным, кто имел смелость перечить Сынмину. И последнему это нравилось. До поры до времени. Чуть позже он осознал, что подобные всплески нужно было обрубить на корню. Может быть тогда эта опухоль упрямства и сомнения не пустила бы метастазы. Джисон нужен Сынмину. Из-за каких-то личных принципов, обид, тревог. Из-за того, что тот однажды посмел проявить свой строптивый характер, показать себя во всей красе и тем самым приуменьшить значимость фигуры Господина в глазах остальных. Для человека, имеющего авторитет перед большой группой людей, это недопустимо. Сынмин хочет его наказать? Причинить боль, лишить того, что ему дорого? Показать, что никто не смеет поступать подобным образом и сопротивляться ему? Определённо что-то из этого. Однако точно Джисон знает одно: Сынмин не собирается его убивать. По крайней мере не так быстро. Пока у него есть возможность и надежда на то, что Хан сам вернётся в клан, он не станет лишать его жизни. Он может сломать Джисона, может покалечить его, заставить заплатить морально и физически. Но убивать не станет. Для этого слишком рано. И это даёт Хану немного времени. Хотя собственная жизнь Джисона сейчас не так уж сильно беспокоит. Он непременно выкрутится, останется в живых, даже если не слишком-то сильно к этому стремится. Его волнует совершенно другое: Минхо, который по воле случая оказался вместе с ним в лапах смерча. Пока что его не убило обломками, не задело, но уже начало закручивать. И как только они оба окажутся в эпицентре событий, будет слишком поздно. Джисон ненавидит это чувство. Чувство беспомощности, неизбежности. Чувство ошибки. Проёба, о котором его предупреждали. Чан говорил, чем всё обернётся, говорил, что с Минхо не стоит сближаться. Джисон его не послушал, а стоило бы. Последние две ночи он провёл в размышлениях о том, что всё это непременно стоит прекращать. Он понимает, что от Минхо нужно отдалиться ради его же блага. Если они не будут общаться, всё вернётся на круги своя. Он продолжит жить свою жизнь, а Минхо свою, как ни в чём не бывало. Они снова станут незнакомцами, коими и должны были оставаться. И хотя мысль об этом далась Джисону легко — он знал об этом изначально — ощущение тяжести в груди не отпускает до сих пор. Он видел все сообщения, пришедшие в инстаграме. На парочку даже ответил, правда, без особого энтузиазма. Не потому что не хотел, а потому что знает, что чем холоднее будет к Минхо относиться, тем быстрее их общение сойдёт на нет. К тому же голова Джисона всё это время была забита совершенно другими вещами. И всё же, он не может не признать, что ему по-детски приятно видеть иконку профиля Минхо во всплывающих уведомлениях. Будто за это время он начал значить для него чуть больше. Будто они привязаны друг к другу чуть сильнее, чем должны. Но теперь им обоим нужно от этого отказаться. И это осознание неимоверно играет на нервной системе. Раздражение плодится в его теле, заставляет вжимать педаль газа, когда он летит по шоссе на своей BMW. После двух бессонных ночей его мозг отказывается функционировать в нормальном режиме и выдавать какие-либо адекватные идеи. Он просто говорит — Джисон выполняет. Теперь же он, охваченный праведным гневом и осознанием, что во всём произошедшем в основном виноват клан Чёрного лотоса и его глава, он едет в Бездну, чтобы сделать то, чего не сделал в прошлый раз. Поставить все точки над и. По-хорошему, Хёнджин мог оставить всё как есть. Джисон прекрасно знает: ни один из них не желает друг с другом видеться. Так какого чёрта нужно было устраивать всю эту клоунаду? Зачем ворошить прошлое, вновь смотреть друг другу в глаза, понимая, что сделанного не воротишь? Зачем соглашаться и прыгать вокруг Сынмина послушной собачкой, при этом зная, что любой план по возвращению Джисона пойдёт крахом? Хан злится. Стискивает зубы, сворачивая к Бездне. Если бы Хёнджин имел хоть какой-то хребет, им обоим не пришлось бы вновь в это влезать. И Джисон не собирается просто закрывать на это глаза. Он оставляет машину посреди парковки, не заморачиваясь над расположением. С силой хлопает дверью и широкими шагами направляется к входу в заведение. Где-то внутри Джисон всё ещё не может поверить, что делает это. Чан бы назвал его долбаёбом. Может, Джисон бы с ним согласился. Приезжать в место, из которого всего несколько дней назад так стремился уехать — не самая логичная идея. Но давать заднюю уже поздно. Оказавшись внутри, Хан быстро осматривает помещение и ищет нужное лицо. Людей немного, это играет на руку. Место за барной стойкой пустует, как и большинство столиков. Нужное лицо сидит на стуле с костлявыми жирафовыми ножками и крутит в руке телефон. Короткие волосы в усталом беспорядке, вид свежий физически, но будто изнурённый морально. Хёнджин думает о чём-то своём, не чувствуя мира вокруг, пока Джисон выпускает льва из грудной клетки и позволяет обиде, смешанной с неушедшим чувством вины и гнева, выйти наружу. Ему хватает пары размашистых шагов, чтобы оказаться рядом и опустить на Хёнджина тяжёлый давящий взгляд. Тот, заприметив, что на него падает неестественная тень, поднимает голову. Встретившись глазами, они недолго сканируют друг друга, будто стараются понять, живое тело перед ними или голограмма. — Какого чёрта тебе от меня нужно? — Налетает Джисон. Хёнджин поворачивается к нему корпусом. — Можно конкретнее? — Не строй из себя невинность, Хван. Что ты и клан от меня хотите? Для чего была вся эта клоунада с прессовками и гонкой? — он хмурит брови машинально и шлёпает рукой по столешнице. Хёнджину, судя по всему, плевать на чужую агрессию — он не выказывает ни капли страха или ответного гнева. Наоборот, будто только начавшийся разговор уже знатно его утомил. — Не понимаю, о чём ты говоришь. То, что ты приехал сюда, а потом сам согласился на гонку — явно не моя проблема, — Хван пожимает плечами, чем только сильнее раздражает парня. Строит из себя хрен пойми кого, точно Джисона не принудили во всём этом участвовать. Сука, ну что за… — Согласился на гонку? У меня не было выбора! — Да? Ну тогда ты здесь единственный клоун, — Хёнджин усмехается и залпом допивает остатки алкоголя. Джисон сжимает зубы и кулаки, старается держать себя в руках, но до грани осталось немного. — Ты ведь и сам обо всём знаешь, Хан. — Всё, что я знаю, так это то, что ты как мартышка цирковая пляшешь перед Сынмином, выполняя любую его прихоть, и тем самым создаёшь проблемы нам обоим, — он перестаёт контролировать тон голоса и почти переходит на крик. — То, что у тебя не хватает смелости уйти от него, не значит, что я обязан тоже строить из себя бесхребетную падаль! — Заткнись, — шипит Хёнджин, отворачиваясь и стараясь игнорировать его как назойливую муху. — Ты не в силах защитить от него ни себя, ни того, кто тебе дорог, поэтому продолжаешь прогибаться из раза в раз. Признай это наконец и отъебись от меня, — выкрикивает Хан. Хёнджин подскакивает со стула и даже не шатается, несмотря на весь выпитый ранее алкоголь. — Закрой рот! — Что, правда глаза колет? — Джисон наклоняет голову. Хван выше на полголовы, но это не страшно — оба знают, что по силе они равны. Малочисленные взгляды обращаются к ним. Губы Хана складываются усмешкой. — Сука, как же ты жалок. Руками прилетает в грудь. Хёнджин толкает его с такой силой, что тот, попятившись назад, удерживается на ногах, но сбивает пару барных стульев. Джисон ловит равновесие. А вместе с ним понимание произошедшего. Подрывная система внутри не заставляет ждать. Парень скалится и кидается на главу клана. Цепляется за грудки, с силой тянет на себя, — заставляет пригнуться — сближает их лица, чтобы смотреть чётко глаза в глаза. — Слушай сюда, Хёнджин, — цедит он сквозь зубы, — мне кристаллически похуй, чего хочет Сынмин. Будет он стараться вернуть меня, поймать или убить — неважно. Но если он или кто-то из вас хоть пальцем тронет Минхо, я клянусь, стрелять буду в упор. Буквально. Хван корчит гримасу, в которой мешается насмешка и отвращение. Хватает парня за куртку в ответ и отступать не собирается. Если уходить отсюда с разбитым ебалом, то им обоим. — Словами на ветер бросаться ты так и не перестал. Совсем ни чему жизнь не учит, — Хёнджин скалится в ответ. Хватка обоих усиливается. Джисон едва ли не крошит зубы друг об друга. Осколок, застрявший в сердце, болезненно шевелится. Внезапно оба чувствуют на себе посторонние руки. Пространство меж телами моментально расширяется, воздуха будто становится больше. Джисона отталкивают в проход, Хвана прижимают к барной стойке. Лишь рассеяв концентрацию, они оба замечают стоящего между ними Феликса и опирающуюся на стойку Юну. Девушка неодобрительно покачивает головой, наверняка переживая за имущество бара, в то время как Ли мечется между парнями, убеждаясь, что ни один из них не кинется на другого. — Какого хуя, Хан? — басит он. — Не твоих рук дело. — Не влезай, Феликс, — осаждает его Хёнджин. — У меня всё под контролем. Феликс ему, конечно, не верит. Настороженность его не снижается, с места он не двигается, только взгляд с убийственного меняется на более спокойный и сдержанный. Все в этом заведении знают, что драться с Феликсом себе дороже. Джисон не исключение. Посторонних ушей становится больше. Поговорить тет-а-тет больше не выйдет. Джисон, немного растрепавшийся и взвинченный из-за стычки, одёргивает куртку. — Я предупредил, Хёнджин. Не вмешивай его. Это дело касается только нас. — Оно касается только тебя и Сынмина, — поправляет его Хёнджин. — Нас с тобой вообще больше ничего не связывает. Ну да, думает Джисон, конечно же. Именно поэтому они сейчас здесь. Хёнджин старательно дурит себя, в то время, когда не может надурить всех остальных. Хотя бы потому что такие связи не забываются, не стираются ни из прошлого, ни из настоящего, оставляя шрамированные следы. Они существуют как вечное напоминание, как крест, который ты несёшь через всю свою жизнь, отягощают душу. — Можешь заранее передать ему, чтобы не старался, — Джисон пятится к выходу, сунув руки в карманы джинсов. — Я не вернусь ни под каким предлогом. И что бы вы ни задумали, это не сработает, — он делает разворот на сто восемьдесят и уже предвкушает, как вкусит свежего воздуха, выйдя из заведения, но его окликают у самого порога. — Как скажешь. Передавай привет своей Ямахе, — кидает, наверняка наугад, Хёнджин. Джисон стопорится в дверях несколько секунд, а затем, зажмурившись, оставляет позади себя кафе-бар вместе с его обитателями, каждый из которых моментально начинает перетирать между собой события, свидетелями которых они вдруг стали.

///

Минхо покусывает губы и туго выдыхает через нос. Пробегает по последним восьми — не много, не мало — сообщениям, которые оставил сегодня и ответа на которые не получил. Тяжело. И неприятно. Самую малость, может быть. В последние несколько дней их с Джисоном общение сократилось в разы. Не сказать, что раньше его было уж очень много, но Минхо хотя бы стабильно получал ответы на свои сообщения. Да и вообще, в целом Джисон был тем, кто вёл диалог. Он довольно часто писал первым, ставил реакции даже на самые глупые истории и даже отправил одно голосовое сообщение — Минхо очень жалеет, что не может его никуда сохранить, но никому об этом не скажет. Всё шло гладко, постепенно, и Минхо даже начал думать, что это общение действительно может вылиться в нечто стоящее — не говоря уже о поездке на мотоцикле и знакомстве с друзьями Хана, которые позволили Минхо коснуться чужой скрытой жизни, точно запретного плода, и сблизили их обоих куда больше, чем можно было бы ожидать. После той гонки ему начало казаться, что они с Джисоном вместе пережили нечто важное. Что-то такое, что непременно должно остаться лишь между ними и дать начало чему-то грандиозному. После такого люди становятся ближе, а не отдаляются друг от друга. Но с Ханом, видимо, людские законы вообще не действуют. За сегодняшний день Джисон не ответил ни на одно его сообщение. Вчера почти не был в сети. Минхо не мальчик-подросток, он прекрасно знает, что это далеко не повод бить тревогу. Но всё же какой-то маленький-маленький тонкий звоночек в его голове даёт о себе знать. И время от времени — а сегодняшним вечером едва ли не каждый час — Минхо задумывается над тем, что его нагло игнорируют. «У него могут быть дела» уверяет себя он. Но в следующую секунду добавляет «если бы захотел, то ответил бы, это всего пара секунд». Немного глупо вести себя как нетерпеливый ребёнок в свои двадцать два. Но ещё глупее — пытаться оправдать Джисона в собственных глазах. Минхо никогда таким не занимался. Последний человек, который его игнорировал, полетел в чёрный список спустя первые сутки. Так почему бы с Ханом не поступить точно так же? Чем он отличается от всех парней, с которыми Минхо был знаком до этого? Наверняка, это просто из жалости, думает Минхо. Ему просто жалко Джисона, и поэтому он не хочет обрывать с ним связь раньше времени. Да, именно так. А вовсе не потому что он успел привязаться к нему за столь короткий срок. Не потому что Джисону-таки удалось заполучить его внимание и расположить к себе так, как никому не удавалось. Совсем не поэтому. Он вновь пролистывает диалог и перечитывает сообщения. Будто от этого что-то изменится. Неужели он надеется, что Джисон сейчас появится в сети, извинится, объяснится и все глухие переживания разом пропадут? Минхо выныривает обратно в реальный мир только тогда, когда чувствует прикосновение к своему плечу. Телефон с горящим экраном моментально прижимается к груди, а волосы подскакивают, когда парень взметает голову. Перед ним Чанбин, сквасив озадаченную мину, вопросительно выгибает брови. — Ты чего такой напряжённый? — Напряжённый? — Весь день сегодня телефон проверяешь. Случилось что? — А, это, — Минхо кладёт смартфон на диван и немного отодвигает от себя. — Нет, ничего необычного, — он показательно гасит экран и растягивает губы в нитчатой улыбке. Чанбин опускается на диван рядом. — Ну, как знаешь. В любом случае, я здесь, если ты захочешь поговорить, — он хлопает себя по бёдрам. — Ага, я помню. Спасибо, — стандартный ответ. Чанбин продолжает напоминать ему об этом из раза в раз, хотя знает, что Минхо не придёт. Они друзья, да. Они делятся друг с другом некоторыми личными вещами, знают парочку секретов, живут вместе, в конце концов. Но оба прекрасно знают: Чанбин явно не тот человек, с которым Минхо побежит говорить по душам при первой же возможности. — Не хочешь что-нибудь посмотреть? — переводит тему. — Отвлечься и всё такое. — Да, давай, — Со пожимает плечами, пока друг уходит в другую комнату за ноутбуком. Им повезло, что в квартире есть небольшой телевизор. Каналы на нём никто из них, конечно, не смотрит, но благодаря ему можно не ютиться перед маленьким экранчиком ноута, а спокойно смотреть кино, развалившись по разным углам дивана. Экран чужого телефона, оказавшегося прямо у бедра Чанбина, загорается с характерным звуком уведомления. Парень наклоняется над ним, стараясь прочитать ник, а затем кричит: — Минхо, тебе сообщение пришло. — Кто пишет? — Отзываются из другой комнаты. — Какой-то «one», только «о» перечёркнута, — он хмурится и машинально нажимает на уведомление, открывая диалог в инстаграме. Всё происходит за долю секунды. Именно в тот момент, когда Минхо пулей влетает в комнату, держа подмышкой ноутбук, Чанбин замечает в диалоге короткое «Джисон» и подвисает. Ли кидает на диван ноутбук и хватает телефон, тут же пряча за спину, как провинившийся школьник, которого могут лишить гаджетов в наказание. — Ты что, общаешься с Хан Джисоном?! Ну пиздец. А ведь Минхо думал, что, когда съедет от родителей, пароль на телефоне ему больше не понадобится. Видимо, он ошибался. На несколько секунд квартира превращается в чистейший вакуум. Не существует ни звуков, ни запахов, ни света, ни темноты. Только тишина. Непонятная тишина, которая несёт за собой неизвестно что. Минхо сжимает телефон за спиной. Внутренне он чувствует гневное напряжение. Он злится на Чанбина за то, что тот без разрешения заглянул в его телефон и открыл переписку. Злится на самого себя, что потерял бдительность и позволил этому случиться. Не то чтобы он собирался скрывать от Чанбина своё общение с Джисоном — хотя всё это время он именно так и делал, апеллируя тем, что какие-то вещи должны оставаться приватными, и вообще его другу необязательно знать обо всех, с кем Минхо общается. По большей части ему не хотелось переживать то, что сейчас стопроцентно случится — разговор с чтением нотаций. Но несмотря на то, насколько сильно он негодует, открыть рта не получается. Связки будто растянулись и пришли в негодность. Осевшие в грудине переживания и вина, которые он вовсе чувствовать не должен, не дают ему напасть. И он стоит — восковая кукла без шарниров — с полуоткрытым ртом, не зная, оправдываться ему или играть в жертву. — Минхо? Что это за херня? — Чанбин показывает на него, наверняка имея в виду переписку, но Минхо всё равно вздрагивает от резкого тона. Он вообще-то не из пугливых, но сейчас чувствует себя, будто попал под статью. — Почему ты вообще… Это же… Просто как, блять? — Легко и просто, — он выдыхает, когда шок Чанбина спадает и тот перестаёт выглядеть ошарашенным, и плюхается на диван. — Просто общаемся уже… какое-то время. Ничего необычного. — Ничего необычного? Это грёбанный Хан Джисон, а ты говоришь «ничего необычного»? — Со не верит его словам. Думается, будто его друг начал сходить с ума. — Ты хоть понимаешь, во что можешь ввязаться, если будешь с ним общаться? — Боже, да во что? В покатушки на машине? Он работает тату-мастером, а не киллером каким! — ругаться с Чанбином сейчас нет никакого настроения. Минхо медленно вспоминает о том, что Джисон не выходит на связь весь день и это, если честно, волнует его немного больше бубнежа друга и всяких причитаний об опасности. — Тату-мастером? У него хоть образование медицинское есть? — Минхо на это закатывает глаза. — Более чем уверен, что нет. А ведь это незаконно, между прочим. И ты считаешь это нормально? — Каждый зарабатывает, как может. Я не собираюсь его за это осуждать, — он флегматично пожимает плечами и делает такое же выражение лица. Когда возмущались родители, работало безотказно. — Вообще не понимаю, чем ты так недоволен. Он адекватный парень, с ним есть о чём поговорить… — Ну просто предел мечтаний. — … и мне с ним… легко, — так странно произносить подобное вслух. Долгое время Минхо не мог найти человека, с которым чувствовал бы себя в комфорте и безопасности. А потом появился этот Хан Джисон, от которого комфортом и безопасностью даже не пахнет. Появился, покрутил у носа тем, что Минхо так долго искал, а теперь пропадает. Старается улизнуть, стереться из его жизни медленно, как тускнеет проявленная плёнка. И очередная мысль об этом угнетает его сильнее, чем любая другая. Минхо не думает, что успел привязаться к человеку за такой короткий срок. Слишком мало они знают друг друга, чтобы давать какие-то обещания и делать громкие заявления. Ему просто… обидно. Совсем немного. За то, что с ним вновь обходятся как с вещицей, к которой потеряли интерес. Будто добиться его не стоит труда, ровно как и бросить. Будто у него нет чувств, которые могут быть задеты. И если уж Хан Джисон решил, что Минхо-таки его не достоин, и захотел вот так по-тихому улизнуть, пусть будет уверен, ничего у него не выйдет. — Ну и пиздец, — вздыхает Чанбин и накрывает лицо руками. Поэтому Минхо не хотел ему говорить. Он знал, что его ждёт шквал нотаций, в которых он не нуждается, знал, что получит укоризненный взгляд в свою сторону и ядовитую каплю недоверия в чашке утреннего чая. Однако теперь, когда Чанбин знает об их общении, Минхо больше не переживает. — Только не говори, что влюбился в него на полном серьёзе. — Я и не говорил, что влюбился, — фыркает Ли. — Он даже на мои сообщения не отвечает, так что… может и ненадолго это общение затянется, можешь не переживать, — он опускает голову и выглядит по-настоящему понурым. — На твоём месте я бы не доверял ему. Минхо поджимает губы. Вот так всегда. Люди говорят «будь я на твоём месте» и при этом даже не удосуживаются действительно поставить себя на чужое место. Они не задумываются, что может чувствовать или переживать другой человек. Просто высказывают то, что считают правильным. На деле же никто из них, оказавшись в подобной ситуации, не поступил бы «правильно». Сегодня его нервы расцарапаны игнором со стороны человека, на которого начали возлагаться крохотные надежды. Сегодня у него нет желания закатывать дома скандал и выяснять отношения на повышенных тонах. Минхо слишком устал за этот день. Все его силы ушли на проверку диалога и бесконтрольные мысли о том, что могло случиться с Джисоном. А в последующем на праведный гнев на этого самого Джисона, который только теперь, к слову, объявился. Понимая, что если он сейчас начнёт оправдываться перед Чанбином, это отнимет кучу времени и при этом совершенно ни к чему не приведёт, Минхо лишь поднимает голову и коротко произносит: — Да. Но ты не на моём месте. Он поднимается с дивана и удаляется в комнату. Матрас кровати проминается под плюхнувшимся сверху телом. Парень зарывается лицом в подушку и протяжно мычит. Что теперь подумает Чанбин? Что Минхо променял его на Джисона? Обидится ли он? Вроде не должен. Он не сказал ничего грубого, чтобы выставлять его нелюдем. Если на то пошло, Чанбин влез туда, куда не просили. Да и ничего ведь не поменяется от одного его недовольства, верно? Голова Минхо разрывается от десятка нахлынувших тревожных мыслей. Сколько бы он ни строил из себя сущую грацию, сколько бы ни утверждал, что он самодостаточная личность, имеющая свою голову на плечах и не нуждающаяся в чьих-то советах, мнение со стороны, как ни крути, всегда имело для него вес. Ещё с того времени, когда он жил с родителями и на постоянной основе слышал упрёки в сторону незнакомых людей. Когда слышишь, как осуждают других, совершенно незнакомых людей, прохожих, за их спинами, начинаешь думать, что все остальные люди делают точно так же. Только осуждают уже тебя. Где-то, какой-то маленькой частью своего мозга, отделом, застрявшим между борозд, он понимает, что никогда не сможет полностью перестать слушать других людей. Мнение его друзей, его родственников, их укоризненные взгляды или непрошенные смешки всегда будут оставлять невидимые пятна на его теле. Они будут облеплять его, наслаиваться, но никогда не смоются. И всю жизнь он будет ходить по струнке, сплетённой из чужих мнений, фраз, смыслов, желаний, не давая себе дышать полной грудью, просто потому что. Потому что то, что о тебе подумают — важно. Потому что нужно быть хорошим для других. Нужно быть порядочным, нужно дружить с хорошими мальчиками и девочками. Нельзя ходить в клубы, потому что так делают только персоны лёгкого поведения. Нельзя ярко краситься, потому что не по-мужски. Нельзя общаться с мотоциклистами, потому что опасно. Нельзя, нельзя, нельзя. Нужно, нужно, нужно. И так до конца жизни. Бесконечные голоса в голове, не дающие расслабиться и быть тем, кем хочешь быть. Позволять себе просто делать, просто жить и чувствовать. Наверное, Минхо уже никогда этому по-настоящему не научится… Телефон отзывается уведомлением, и только сейчас парень вспоминает, что до этого ему приходило сообщение. øne: Выйди поговорить Я у твоего дома Сердце вдруг подскакивает к горлу. От страха или от обиды, старается задушить его — не понятно. Однако Минхо, не долго думая, выходит в прихожую, чтобы нацепить первые попавшиеся под руку тапочки и, ни о чём не говоря Чанбину, выйти на улицу. Он спускается вниз в клетчатых домашних штанах из плотной фланелевой ткани и старой растянутой футболке с длинным рукавом. Руки держит на груди, как бы обнимая себя и заранее стараясь защититься, в одной сжимает телефон. На улице прохладно — по телу тут же бегут мурашки, как только дверь подъезда захлопывается за ним. Тапочки шаркают по асфальту, Минхо направляется к светящей фарами BMW. Внутри у него трамвайными колёсами дребезжит нехорошее, немного кислое предчувствие. Поначалу ему хочется предъявить Джисону за всё прямо с порога, потребовать объяснений и даже извинений. Но когда он садится в машину, и встречается со спокойным профилем, то спустя несколько секунд тишины может вымолвить только: — Ты не отвечал. Я писал тебе весь день. — Я был занят. Не было времени, — отвечает Джисон и трогается с места. Они едут медленно между дворов, точно так же, как ощущается их короткий, но нарастающий диалог. — Там было что-то важное? — Уж не знаю, что для тебя значит «важное», — Минхо показательно и немного обижено передёргивает плечами. К окну не отворачивается. Хочет смотреть на Джисона, пока тот не решит внятно объясниться. — Если был занят, зачем сейчас приехал? Он искренне старается не наезжать. Сейчас он почему-то очень не хочет ругаться с Джисоном, хотя внутренне всё же немного злится на него. Оно и понятно. Минхо слишком много раз сталкивался с подобным, чтобы вновь соглашаться быть чьей-то игрушкой и подпускать близко человека, который этого вовсе не достоин. Он не хочет отталкивать Джисона. Но ещё больше он не хочет, чтобы в конечном итоге Джисон сделал ему больно. — Хотел поговорить с тобой. — Ты мог просто позвонить. Или написать. Или что, бросать людей по сети это не твой конёк? — он усмехается, как бы показывая, что его вся эта ситуация не колышет. Но усмешка эта выходит нервной, а в изгибе губ проблёскивает боль. Джисон тяжело вздыхает. И ничего не говорит. Только продолжает смотреть на дорогу и катить по дворам. Вмиг почему-то становится ужасно обидно. Минхо кусает губы и эту обиду глотает, как ножи в цирке, один за одним. Ему хочется чем-то перекрыть это гадкое чувство. Ему ещё ничего не сказали, слишком рано делать выводы. Но чем больше это чувство становится в его груди, тем сильнее хочется прижаться к чужой. — Не говори глупостей, — тихо говорит Джисон. — Это не глупости. Это то, что я вижу, — их взгляды встречаются. Минхо вдыхает поглубже через нос и решает, что смысла умалчивать нет. Они одни в машине, всё, что он скажет, останется лишь между ними. Джисон, наверное, заслуживает хоть каплю искренности. — Мне неприятно, когда меня игнорируют. Я чувствую себя ненужным, — голос звучит более жалостно, чем должен. — Я понял. Запомню, — сухо отзывается Хан. Через пару минут он останавливает машину, ставит её на ручник и зачёсывает волосы назад, опираясь локтем о низ окна. Минхо чувствует нечто неладное. Не может объяснить, что именно, но Джисон ведёт себя как-то по-другому. И от чувства этого он сам автоматически смягчается. Ему хочется понять Джисона, но правда в том, что он не знает, как к нему подступиться. Придётся действовать наощупь. — Посмотри на меня, — просит он и осторожно кладёт тёплую ладонь на бедро Хана. Тот поворачивается и выглядит слегка потерянно. — Что-то случилось? Расскажи мне, может я смогу чем-то помочь, — он перебирает пальцами у колена, усиливая телесный контакт, в котором вдруг сам так нуждается, и старается придвинуться ближе. Джисон вздыхает. — Послушай, вся эта ситуация… — начинает он, как вдруг его прерывает звонок телефона. Парень, не думая, поднимает трубку. — Да. Нашёл? Отлично, — кивает он. — Сейчас..? Да, хорошо. Скоро буду, — он отводит телефон от уха и ещё несколько секунд смотрит на список входящих. А затем вновь обращается к Минхо: — Прости, мне нужно ехать. На этом терпение Минхо заканчивается. — Ты что, издеваешься? — взрывается он, убирая руку с бедра Хана, будто то раскалилось до двухсот градусов за секунду. — Сам хотел поговорить, а теперь сваливаешь? — Мне нужно закончить с делами, а потом- — Какие мы занятые, ну пиздец просто, — Минхо всплёскивает руками. Его все эти непонятки в конец доконали. Он разворачивается корпусом к парню и складывает руки на груди. — Слушай, чего ты хочешь, я не понимаю? Сначала пытаешься познакомиться, звонишь, пишешь, на машине катаешь, а потом отдаляешься и начинаешь игнорить. Я не какой-то наивный мальчик, чтобы вестись на эту херню. — Всё куда сложнее, чем ты думаешь, — Хан, как и в прошлые разы, сохраняет полнейшее спокойствие. Это начинает только сильнее раздражать. Он устало потирает глаза большим и указательным пальцем. — Так может ты объяснишь мне? Джисон молчит какое-то время прежде чем качает головой и произносит: — Я не хочу втягивать тебя во всё это. Минхо понятия не имеет, что такое «всё это» и тем более почему его не хотят втягивать. Но задевает его другое. Молчание Джисона, его попытки уйти от конкретики и усложнить всё до формата задач тысячелетия. Тот факт, что он решает за Минхо, что ему можно знать, а что нельзя, как ему будет лучше, а как хуже, будто у самого Минхо нет головы на плечах. Будто он дитя, которое не понимает, на что подписывается, даже просто находясь в этой машине. Почему все считают его за ребёнка, которым необходимо управлять? — Тогда какого чёрта вообще нужно было затевать это общение? Нужно было остановить всё ещё в ту ночь в Бродвее, если ты так во мне не уверен! — Да при чём здесь ты, господи боже, — Хан вздыхает. — А в чём проблема тогда? — голос начинает повышаться сам собой. — Вот только не надо сейчас говорить клишированное «дело не в тебе, дело во мне» и прочую поеботу. Скажи прямо, что тебя не устраивает. Не нужно играть со мной, как с тряпичной куклой, — последние два слова он выплёвывает, точно кислоту. Ему неприятно такое отношение. Казалось, они с Джисоном стали чуть ближе. Казалось, их связь укрепилась после всех совместных вечеров и переписок. Но, видимо, так думал один только Минхо. И ко всему прочему, ещё сильнее его задевает то, что теперь Джисон ничего не отвечает. То ли ему нечего сказать, то ли действительно плевать на то, что Минхо подумает. Хер его знает. Но Ли такое терпеть не намерен. Хватит с него уже. — Ясно короче, — роняет он и тянет за ручку двери. — Нет, Минхо, подожди, — спохватывается вдруг Хан, но тот его не слушает. — Да куда ты, твою ж мать. — Разберись для начала в себе, Хан Джисон. А потом уже приходи, — последнее, что говорит Минхо прежде чем хлопает дверью и, обняв себя руками, удаляется от машины. Хан опирается затылком о подголовник. День сегодня был долгий, изнуряющий. Он надеялся, что хоть этот разговор пройдёт гладко, но, видно, не судьба. В груди неприятно саднит. Он прекрасно понимает, почему Минхо ведёт себя так. И ещё лучше он понимает, что, отталкивая, по-настоящему ранит его. Последние пару дней Джисон заполнял свою голову другими вещами, стараясь отключиться от мыслей о Минхо. Но каждый раз, когда его руки переставали работать, а мозг отчаянно концентрироваться на чём-либо, чужой образ непременно всплывал в его голове. Как напоминание: об уязвимости, о необходимости всё прекратить, о собственной слабости. И ведь дело действительно не в нём, не в Минхо. Дело в Джисоне, который не может подобрать правильных слов, не может отпустить его вот так: грубо, с болью, заставив чувствовать свою ненужность. Минхо такого не заслуживает. А Джисон, очевидно, не заслуживает его. Он понимает: с этим нужно заканчивать. Рядом с ним Минхо постоянно будет в опасности. Его могут начать преследовать, могут угрожать, манипулировать. Этого нельзя допустить. Это решение правильное. Оно пойдёт на благо им обоим. Но почему же при всём этом понимании, Джисон не может так просто его отпустить? Потому что чувствует, что Минхо сам не хочет от него уходить? Или потому что боится, что и это решение окажется неверным? Хан прикрывает глаза. Жаль, не на все вопросы в черепной коробке можно ответить самостоятельно. Он снимает машину с ручника и, заглушая мысли первой попавшейся песней, выезжает наконец из дворов. Его наверняка уже заждались. Ли тем временем бредёт по тёмным улицам, освещённым тусклыми фонарями, обнимает себя руками и пусто глядит под ноги. Он понятия не имеет, куда Джисон его завёз, несмотря на то, что ехали они не так уж долго. На душе неприятный осадок, точно от мелкого предательства, а в голове и конечностях тяжесть. Нос порозовел от прохладного вечернего воздуха, как и кончики ушей. Парень посильнее натягивает рукава футболки — додумался ведь выйти в домашнем. Домой он возвращается в течение получаса. Поднимается, потирая замёрзшие руки, тихо заходит в квартиру. Разговаривать ни с кем не хочется — тем более с Чанбином. Ведь он, вероятно, оказался прав насчёт Хан Джисона. А признавать поражение это последнее, чего Минхо сейчас желает. Ему бы принять горячий душ, смыв с себя пыльный налёт прошедшего дня, очистить голову от кишащих мыслей. Но тяжесть в груди заставляет пойти прямиком в комнату. — Куда ты ходил? — доносится из кухни. — Неважно, — отвечает Ли и закрывает за собой дверь. Он валится в постель, как срубленное дерево, и откидывает телефон как можно дальше. Прижимает к себе руки, сворачивается в клубок. От него всё ещё пахнет улицей, ветром, застрявшем в волосах и ароматизатором из машины. На холодной теперь ладони всё ещё теплится отпечаток прикосновения к чужому бедру. Минхо прикрывает глаза, а затем жмурится, дабы прогнать все мелькающие перед ним образы. Прижимает к себе край одеяла и шумно тянет носом воздух. Этот день совсем скоро закончится. А завтра всё будет по-другому. Он себе обещает.