Иниян

Пусть грехи наши красные, как кровь, я сделаю их белее снега.

Туманная темнота заставляет напрягать глаза. Лучи ручных фонариков лишь изредка освещают отдельные объекты поблизости. С западной стороны города то и дело слышатся раскаты грома. Тихое рычание старой заведённой машины, грохот железных дверей склада и редкие голоса людей. На въезде его встречают два парня с пистолетами. В этот раз поставка важная, перестраховка не помешает. Мужчина тормозит перед ними, поднимает шлем, показывая лицо, получает в ответ приветственный кивок и проезжает дальше. Колёса мотоцикла шуршат по гравию, а затем останавливаются и затихают. Хёнджин глушит двигатель, снимает шлем и слезает с байка, вглядываясь в темноте в скрытые за масками и банданами лица. Каждого узнает по глазам. Тучное небо едва не наседает на головы. Хёнджин оставляет шлем на сидении и стягивает мотоциклетную маску на шею. Он наблюдает, как один за другим ребята грузят в багажник старой машины сумки с товаром. Подходит к стоящей в стороне девушке. Руки сложены на груди, голову скрывает капюшон, а половина лица закрыта красной банданой. За поясом у неё тоже заткнут пистолет на всякий случай. И единственное, что выдаёт её, — хитрый лисий разрез глаз. — Вовремя ты, — кивает девушка, когда он подходит ближе и кладёт руку ей на плечо. — Как получилось. Всё по плану? — спрашивает Хёнджин. Йеджи смотрит за тем, как склад медленно пустеет, а багажник наполняется дорогими свёртками с белым порошком. — Да, почти закончили. Ким говорил, что там со сбытом в этот раз? — Часть остаётся в городе и идёт в руки распространителям. Собирать с них деньги — не наша забота, так что на это плевать. Остальную часть нужно будет доставить перекупщику. — Поняла, — Йеджи кивает. Хван подходит к машине, чтобы проверить целостность товара, за который головой отвечает каждый чёртов раз. Благо, в клане у него есть на кого положиться. Обычно, когда он не может разорваться и находиться в двух местах одновременно, бремя смотрителя ложится на плечи Йеджи. Она ещё ни разу его не подводила. По очереди он проверяет каждую сумку и вскоре слышит, как закрываются двери склада. Парни выстраиваются у него за спиной полукругом и ждут следующих указаний. Где-то далеко вновь гремит гром. Йеджи отходит к своему мотоциклу и ожидает в стороне. На последнюю сумку уходит больше всего времени. Не из-за размера или замеченных дефектов. Просто взгляд Хёнджина в какой-то момент останавливается на увесистой упаковке с наркотиком и дальше не двигается. — Ну что, работаем дальше? — подаёт голос один из ребят, но Хван не отвечает. Его будто клинит на несколько мгновений. И за эти мгновения он вспоминает, как только познакомился с кланом, как принял первую поставку, как тряслись руки поначалу и хотелось оглядываться постоянно. Тогда у клана был старый состав: все прожжённые старожилы, знающие, как работать с наркотой. Им было плевать, страшно тебе или нет, ты просто должен был делать всё, что тебе скажут, и желательно без проёбов, потому что ошибки здесь никто не прощает. Тогда среди этих людей не было человека, на которого Хёнджин мог положиться. И хотя на самом деле Хёнджин никогда не был один, страшно было почти всегда. Но показывать этот страх было нельзя — иначе тебя непременно посчитают слабым. В таких компаниях слабым быть невыгодно. В таких компаниях нельзя бояться, нельзя ни от кого зависеть. Здесь каждый сам по себе, что бы ни случилось. Таким Хёнджина воспитали улицы до того, как он собрал собственный клан. Старожилы ушли на покой, а он выстоял, поднялся по лестнице к самой вершине, где находится по сей день. И теперь, смотря на сумку, полную наркотиков, он задумывается, всё ли он сделал правильно. Здесь ли он должен находиться? Тем ли он занимается? Были ли в его жизни другие пути, по которым он мог пойти? Неужели всё должно было сложиться именно так и благодарен ли он этому? Слишком много вопросов просыпается в его голове, на которые он никогда не сможет найти ответов. — Хёнджин, всё…? — один из парней делает шаг вперёд, но не успевает коснуться его плеча. Йеджи с прищуром склоняет голову набок. Хван поднимает ладонь, показывая, что всё в порядке. Прикрывает глаза и прочищает горло. — Работаем дальше. Восемьдесят процентов нужно доставить перекупщику, он будет ждать через два часа около заброшенного торгового центра в восточной стороне. Остальное пойдёт по низам, — командует Хёнджин, смотря на каждого по очереди. — Сначала едем туда, затем каждый из вас начинает заниматься развозом по городу. Едем по два человека, один везёт товар, другой страхует. Управиться нужно до четырёх утра. Всё понятно? — нескольких сосредоточенных кивков хватает, чтобы двинуться дальше. — Тогда поехали. Хёнджин захлопывает багажник машины, пока два человека усаживаются внутрь. Остальные седлают свои мотоциклы и готовятся ехать следом. Хёнджин перекидывает ногу через седло и ждёт, пока все выкатят на дорогу, чтобы замкнуть колонну. Йеджи подъезжает к нему как раз, когда он берёт в руки шлем. Она ничего не говорит. Лишь молча похлопывает его по лопатке, получая в ответ поджатые губы, и выезжает вслед за остальными. Хёнджин глубоко вдыхает и поворачивает ключ зажигания.

///

Он приходит в Бездну следующим вечером на грани закрытия. С собой сумка с обещанными деньгами и понурый задумчивый взгляд. Тихий скрип двери привлекает внимание оставшихся посетителей — всех членов клана, кому принадлежала вчерашняя грязная работа. Хван ставит сумку на стойку и ждёт, пока все соберутся рядом, чтобы отдать наконец заслуженную выручку. — Неужто Господин Ким соизволил выплатить нам зарплату, — посмеивается один из парней, потирая ладони. Хёнджин отдаёт ему стопку купюр, сцепленных канцелярской резинкой и окидывает парня холодным взглядом. — Следующий, — командует Хёнджин, и пара ребят из клана подходят ближе. Через несколько минут в сумке остаётся лишь несколько пачек — часть из этого принадлежит самому Хёнджину, часть он отдаст Юне в благодарность за содействие, даже если она в очередной раз будет отнекиваться, остальное пойдёт в сейф как отложение на чёрный день. Никто об этом, конечно, не узнает. Получив деньги, большинство ребят покидают заведение, прощаясь с Хёнджином и Юной, вновь стоящей за стойкой. Хван усаживается на барный стул, взяв в руки небольшую пачку купюр. Пристально смотрит на цветастые бумажки, будто пытается выжечь на них что-то, и медленно начинает пересчитывать. Стоят ли эти деньги всего пережитого? Правильно ли они заработаны? Имеет ли это какое-то значение, если каждый счастлив и обеспечен? — А для меня баблишка не найдётся? — он не замечает, как на соседний стул подсаживается Йеджи. Длинные яркие ногти постукивают по гладкому покрытию стойки, распущенные волосы с холодноватым отливом струятся по плечам. Она совсем не похожа на ту девушку, что работала вчера на складе. Хёнджин лезет в сумку, достаёт оттуда последнюю свободную связку купюр — специально для Йеджи — и отдаёт ей. — У-у, спасибо, — она улыбается игриво, как маленькая девочка, которой удалось обхитрить родителей. Будто не занималась вчера сбытом наркотиков. Хёнджин засматривается на её пачку тоже, слушает, как шуршат бумажки в руках, чувствует их запах. Должно ли это быть отвратительно? Даже если да, он этого не чувствует. Приелось. — Хёнджин, всё в порядке? — Юна дотрагивается до его предплечья, и тот вздрагивает. — Выглядишь неважно. Ты спал вчера? — Йеджи невольно навостряет ушки, хотя пытается не подавать виду, что заинтересована в чужом диалоге. — Нормально, — Хёнджин, конечно, никому не скажет, что уснуть у него вчера так и не получилось. Не скажет он и того, что вернулся домой к четырём и остаток ночи смотрел в потолок. Что слушал, как рядом сопит Феликс, закрывал глаза и пытался отключить голову, но каждый раз перед ним всплывали образы сумок, старых машин, довольных лиц перекупщиков — всех перекупщиков, с которыми ему когда-либо приходилось встречаться. Всё нормально. Разве это ложь? Ведь всё действительно нормально. Обычно. Он уже привык не мочь уснуть. Привык постоянно думать о работе, о деньгах, о том, что делает со своей жизнью. Привык закапывать в себе страх и жалость. Привык глушить воспоминания, чтобы они не причиняли столько боли, сколько причиняли раньше. И время от времени просыпаться от кошмаров тоже привык. Такова его жизнь. Разве это не должно уже стать нормальным. — Почему Рю не приехала вчера? Она ведь знает, что, если она не участвует — денег не будет, — Хёнджин поворачивается к Йеджи. Рюджин в последнее время редко участвует в делах клана, постоянно прикрываясь различными делами. Хван ей, конечно, верит, но долго прикрывать её не сможет. Когда одно звено выпадает из цепи, ему нужно искать замену, иначе вся цепь рассыплется. Так и здесь, нельзя загружать одного человека двумя доставками — слишком подозрительно и опасно катать из одной части города в другую. Особенно по ночам. Особенно без номеров. Особенно с двумя килограммами наркоты. — Знаю, она сейчас не в городе, поэтому не смогла приехать. Уехала к маме на пару дней, — поясняет Йеджи. Хёнджин больше ничего не спрашивает, только кивает. — Пусть в следующий раз будет. Она и так слишком часто пропадает. — А вы организуйте большую гонку, она сразу прибежит, — усмехается Юна. Хван поднимается, чтобы перегнуться через стойку, достать стакан для джина и подать его девушке под вопросительный взгляд: — Ты ж за рулём. — Я не Феликс. И сегодня можно, — он передёргивает плечами. — С гонкой вообще-то хорошая идея, — Йеджи грациозно поправляет волосы. — Я бы тоже с радостью поучаствовала. Давно мы так не развлекались. И деньжат неплохо на ставках можно поднять. — Ага, или просрать, — усмехается парень, забирая у барменши стакан с джином. — Да и муторно это всё устраивать сейчас. Полиции по городу больше стало. — Сказал мне человек, который два года назад гонял по центру под сто двадцать и без номеров. Тогда тебя в принципе не волновало наличие полиции, — парирует Йеджи, забирая у Хвана стакан и делая небольшой глоток. Она тут же морщится, когда ощущает тянущий вкус на языке. — Ну и гадость, как можно это пить? — Спроси у Рюджин, с которой они текилу хлестали в прошлый раз, — Юна расставляет посуду по местам вместе с алкоголем. В Бездне не остаётся никого кроме них троих. Девушка гасит основное освещение, оставляя только навесные лампы над стойкой. — Два года назад это два года назад. Больше я по центру не ездил. — А жаль. Беззаконие — это сексуально, — Йеджи посмеивается. Хёнджин залпом допивает остатки джина, роется в сумке, чтобы отдать часть денег Юне, не спросив, и забирает её, направляясь к выходу. — Ты всё-таки подумай насчёт гонки, — останавливают его голосом. Хёнджин оборачивается, смотря на девушек в полумраке Бездны. — Нам всем бы не помешала хорошая разрядка. — Подумаю, — Хван кивает и прощается жестом. Лицо обдаёт прохладным ночным воздухом. Совсем скоро полночь, нужно спешить. Пока он вешает сумку через плечо и садится на мотоцикл, из его головы никак не идут слова Йеджи. Хёнджин и сам понимает, что подобных развлечений в их компании не было довольно давно. Раньше гонки были частым явлением, почти традицией. Едва ли одна неделя проходила без заездов. Но сейчас многое изменилось. Люди гоняют только с тем, кто попросится или вызовет их на заезд. Ради забавы или чтобы помериться эго — не больше. Масштабных гонок, на которую съезжались бы люди со всего города и может даже с других небольших банд, не было очень давно. И, признаться честно, Хёнджин немного скучает по тем временам. Тогда всё было иначе… Он выезжает с парковки у Бездны и даёт по газам, когда понимает, что дорога совершенно пустая. Нужно добраться как можно скорее, пока все не легли спать — не хочется никого будить в такой поздний час. Хёнджин катит по главной дороге среди машин, затем сворачивает вглубь, по путанным дорогам в самые закрома города, где обычно тихо, серо и спокойно. Он давно сюда не приезжал, но вряд ли когда-то забудет дорогу. Мотоцикл оставляет в начале улицы у тротуара, где есть разметка, а дальше идёт пешком — домишки маленькие, одноэтажные, их много и не хочется случайно кого-то разбудить. В основном здесь живут небогатые семьи, у многих есть маленькие — или уже не очень — дети. Хёнджину не хочется стать причиной их бессонной ночи. Он останавливается у немного покосившейся деревянной двери. В окнах всё ещё горит свет, значит никто не спит. Хёнджин смотрит себе под ноги и бесконечно облизывает пересыхающие губы. Ремешок сумки ужасно давит на плечо, будто в ней лежит груда кирпичей. Он собирается с мыслями и глубоко вдыхает прежде чем наконец занести кулак над дверью и негромко постучать. Ожидание смерти хуже самой смерти, кажется так говорят. Хёнджин с этим абсолютно согласен. Ему кажется, что проходит целая вечность до того момента, пока он наконец не слышит шаги за дверью, а затем настороженный женский голос: — Кто это? — Это я, — отвечает Хёнджин, чуть прислоняясь к двери. За этим следует недолгое молчание и щелчок замка. Дверь перед ним наконец открывается, являя его взгляду женщину пятидесяти лет с немым шоком и крупицей страха на лице. — Привет, мам, — сипло звучит парень, поджимая губы и смотря женщине в глаза. Та ничего не говорит. — Могу я зайти? Это ненадолго, правда… — Хёнджин? — за спиной матери слышится мальчишеский вскрик. Шустрый топот ног, а затем в дверном проходе белобрысая чёлка четырнадцатилетнего мальчика. В глазах его не меньший шок, чем у матери, вот только радости и пьяного восторга куда больше. — Боже, Хёнджин! — восклицает он и, когда мама отходит чуть в сторону, кидается парню на шею. — И тебе привет, Ники, — Хёнджин скромно улыбается, обнимая брата в ответ. Тот жмётся ближе и растрёпанными волосами щёку щекочет. — А ты, кажется, подрос, или мне кажется? — он гладит мальчика по голове. — Не могу поверить, это ты, — скулит он, как потерявшийся щенок. — Где ты был? Почему не приходил так долго? — Хёнджин смотрит в глаза матери, и та предупреждающе покачивает головой из стороны в сторону. Не говорить. Он и сам знает. Хёнджин виделся со своим младшим братом около года назад, с мамой чуть меньше — полгода максимум. Последний раз он приезжал к ней на работу, расспросить всё ли хорошо, не нужны ли им деньги, ибо птичка напела о накопившихся долгах. Женщина тогда твердила, что всё в порядке и отворачивалась, чтобы Хван не заметил стоявших в глазах слёз. И, наверное, чтобы не смотреть лишний раз на сына, которого попросила больше не появляться дома для их общей безопасности. Он тогда ушёл, так и не добившись от неё правды. Так и не смог ничем помочь. И до сих пор ужасно винит себя за это. — Уезжал из города. Работа — ты же знаешь, — спокойно объясняет Хёнджин младшему. Для Ники старший брат — пример для подражания, который только и делает, что работает, снимает квартиру, выезжает посмотреть на мир на командировках и живёт лучшую, но весьма загадочную жизнь, о которой никогда не распространяется. — Я так скучал по тебе, — бурчит мальчик ему в плечо и прижимается ещё сильнее — ничем не отодрать. — Я… тоже по тебе скучал, Ник, — Хёнджин прикрывает глаза, вдыхая запах мужского шампуня с волос брата. Растёт, начинает пахнуть как мужчина, думает он. Как же много в его жизни он пропускает. Ники наконец отлипает от брата и смотрит в глаза с непередаваемой надеждой. — Ты зайдёшь? Останешься хотя бы ненадолго? — поворачивается к матери и тем же умоляющим тоном спрашивает: — Мам, можно же Хёнджин останется? Женщина смотрит на сыновей по очереди. Видно, как она хочет и при этом же боится соглашаться. Так страшно разрушить ту стену, которую они старательно строили друг между другом. Так страшно вновь заходить в родной дом, где тебя уже давно не ждут, но где за тебя беспрестанно болят чужие сердца. Хёнджин не понимает, что чувствует сейчас. Да и вряд ли любой другой человек, оказавшийся на его месте, когда-либо смог это понять. — Заходите уже оба, нечего на холоде стоять, — она наконец резко кивает внутрь дома и через несколько секунд закрывает дверь за сыновьями. Нет ничего страннее, чем вновь оказаться в доме, который когда-то был для тебя всем, а теперь, по сути, является ничем. Лишь небольшим воспоминанием, которое имеет свойство медленно и непреклонно изменять свой внешний вид. Родной дом, в котором нынешнего тебя уже не ждут, в котором нынешний ты — опасность для всех. Здесь любят и ждут прежнего Хёнджина. Шестнадцатилетнего Хёнджина, купившего свой первый мотоцикл. Хёнджина, который помогал младшим с уроками, который играл в самолётики, смотрел несмешные ситкомы с мамой по вечерам. Хёнджина, который давно похоронен где-то внутри, под рёбрами в глубине грудной клетки. Остался лишь частицей сознания, которая больше никогда не сможет возродиться в полной мере. Он не разувается, когда заходит внутрь — знает, что он здесь действительно ненадолго. Ники тут же тянет его за руку в небольшую гостиную, мама уходит на кухню, которая располагается чуть дальше. Дом небольшой, одноэтажный, почти не меняющийся. Хёнджин останавливается у спинки старого дивана цвета хаки, стоящего напротив крошечного телевизора и шакальным звуком. На диване несколько подушек в коричневых наволочках, на круглом журнальном столике справа стоит ваза с засушенными и осыпающимися розами, лежит несколько журналов 2019 года, чисто для вида — кажется, будто они всегда здесь лежали, как приклеенные. Из кухни тянет приятным запахом маминой еды, по которой Хёнджин порой тоже невыносимо скучает. Ники отпускает его руку, поворачивается и восторженно произносит: — Хочешь, покажу тебе проект в школу? Как раз вчера доделал. — Конечно, неси, — кивает Хёнджин. — Сейчас, я только подправлю там… Я быстро, — он почти вприпрыжку убегает в свою комнату и захлопывает дверь. Старший Хван улыбается себе под нос. Иногда тяжело осознать, сколько любви на самом деле питаешь к своим младшим. Когда вы живёте вместе, постоянно видите друг друга, это чувство как-то притупляется. Вы привыкаете видеть друг друга ежедневно, можете ссориться, не понимать друг друга, шутить и пакостить, лишь бы позлить. Но, когда проходит время, и старший птенец вылетает из гнезда, всё меняется. Ломается иерархия, изменяется привычный ход жизни. Поначалу вы радуетесь личному пространству, отдыху друг от друга, но потом понимаете, что вам начинает не хватать всего, что до этого было таким обычным и, кажется, неважным. Больше нет совместных завтраков, больше нет шуток и перепалок, больше нет неубранных игрушек, обмена одеждой и личных вечерних разговоров в тайне от родителей. Вы становитесь старше. И всё бесповоротно меняется. Хёнджин бы многое отдал, чтобы вернуться в свои шестнадцать и снова встречать Ники со школы, учить его играть в баскетбол и давать повозиться с новым мотоциклом. Но сейчас он вдруг остаётся с мамой один на один и чувствует то же напряжение, которое присутствует всегда, когда в семье кто-то нашкодил и боится признаться в этом. Он заходит на кухню, где на плите что-то варится и шумно бурлит. Мама старается делать вид, что не замечает его присутствия. Наверное, ей так легче, Хёнджин её не осуждает. Он подходит чуть ближе и только собирается открыть рот, как слышит: — Зачем ты пришёл, Хёнджин? Мы ведь договорились. Ты знаешь, что тебе нельзя здесь быть. Не рядом с Ники. Хван поджимает губы. Конечно, он знает. Но сегодня он пришёл не из вредности, не из личных побуждений. Он пришёл помочь. Впервые за несчастный год. — Вот, — говорит он, когда мама поворачивается к нему с явным вопросом на лице, и достаёт из сумки пачку купюр. — Я принёс вам деньги. Чтобы расплатиться с долгами и… отложить немного. Может, Ники на обучение, не знаю. Мама какое-то время смотрит на деньги в его руках, точно не верит, что они настоящие. Неужели Хёнджин действительно зарабатывает такие деньги? Но каким трудом? На чёртовых гонках, пропади они пропадом. Или он работает на кого-то повыше? Женщина закрывает глаза. Нет, она не хочет этого знать. — Убери это, — говорит она с отвращением и возвращается к готовке. — Мам, пожалуйста. Я хочу помочь, хотя бы так, — Хёнджин настаивает на своём. Его нет рядом с Ники, его нет рядом с мамой, он ничем больше не может им помочь, потому что чем ближе будет, тем большей опасности их подвергнет. Этого нельзя допустить. Не сейчас и не с ними. — Вам они сейчас нужны, я ведь знаю, я… — Хёнджин, я не возьму эти грязные деньги, — она повышает голос, вновь поворачиваясь к нему. Их взгляды на момент встречаются, и тогда Хван понимает — она действительно не возьмёт. Парень промаргивается, облизывает пересохшие губы и поспешно убирает пачку купюр в сумку. — Извини, — тихо произносит он. Мама прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Ей самой очень больно видеть перед собой сына, которого она потеряла. Не физически — ментально. Это больше не тот Хёнджин, которого она растила. Она совершенно не знает этого человека. А незнакомцам не место в их доме. — У нас всё нормально, Хёнджин. Пожалуйста, прекрати пытаться помочь, — выговаривает она. — Мы сами справимся, — Хван кивает. — И… лучше не общайся с Ники. Не давай ему ложных надежд. Я не хочу, чтобы с ним тоже что-то случилось, — он снова кивает. Хёнджин прекрасно понимает её беспокойство, он знает, что мама права, но горький осадок всё же остаётся на сердце. — Прости, — всё, что он может прошептать перед тем, как выйти из кухни обратно в гостиную. Женщина незаметно для него закрывает лицо руками. Хёнджин проводит пальцами по спинке дивана, трогая материал. Пытается понять, что всё тот же, настоящий. Через несколько секунд из комнаты наконец выбегает Ники, держа в руках какую-то крышку от коробки. Всё внимание Хёнджина тут же переключается на него. — Вот, смотри, — восторженно говорит Ники и протягивает Хёнджину крышку, на которой стоит маленький картонный макет здания. Немного неумелый, но сделанный старательно и с душой. Хёнджин в культурном шоке подносит макет ближе, рассматривает детали. Местами неровно намазан клей, кривовато вырезаны элементы макета, но старший Хван всё равно довольно улыбается. В семье растёт маленький гений. — Это загородный дом маминых друзей, на фоне которого была сделана наша последняя семейная фотография, — поясняет Ники. Хёнджин и сам успел это понять. Он натягивает улыбку посильнее, чтобы уголки губ вдруг не съехали. Потому что от воспоминаний их давней поездки, от этой фотографии перед глазами нехило колет где-то в сердце. — Ты… сам это сделал? — спрашивает Хёнджин, аккуратно проводя пальцем по картонной крыше. Ни один, ни второй не замечают нежно-болезненного взгляда мамы из-за угла кухни. — Конечно, а кто ж ещё, — хвалится Ники. — Смотри, вот здесь… — он начинает рассказывать, как строил этот домик, как скручивал картон, мучился с деталями, вырезал и склеивал. Брат слушает внимательно и кивает, моргая часто-часто. Когда Ники заканчивает рассказывать, Хёнджин отдаёт ему макет и выпрямляется, чтобы погладить по волосам. — Молодец, так держать. Утрёшь всем нос в школе, верно? — А то! — восклицает мальчик. — Ну, иди поставь на место, а то сломаем, — Хван кивает в сторону комнаты, и Ники послушно убегает внутрь. Хёнджин переглядывается с мамой, поджимает губы и направляется к входной двери. Ему бы ужасно хотелось уйти незаметно, без прощаний и обещаний, но ведь так не получится. Если мама, стараясь поддаваться чувствам, уходит вглубь кухни, чтобы больше не смотреть на сына, то с младшим братом так не получится. Хёнджин выкраивает минутку, когда в гостиной и прихожей никого нет. Находит на тумбочке с зеркалом мамину небольшую шкатулку. Раньше здесь лежали драгоценности, но теперь лишь бижутерия и безделушки. Он кладёт туда пачку купюр, которую пытался отдать ей, и бесшумно закрывает. Он обещал себе, что поможет. А хочет того мама или нет его не волнует. Наверное, это неправильно, но Хёнджин определённо задохнулся бы во сне, если б этого не сделал. Теперь хотя бы какая-то часть его совести будет чиста. Он открывает входную дверь как раз в тот момент, когда Ники выходит из своей комнаты. — Ты уже уходишь? — разочарованно спрашивает он, смотря на брата. — Я думал, ты посидишь с нами, расскажешь, как твои дела… Останься, пожалуйста. Ненадолго, — он смотрит умоляюще, и Хёнджину кажется, что его сердце скоро скорчится и отвалится от иссушающей боли, которая не отпускает его с момента, как он переступил порог дома. — Я не могу, Ник. Нужно ехать, прости, — Хван пожимает плечами. Ему бы и правда хотелось остаться, возможно, наврать что-нибудь о работе, о друзьях, о своей отличной жизни, которую он живёт в глазах Ники, но он не может. Сейчас у него каждая минута на счету, и чем дольше он остаётся в этом доме, тем опаснее это будет для них всех. Хёнджин открывает дверь, когда понимает, что его не будет никто держать. И как только собирается шагнуть на улице, в него влетает хрупкое мальчишеское тело. Ники обхватывает его за талию и сжимает так крепко, что на коже непременно останутся синяки. — Ты ведь придёшь ещё, да? Не оставишь нас, — в его голосе столько надежды, что Хёнджину становится сложно дышать. Он старается обнять брата в ответ, но руки как деревянные, почти не слушаются. Поглаживает его по плечам, уверяя: — Я никогда вас не оставлю. Ники наконец отпускает его и смотрит прямо в глаза, будто берёт обещание. Хёнджину кажется, что он смотрит в свои собственные, настолько сильно они похожи. — Всё будет хорошо, — говорит он и натягивает улыбку настолько, насколько может. Он вновь гладит Ники по волосам и выходит за порог, прощаясь жестом поднятой руки. Мальчик, не закрывая дверь, тоже поднимает руку и смотрит брату в спину, ждёт, пока он окончательно скроется из виду. Тучи сгущаются. Наверное, будет дождь. Хёнджин доходит до мотоцикла и опирается руками о бак. Дышать становится всё тяжелее, но он игнорирует это, стараясь мысленно избавиться от боли в груди и пекла в глазах. Сука. Сука. Не теряя больше времени, желая забыться, отпустить всё, что накопилось за эти минуты в доме, Хёнджин нетерпеливо надевает шлем и седлает мотоцикл. Рёв мотора, пыль от шин. Хван выезжает на пустую дорогу и разгоняется до восьмидесяти за пару минут. Он летит по проспектам, набирая обороты, хочет выжать максимум, чтобы, если и разбиться, то насмерть. Тягость в груди не проходит. Он чувствует холодный ветер, лижущий шею. В шлеме ужасно душно, тяжело дышать, хочется на свежий воздух. Хочется закрыть глаза, попросить, чтобы отпустило наконец, но просить не у кого. "Я не возьму эти грязные деньги". Ведь они действительно грязные. Вывалянные в наркотиках, прошедшие через сотни тысяч рук, заработанные на том, чтобы другие люди медленно убивали себя. Наверняка не этого мама хотела для него. Не такого сына она старалась вырастить. Грязные деньги. Действительно грязные. Как и руки Хёнджина, вымазанные в крови. И душа его тоже грязная, грешная, недостойная прощения и любви. Грязные деньги для человека с грязной жизнью. Хёнджин ускоряется до девяноста, затем до сотни. Он гонит по полупустым дорогам, даже не вспоминая дороги — всё происходит как-то само собой. Вылетает на встречную, обгоняет несколько машин, прижимаясь к баку. Приятное чувство скорости хлещет в кровь, но не спасает. Ощущение, что ничего не спасёт от этого гнетущего желания прострелить себе голову или потерять наконец управление. Хочется кричать. Но никто не услышит. Ему нужно домой. Хёнджину очень нужно домой. Ещё несколько светофоров, которые он проскакивает, несколько перекрёстков, поворотов с заносом. Несколько гудков машин, несколько переулков. И он наконец добирается. Снимает шлем, но воздух всё равно не тот. Отвратительно грязный, сухой, горячий, несмотря на погоду. Хёнджину плохо. Ему кажется, будто он умрёт прямо сейчас. Он спешит домой, опирается на железные двери, пока ждёт несчастный лифт, и старается дышать, но ничего не выходит. Он будто разучился. В лифте так же ужасно душно, неприятно. Этаж, ещё один. Хёнджин выходит. Дверь оказывается не заперта. Он влетает в квартиру с громким хлопком входной двери. Наскоро снимает обувь — на большее его не хватает. Ноги несут Хёнджина через коридор и гостиную на небольшой крытый балкон. Взгляд замыливается, он почти ничего перед собой не видит. Вылетает на балкон, свешиваясь с открытого окна, чтобы вдохнуть воздуха, которого стало катастрофически не хватать. Он видит перед собой разочарованное лицо мамы, видит умоляющие глаза брата, невольно вспоминает все, посещавшие его кошмары, которые откидывают его всё дальше и дальше в прошлое, и, кажется, будто попадает в один из них. В ушах стоит шум, перед глазами белая пелена и осколки воспоминаний. Хёнджин одной рукой опирается об окно, другой отчаянно ищет в кармане пачку сигарет. Выходит паршиво. Он точно сейчас умрёт… А потом его грудь обвивают чужие руки. Стискивают, прижимают. Хёнджин чувствует спиной тепло чужого тела и замирает на несколько секунд. Над ухом проскальзывает низкое: — Слушай мой голос, хорошо? — Хёнджин кивает. Он понимает — это Феликс. Конечно, кто же ещё это мог быть. — Всё в порядке. Дыши вместе со мной. Вдох, — они оба вдыхают. — Выдох, — выдыхают. — Ещё раз. Хёнджин закрывает глаза и дышит мерно, как говорит Феликс, обнимающий его со спины. Тиски, сжимающие его грудь, наконец разжимаются. Он вспоминает, как нормально дышать. Ощущение приближающейся смерти медленно пропадает. Феликс перестаёт говорить, но не перестаёт обнимать. Прижимается щекой к плечу Хёнджина и немного покачивается из стороны в сторону. — Долгий день? — спрашивает Ли, когда Хёнджин окончательно успокаивается. Хван прижимает чужие ладони к своей груди, будто боится, что Феликс уйдёт. Но он и не собирается. — Пиздец какой долгий, — отвечает тот. — Сейчас лучше? — Феликс отлипает от плеча и мягко целует парня в загривок. Хёнджина хватает на обессиленный кивок. — Не уходи, пожалуйста, — он почти ломается. — Не уйду. Они стоят так очень долго, пока Хёнджин окончательно не приходит в себя. Он всё же достаёт из кармана пачку сигарет. Феликс помогает достать одну и поджечь. Встаёт рядом, готовый слушать обо всём, что произошло сегодня. И Хёнджин ему рассказывает. Про поставку, про деньги, про маму и брата. А Феликс лишь терпеливо слушает, изредка затягивается чужой сигаретой и кладёт голову на плечо Хёнджина, чтобы быть как можно ближе. Хёнджин за это безмерно ему благодарен. Потому что Феликс — единственный, с кем по-настоящему становится легче. Феликс — его настоящий дом.