Иниян

Суд. Всем воздастся по заслугам. Объективная оценка. Непреклонный взгляд. Люди получают то, что они заработали. Были ли они хорошими родителями, друзьями, детьми, сотрудниками, прохожими. Были ли плохими. Каждый получит то, что уготовлено ему за его деяния. И каждый обязан принять это с распростёртыми руками. Луна. Страх, препятствия, боль. Темнота и холод. Каждому из нас случится столкнуться с этим. Каждый человек на земле однажды вкусит гнилой плод святого дерева, попробует яд на вкус. Он отнюдь не убьёт, нет, лишь прижжёт, покажет, что в мире всё неоднозначно. Что тёмное тоже бывает хорошим, а сложное тоже бывает приятным. Что Луны не существует без ночной темноты. Или темноты не существует без Луны. Что есть темнота? Густая материя? Чёрный песок сквозь пальцы? Это что-то или ничто? Или нечто? Темнота есть там, где пусто, но также, где пусто, темноты может не быть. Темнота в комнате, темнота в городском закоулке, темнота разума, темнота Чёрной дыры. Темнота — отсутствие света. Но разве везде, где нет света, темно? Космос тёмный, но небо светлое. Но светлое оно лишь при солнце. Значит ли это, что Солнце — свет. А отсутствие Солнца — тьма. И если Луна на небе означает отсутствие Солнца, значит ли это, что Луна — тоже тьма. Но тьма светлая, холодная, искрящаяся… Солнце. Солнце — это свет, тепло и счастье. Это пляж, это блики, это радуга. Это что-то родное и мягкое, что-то лёгкое, неограниченное, что-то спокойное. Как белая полоса, как окончание шторма, как хорошая весть. Солнце — антагонист Луны. Почти антоним. Всепоглощающий свет в противовес вечной темноте. Но Луна — это тоже свет. Не значит ли, что она лишь сменщик Солнца? Лишь другая его сторона. Близнецовая противоположность. И тогда, свет и тьма — лишь схожие крупицы, части всего сущего. Свет и тьма не противостоят друг другу. Они создают друг друга. Он верит в равновесие. Между людьми. Между мирами. Между вселенными. Жизнь — лишь большой круговорот энергии: плохой и хорошей, тёмной и светлой. Противоположности рано или поздно превращаются друг в друга, поддерживая вселенский баланс. После чёрной полосы всегда наступает белая. После жизни всегда наступает смерть. А после смерти — жизнь. Джисон поднимается по длинной-длинной лестнице. Ступени её уходят далеко в небеса, за границу облаков. И он идёт по ним не один час, не чувствуя усталости. Ритмично поднимается всё выше и выше. Ветер завывает рядом с ушами, развевает одежды и волосы. А Джисон всё идёт, не считая ступенек. Они голубоватые, будто хрустальные, такие же хрупкие, как душевное равновесие. И, кажется, бесконечные, как космическое пространство. Джисон заходит за облака. Они мягче пуха, тают на пальцах, не оставляя следов. А лестница всё продолжается и продолжается. Кажется, ещё немного и он сможет дотянуться до звёзд. Вокруг сплошная тишина. Где-то слышится не то шум леса, не то ветер, играющий в облаках. Джисон даже под нос себе ничего не напевает. Только дышит размеренно и ловит холод хрусталя под голыми ступнями. Он останавливается. Вдалеке виднеется конец. Конец лестницы. Он ещё не знает, что его ждёт, но губы растягиваются в улыбке. Это место, где он сможет отдохнуть. Место, где получится коснуться звёзд, познать суть жизни. Место, где получится найти самого себя. Джисон спешит туда. Он ускоряется, перескакивает через ступеньки, переставая осторожничать. Но вдруг вдалеке точно разносится раскат грома. Хан останавливается. Молний не видно. Снова раскат. И ещё один. Джисон вздрагивает, отступая на одну ступень. Он злится — неужели он преодолел такой путь, чтобы теперь его остановил какой-то гром? Быть может ему вовсе кажется! Он вновь пускается в путь. А затем, вместо грома, точно приблизившись почти вплотную, раздаётся голос. «Всё сложилось бы по-другому» — вот, что Джисон разбирает в этом громыхании. Становится не по себе. Он оборачивается по сторонам, но всё равно не находит рядом ни одной живой души. Голос появляется снова: «Это всё твоя вина» Джисон мотает головой и делает следующие шаги. Ему нужно добраться до вершины. Нужно узнать ответы. «На твоих плечах будет не одна смерть» Ветер усиливается. Джисон ускоряет шаг. Голос становится всё ближе и ближе. Кажется, будто он говорит всеми знакомыми Джисону голосами. Он закрывает лицо рукой и щурится. Не слушать. Игнорировать. «Тебе здесь не место» Джисон закрывает уши и переходит на бег. Он больше не может это выносить. Гром усиливается, за ним ветер. Кажется, будто начинается шторм. Ступени под ногами вдруг начинают дрожать. Сердце Джисона едва ли не уходит в пятки. «Всюду чужой» «Лучше бы я тебя не растила» «Твоего мнения не спрашивали, молчи в тряпочку» «Херовый из тебя друг, однако» Кажется, что вокруг него начинают кружиться все образы людей, которых он когда-либо знал. Что-то внезапно трескается. Джисон почти задыхается от бега. — Нет, нет, нет! — кричит он, хотя знает, что никто его не услышит. Лестница под ним начинает ломаться. Покрывается трещинами, распадается на ступеньки. Джисон бежит, что есть силы, чтобы успеть добраться до вершины. Чтобы отдохнуть, чтобы быть в безопасности. Он думает, что только там возможно обрести покой. «Ты погубишь его» Последняя ступень отделяется от левитирующей платформы. Джисон с дичайшим страхом отталкивается ногами от лестницы и хватается за бортик. Сердце бешено колотится, голоса смешиваются в одно большое нечто и лезут в голову. Джисон болтается высоко над облаками, почти дошедший до звёзд, и потерянно смотрит себе под ноги. Там нет ничего, кроме кустистой белой ваты. Руки устают практически моментально. Он сжимает зубы. Нельзя отпускать, нужно держаться. Но мышцы перенапрягаются, подняться невозможно. «Ты погубишь его» — вновь вторят голоса. Джисон опускает голову. Силы иссякают слишком быстро. Проходит пять минут, а кажется, что три часа. Мышцы горят, пальцы начинают соскальзывать. Он понимает — это конец. — Прости, — он закрывает глаза и сам не знает, к кому обращается. К голосам, к одному из них или к самому себе. Пальцы разжимаются. Тело летит вниз, вслед за обломками лестницы. Пролетает через облака. Ветер треплет волосы и бьёт в спину. Джисон чувствует нарастающую боль, знает, что вот-вот разобьётся. Но больно ему не от того, что он падает, не от того, что ударится об землю. Ему больно, потому что он не смог. Он не послушал голоса тогда, когда было нужно. И теперь он умрёт, так никогда не обретя покоя. Джисон закрывает глаза. Чувствует, насколько земля близко, а затем… Затем его обволакивает прохлада. Тело мокнет, уши наполняются водой. На губах моментально ощущается привкус соли. Джисон приходит в себя, смотрит вокруг. Это море — понимает он. Море спасло его от смерти. Приняло в свои объятия, окутало, охладило. Он чувствует, как вода лижет его конечности, точно котом льнёт ближе. Его сердце вдруг успокаивается, его обволакивает спокойствие. Джисон расслабляется и позволяет морю нести себя по течению туда, куда оно считает нужным. Он доверяет морю. А море доверяет ему. И отныне они одно целое. Просыпаясь, Джисон находит себя на кушетке, обтянутой чёрной кожей. Со стороны входной двери доносится тяжёлый и настойчивый стук, который никак не унимается. Хан смотрит на часы. У него не было записи на утро, кого принесло в такую рань? Он поднимается, свешивая ноги с кушетки, потирает заспанные глаза и идёт открывать дверь. По пути вспоминается сон, который он успел увидеть и даже смог запомнить. Довольно странный, ничего не скажешь. Он помнит лестницу, голоса и море, но не может понять, что всё это вообще значило. В последнее время сны ему вообще не снятся, поэтому этот стал ещё большей неожиданностью. Стук в дверь продолжается с ещё большей силой. Кажется, если этот некто продолжит в том же духе, то выбьет стекло к чертям. Джисону думается, что нужно переезжать в студию, в каком-нибудь местном бизнес центре, если такие вообще имеются поблизости. Там спокойнее и безопаснее. Когда он выходит в коридор, то останавливается, замечая за дверью Чана. Он показательно дёргает ручку. Выражение лица у него крайне недовольное, Джисон аж сам хмурится, когда подходит и поворачивает ключ в замке. Он всё ещё немного сонный, с помятым лицом, то и дело потирает глаза. Чан в свою очередь бодрячком, будто на усиленной дозе кофеина, залетает внутрь салона и едва ли не толкает Джисона в проход. Поворачивает за собой ключ, чтобы никто другой не зашёл, и не медлит: — Ты какого хуя творишь, а? — голосит он на весь салон. Сон сразу же как рукой снимает. Хан быстро моргает, смотря на друга, и поднимает руки в капитулирующем жесте. — В каком смысле? — Джисон ничего не понимает. — В каком смысле?! Я тебе сейчас напомню, в каком, блять, смысле, — Чан выглядит как мать, готовая отхлестать ребёнка ремнём за проступок. — Да ты можешь перестать на меня гнать и просто сказать, что случилось? — наступает очередь Джисона повышать голос. Чан вроде немного успокаивается, но смотрит всё ещё строго. — Хёнджин заходил, — лицо Джисона моментально темнеет. — Сказал, что они знают, что ты в городе. Что ты приезжал в Бездну, — внутри в этот момент что-то ухает. — Ты же, блять, прекрасно понимаешь, чем это грозит, и всё равно делаешь по-своему! Джисон тяжело вздыхает и идёт вглубь салона. Чан следом за ним. Первый, очевидно, хочет уйти от разговора. Второй, очевидно, собирается снова капать ему на мозги. Пусть люди не поймут неправильно: Джисон уважает Чана и любит, как друга. Они вместе уже не один год, и за это время парень осознал, что Крис дорог ему как никто другой. Но порой он строит из себя настоящего отца, к существованию которого Хан не привык, и считает, что Джисон должен поступать исключительно так, как считает сам Крис. Джисон давно считает, что это бред собачий, но вслух не говорит — боится обидеть. Чану свойственна забота, порой, кажется, он только этим и живёт. Этим и работой с механикой. Джисону же свойственна свобода. Он давно привык ни от кого не зависеть, подчиняться лишь самому себе и жить так, как ведёт звезда. Он старается прислушиваться к советам со стороны, но чаще всего поступает по-своему, и Чану давно пора бы к этому привыкнуть. Но, видимо, не в этом случае. Он прекрасно знает, чем человеку из клана грозит самовольность. Он всё ещё помнит эти истории про отрубленные пальцы, выколотые глаза и другие пытки, которые устраивались в кланах около десятка лет назад. Ким Сынмин никогда не обладал такой жестокостью — по крайней мере Чан о таком никогда не слышал. Но, что он знает точно, так это то, что Ким ненавидит неподчинение. Он тот, кто привык держать своих людей за шею, которую, если что, с лёгкостью можно перерезать на глазах у всех остальных. И, если честно, Крис удивлён, что Джисон, со своим строптивым характером и извечным шилом в заднице, не позволяющим нормально скрываться, всё ещё остаётся жив. И не просто жив — он даже от страха не трясётся. Разъезжает на заметной машине, пересекает чужие территории, работает в салоне, будто никто не может вычислить это место и вломиться сюда. Кажется, будто он на голову отбитый и давно не дорожит своей жизнью. Хотя, они никогда об этом не разговаривали. Может, так оно и есть. Джисон открывает кран в туалете, споласкивает руки и лицо. Крис стоит посреди студии и напряжённо за ним наблюдает, готовый в любой момент сорваться на крик. — Так и будешь меня игнорировать? — цедит он сквозь зубы. — А что я должен сказать? — Джисон серьёзно смотрит на него. Шутить в такой ситуации будет неприемлемо. Они оба слишком взвинчены с утра. Чан — потому что Джисон проебался. Джисон — потому что о его проёбе узнали. Чёртов Хван, кто его вообще просил совать сюда нос. — Что был в Бездне? Да, был. Что они знают? Да, знают, — он пожимает плечами, смотря другу в глаза, будто его вся эта ситуация совершенно не заботит. — Ты что, серьёзно? Ты настолько отбитый, чтобы самостоятельно поехать в Бездну и сдаться? — Это была ловушка. Я поехал, потому что у меня не было выбора. — Что ещё значит, не было выбора? — Они прижали нас на дороге, окружили и повели в направлении Бездны! Я не мог никуда свернуть, так ясно? — глаза Джисона сверкают раздражением, когда он хмурит брови. Глубокий вдох, чтобы привести себя в строй. Он продолжает более холодно: — Я тебе больше скажу, они успели расцарапать мою машину и узнать о моём общении с Минхо, что куда больший пиздец, чем всё остальное. Крис смотрит зверем, готовым растерзать любого, кто к нему подойдёт. Джисон вытирает руки полотенцем. На него вдруг накатывает отчаяние. Обычно он не погружается в то, что происходит вокруг, ему легче быть где-то далеко от своей нынешней жизни: в книгах или воспоминаниях. Легче слушать музыку или ездить на машине под сотку, чтобы заглушить всё, что его тревожит. Бегать, курить или урабатываться в край, чтобы валиться с ног. Что угодно, чтобы не думать о том, сколько дерьма творится вокруг. — Сука, это всё из-за него, да? — Чан потирает глаза. — Из-за этого мальчишки тебя спалили и загнали в ловушку? — Господи, нет, при чём тут вообще он… — стонет Хан, проходя обратно в студию. — Да при том, что ты постоянно таскаешься за ним! Ты же знаешь, что тебе нельзя появляться в Северной и Восточной части города, но всё равно туда суёшься каждый раз, чтобы поразвлекать этого мальчика. Из-за него ты снова под прицелом, ты это понимаешь? Да не только ты, вы оба! Они же не оставят это просто так. — Я знаю, — терпеливо выдыхает Джисон. Его выводит из себя то, как Чан отзывается о Минхо. Будто тот лишь помеха, ненужная деталь, которую надо бы поскорее устранить. Будто если бы Минхо не было, всё было бы в порядке. Но Джисон знает, что это не так. — Так если ты знаешь, какого хера ты к нему лезешь? Ким же пизданутый на голову! Он теперь тебя вообще в покое не оставит. Ты будешь вынужден либо вернуться и быть его ручным псом до конца своих ёбаных дней, либо он убьёт тебя, не моргнув глазом, — Чан подходит ближе, будто старается звучать более убедительно и грозно. Джисона его вид не пугает. Джисона во всей этой ситуации вообще мало что пугает. Он лишь присаживается на корточки и начинает расставлять на тумбочке краски для сегодняшней работы. — Слышишь меня? Твои покатушки с этим Минхо грозят тебе смертью, Джисон. Смертью, если не чем похуже! Хан не выдерживает. Рывком поднимается на ноги и выкрикивает: — Мне плевать, ясно?! Чан смотрит ему в глаза, по очереди в каждый, и пытается понять, шутит Джисон или нет. Тот больше не пытается подавить раздражение, которое нарастает внутри. Не потому что его не слушают или читают нотации. Его просто даже не пытаются понять и вот это неприятно. Одного вопросительного взгляда хватает, чтобы Джисон туго вздохнул и пояснил: — Мне всё равно, убьют меня или нет, — это порождает в голове Чана только больше вопросов. Столько времени скрываться, переезжать с квартиры на квартиру, временами уезжать за город, носить маску, менять номера, чтобы теперь сказать, что ему всё равно? — За то время, что я скрывался, многое изменилось. И я понял, что больше нет смысла бежать. Не потому что я хочу умереть — никто не хочет, — он оседает на кушетку и прислоняется затылком к стене. Чан садится на стул напротив. — Просто… что бы я ни делал, всё сложится так, как должно, понимаешь? Я не хочу сейчас говорить про какую-то уготовленную судьбу, просто… Я устал. Я не хочу принимать ни одну из сторон: не хочу быть с Сынмином и не хочу скрываться до конца своих дней, не хочу умирать, но и жить как до этого я тоже не хочу, — Крис тяжело вздыхает, слушая его. — Сейчас в моей жизни есть несколько исходов, и ни один из них не является ни плохим, ни хорошим. Во всём есть свои плюсы и свои минусы. И я не могу предугадать, что из этого будет лучше, поэтому не хочу выбирать. Я просто хочу жить так, как чувствую. Если в конце я умру от рук Сынмина, то буду знать, что хотя бы наслаждался своими днями на этой Земле. Всего в жизни должно быть в меру. Всё должно быть в гармонии. Вдруг гармония наступит с моей смертью. Тогда какой смысл её избегать? «Слушай, философ херов, я не собираюсь поддаваться твоим романтическим проповедям» хочется сказать Чану, но он лишь качает головой из стороны в сторону. Он понимает Джисона в какой-то мере. Понимает, что тот устал и хочет наконец нормальной жизни. Но осознание, что друг успел смириться со своей возможной смертью режет по сердцу. — Не хочу делать тебе больно, но это правда. То, что должно случиться, в конечном итоге случится. Это неизбежно. Это ключевые события жизни. Может, существуют вселенные, в которых я не должен умирать. А может это одна из таких вселенных. Слышал про эффект бабочки? — Прекрати, Джисон, — прерывает его Чан. Он прикрывает глаза и опирается локтями о колени. Ему нужно пару секунд, чтобы переварить всю информацию. Они молчат какое-то время, после чего Бан устало поднимает на друга голову и спрашивает: — И… что собираешься делать дальше? — Всё, что в моих силах, — Джисон пожимает плечами. — Буду защищать Минхо, если придётся, буду бить лица ребятам из клана за себя, если придётся. Я не сдамся без боя, потому что, даже если должен буду проиграть, хоть как проиграю. Не хочу быть глупцом, чтобы просто прийти и сдаться, я всё-таки не самоубийца. Но если я пойму, что конец близок и по-другому из ситуации не выйти… Случится то, что должно случиться. Снова молчание. Чан не знает, что на это сказать. Неужели Джисон просто планирует сидеть и ждать, как ляжет карта его жизни? Тут и к гадалке не ходи, и так понятно, что всё будет херово в ближайшие месяцы. И правда ли человек так легко может смириться с тем, что его, вероятно, ждёт? Радует то, что хоть сдаваться он не собирается, а то было бы совсем уж печально. Чан бы лучше утопил его, как бедную собачку из рассказа, чем смотрел на его мучения. — Что с машиной? — спрашивает Чан, поднимая на друга глаза. — Они выцарапали на двери слово «домой». Я не видел, кто именно, но не сложно догадаться, — отвечает Хан с некой скорбью в голосе. Машину он любит куда меньше, чем мотоцикл, но она всё-таки красивая и достаточно дорогая, чтобы жалеть о такой потере. — И где она? — В гараже. Крис вздыхает. С этим Джисоном что ни день, то ёбаный пиздец. Он откидывается на спинку стула. Потолок в студии белый, без единого пятна, и свет из окна такой яркий, что начинает рябить в глазах. — Пригони ко мне на днях, я закрашу, — Чан качает головой. — Хорошо, — Джисон слегка виновато и благодарно ему кивает. Крис поднимается на ноги. На лице у него не то разочарование, не то непонимание. Какая-то тяжесть читается в чертах. Джисон его понимает. Не каждый день услышишь подобное от близкого друга, которого всё это время старался оберегать. Чан подходит к дверному проёму и вдруг останавливается, оборачиваясь. — Я тебя прошу, не натвори глупостей, пожалуйста, — просит он так искренне, что Джисон даже жалеет, что не рассказал обо всём сам. — Как бы там ни было, я всё ещё тобой дорожу, мелкий ты засранец. И что бы с тобой ни случилось, я буду рядом. Даже на чёртовом смертном одре, хотя надеюсь, что до этого не дойдёт. Понял меня? — Чан говорит со всей серьёзностью, что у него имеется, но Хану от его речи почему-то становится легко и весело. Он улыбается коротко и отвечает: — Понял. Не переживай, я со всем справлюсь. — Да, я знаю, — он дёргает уголком губ и уходит в коридор. Через несколько секунд Джисон слышит, как за другом захлопывается дверь и салон погружается в звенящую тишину. Хан тяжело вздыхает, прикрывая глаза. Чан выходит на улицу, осматривается и шагает в сторону своего мотоцикла. В груди почему-то ещё тяжелее, чем было до этого несчастного разговора.

///

Ему нравились татуировки ещё лет с десяти-двенадцати. Тогда он смотрел на забитых людей с восхищением и совсем чуть-чуть — со страхом. Первую татуировку он сделал в шестнадцать, где-то в таком же переулке, где сам сейчас работает — мало кто в Корее согласится работать с несовершеннолетним. Он ни разу об этом не пожалел. Пускай, со временем она выцвела и стала отливать синевой, потому что про правильный уход ему никто не рассказывал. Сам бить татуировки он начал ещё лет в восемнадцать. Сначала на фруктах, потом на искусственной коже, насмотревшись роликов на Ютубе, и только после этого на живых людях: друзьях и знакомых, которые только рады были бесплатной татухе. Джисон не назовёт себя профессионалом, но за это время он явно вырос. Сейчас ему намного больше нравятся собственные работы и он видит, куда расти. Он нашёл себя в этом — ему нравится забивать чужие тела рисунками. Кажется, будто он был рождён именно для этого, а университет был лишь пустой тратой времени. Он склоняется над бедром женщины, лежащей на боку, и делает красную линию толще. Они добивают питона, ветвящегося от середины бедра и до талии, чуть выше тазобедренных косточек. Работа большая, кропотливая, с множеством деталей, но достаточно эффектная и продуманная. Джисону такое нравится, хоть он не большой приверженец цветных татуировок. Кожа под иглой раздражилась и немного покраснела. Он поливает её обрабатывающей розоватой жидкостью и аккуратно стирает мешающие следы краски салфеткой. Говорят, что змея — многоликое существо. Никогда не знаешь, почему человек решает набить именно её. Кто-то говорит, что змеи это про зависимость, кто-то думает, что они олицетворяют опасность и сексуальность, кто-то — что это своеобразный знак бесконечной мудрости. Джисон считает, что каждый человек сам даёт смысл рисунку на своём теле, а всё, что говорят эксперты, дающие значение той или иной татуировке, — дурость. Человечество давно отошло от того, чтобы в обязательном порядке вкладывать в тату какой-то смысл. Можно набить глупую рожицу у себя на заднице и быть счастливым, никто не сможет помешать человеку сделать это. Джисон никогда не спрашивает у клиентов, с какой целью они бьют тот или иной рисунок — он лишь молча выполняет свою работу. Хотя сам придаёт каждой из своих татуировок по нескольку смыслов, сам того не осознавая. Он доводит линию до конца, тонкой иглой прорисовывает чешуйки и тонкие линии цветков, которые обвивают змею. Они добавляют рисунку нежности. Женщина что-то спрашивает, он почти незаинтересованно отвечает. Так с каждым клиентом. Кому-то легче молчать, кому-то — вести непринуждённый диалог. Джисон бы предпочёл работать с музыкой наедине. Он делает последние штрихи и наконец выпрямляется, чтобы посмотреть на всю работу в целом. — Готово, — говорит он, — можно пойти посмотреть, — женщина осторожно поднимается и подходит к большому зеркалу в рост. Она рассматривает татуировку со всех сторон, улыбаясь широко. Джисон видит — ей нравится. — Потрясающе, — вздыхает она. Хан достаёт крем и плёнку, чтобы завернуть татуировку и, когда женщина подходит, мажет рисунок и одновременно начинает объяснять, что делать дальше. Повторяет то же, что и сотням других клиентов. Затем снимает наконец перчатки, моет руки и говорит номер карты, куда можно перевести деньги. Женщина уходит довольная — это самое главное. У Джисона от этого на душе немного теплеет. Он вздыхает, осматривая студию, где не мешало бы прибраться после долгого рабочего дня. Телефон в кармане вибрирует. lee_m: Я скоро заканчиваю Хочешь выпить кофе?) Джисон улыбается и отвечает незамедлительно: øne: Хочу Он быстро прибирается в студии, накидывает куртку, закрывает салон и седлает мотоцикл. Настроение будто сразу приподнимается. Удивительно, особенно для человека, чья жизнь превратилась в серое месиво уже больше года назад. Джисон застёгивает шлем и трогается с места. Вечер прохладный, прям как он любит. Джисон катит по знакомым дорогам, напевая под нос какую-то знакомую мелодию. Сильно не разгоняется, позволяет себе почувствовать плавность мотоцикла. Джисону кажется, что жизнь вокруг него идёт, и лишь он один стоит на месте. Его собственная жизнь давно превратилась в череду бессонных ночей, эскизов, побегов, воспоминаний, сожалений и страданий по упущенному времени. Человеку свойственно фиксироваться на травме, свойственно делать её смыслом своей жизни, даже если он сам этого не понимает. Человеку свойственно убегать от реальности, если он не чувствует в ней безопасности. В воспоминаниях всё привычно и знакомо. Тепло, веселье, любовь и боль. Всё уже пережито, всё узнано наперёд. Уже не страшно переживать один и тот же момент снова и снова, потому что ты знаешь, что будет дальше. А дальше будет жизнь. Немного сломленная, искалеченная, но жизнь. Такая, какая есть. Когда он паркуется недалеко от кофейни, то замечает странный трепет в груди. Обычно такое бывает лишь тогда, когда он гонит на байке по пустой трассе со свистящим в ушах ветром. Вроде он даже испытывает некоторое волнение перед тем, как зайти внутрь. Для Джисона многое давно стало однообразным. Его жизнь превратилась в сплошной комок нервов, из которого никак не получалось выбраться. Он перестал доверять, перестал привязываться к людям, перестал верить в лучшее. Сейчас он лишь пытается пустить жизнь на самотёк и разбираться с проблемами по мере их поступления. Пытается снова научиться чувствовать как раньше. И может у него даже получится. Джисон, если честно, к людям привязывается сильно. Крепко и надолго, вляпывается, как жвачка в волосы. Он знает, что это глупо — девяносто девять процентов, что уйдёшь потом с разбитой душой, проверено на собственном опыте — но, почему-то, не может иначе. Ему важно чувствовать человека эмоционально, важно понимать его, слушать и говорить. Хотя он совсем не похож на человека с глубоким внутренним миром, на дне его омута темнота, и там водятся самые страшные черти. И не только черти. Колокольчики звенят над головой, когда он входит в пустое заведение. Свет всё ещё горит, но за столами ни единого посетителя. Только бариста протирает стойку и вмиг поднимает на него голову. Джисон видит, как на его лице расползается улыбка. — Привет, — выдыхает Минхо. — Привет, — Джисон поджимает губы. — Мой напарник уже ушёл, я сказал ему, что сам приберусь, — он протирает столешницу ещё раз и откладывает тряпку в сторону. — Что ты будешь? — Американо. Желательно со льдом, — парень тянется в карман за банковской картой, но Минхо тут же его останавливает: — Не нужно. Это за счёт заведения, — он легонько улыбается опешившему Джисону и отходит к кофемашине. — Я хочу заплатить, это твоя работа в конце концов, — настаивает Хан. Минхо качает головой, пока из аппарата выходит пар и раздаётся шипение. — А я хочу угостить тебя. К тому же, я уже закрыл кассу, так что засунь свою карту обратно в штаны, — он поворачивается, складывая руки на груди, пока кофе льётся в два стаканчика. — Ладно-ладно, как скажешь, драгоценность, — Джисон показательно засовывает карту в карман и показывает пустые руки. Минхо усмехается, и ему это нравится. — Ты когда-нибудь перестанешь использовать это глупое прозвище? — парень отворачивается обратно к кофемашине, отходит немного дальше и продолжает свои махинации со стаканчиками, скрывая всё спиной, будто готовит по какому-то секретному рецепту. Джисон опирается локтями о стойку у кассы. — У меня имя есть. — А что, тебе не нравится? — Хан показательно поднимает бровь, хоть Минхо этого и не видит. — Можем придумать что-нибудь поинтереснее. — Например? — Ли склоняет голову набок, соглашаясь на игру. Детский сад, ясельная группа, ей богу. — Детка? — Нет. — Куколка? — Отврат. — Котёнок? — В зоофилы подался? Секундная пауза. Пока Хан не успел сморозить ещё какую-нибудь глупость, Минхо поворачивается, ставит перед ним два стаканчика с кофе и улыбаясь приторно, совсем по-кошачьи произносит: — Лучше зови меня просто Минхо. — Какая скукота, — Джисон хмурится и надувает губы. Ну настоящий пятилетка, что с него взять. Ли снимает с себя фартук вместе с бейджем и оставляет его на вешалке. Тихонько шагает к входной двери и переворачивает табличку, чтобы всем была видна надпись «закрыто». Джисон тем временем отпивает немного кофе, смотря на него поверх стаканчика. Точно взглядом сканирует с головы до пят, проходится по линии талии, по бёдрам, в слегка мешковатых бежевых брюках, по изящным изгибам рук. И жалеет, что не может рассмотреть это тело ещё детальнее. — Кстати, у нас вроде должен был быть разговор про кинки, помнишь? — вспоминает вдруг Хан, когда Минхо возвращается и берёт в руки свой стаканчик. Джисон понятия не имеет, что он налил себе. — Тебе как нравится: нежно или грубо? — Замолчи свой рот, Джисон, — парень не выглядит обиженным или смущённым. Его тоже забавляет эта своеобразная игра. — Заставь его замолчать, — Хан вздёргивает одну бровь. Минхо театрально закатывает глаза. Из него вышел бы хороший актёр. — Как предсказуемо, — он делает глоток, не отрывая от глаз Джисона взгляд, который так и норовит скользнуть к губам. Минхо нагло соврёт сам себе, если скажет, что не думал о поцелуях. Каждый чёртов раз, как он вспоминает последний проведённый вместе вечер, внутри у него всё переворачивается. Он смущается от собственных слов, таких слащавых, но тёплых: «твоё море» — прозвучавших в его голове. Поцеловать Джисона хочется ужасно. Последние дни ему случалось довольствоваться лишь несчастными переписками, что совершенно шло вразрез с представлениями Минхо об их дальнейшем общении. Теперь, когда они снова встретились вживую, он понятия не имеет, как стоит себя вести. Что стоит говорить? Как нужно смотреть? Приемлем ли игривый тон? Или лучше показать, что ему совершенно плевать? Джисон его поцелует, или Минхо нужно сделать это самому? Все эти вопросы разом обрываются в его голове, когда Хан припадает к стакану и идёт в сторону одного из столов. Он садится на белое сидение и закидывает ногу на ногу. — Ну, как последние дни? — спрашивает Джисон, как ни в чём не бывало. Минхо в свою очередь садится напротив, немного ёрзая — неужели он единственный, кому не хватает физического контакта? — Неплохо. В основном я был занят написанием диплома. Защита не за горами, пора бы уже заканчивать с ним маяться, — он пожимает плечами. — Тяжело? — Должно быть нет, просто мои преподы и научрук хер клали на этот диплом. Как и я в принципе. Это Чанбин вон дрочется с ним реально, ему нужно, а я даже по профессии работать не собираюсь, — парень передёргивает плечами. — А зачем учишься тогда? — Ну… потому что надо. Куда я без образования? — Минхо хлопает глазами и сводит брови, будто это самая логичная вещь на свете, и как её вообще можно не знать. — Без образования, на основе которого ты даже не собираешься работать? Ну даже не знаю, — Хан усмехается и отводит глаза в сторону. — Ой-ой-ой. Сам-то на последнем курсе бросил. Мог бы и доучиться, — Минхо корчит рожицу, но смеха со стороны это почему-то не вызывает. — Я отчислился из-за работы, говорил ведь, — терпеливо повторяет Джисон. И тон этот немного холодный, дающий по затуманенной голове. Минхо даже выпрямляется, точно его ударили указкой по спине, и снова хлопает глазами. — Мне нравилась моя специальность. Относительно. Но в итоге я выбрал татуировки. Такова жизнь — иногда приходится делать выбор. Атмосфера вмиг становится слегка напряжённой. Минхо отпивает кофе. До него доходит, что они с Джисоном, наверное, ещё не настолько близки, чтобы говорить о вещах, которые волнуют их сердце. Бывает тяжело открыться даже самым близким людям, а они… пока непонятно кто они друг другу. Но одно Минхо знает точно — он доверяет Джисону, даже больше, чем того хотелось бы его рациональному мозгу. Джисон не плохой, Джисон его не обидит. Джисон его понимает, с ним не страшно быть таким, каким хочется быть. И кажется, будто он действительно готов опуститься на самое дно морской глубины, чтобы лично познакомиться со всеми демонами, обитающими в душе Минхо. Он никогда не встречал таких людей. Минхо не самый хороший человек. Как и Джисон. И они оба это прекрасно понимают. Но темнота внутри друг друга совершенно их не пугает. — На самом деле… Я учусь, потому что родители сказали, — Ли пожимает плечами и прячет нос за стаканчиком, будто стыдится. Во взгляде Джисона ни капли укора. Минхо ставит стаканчик на стол и водит пальцем по крышке, не поднимая глаз на парня. — По их мнению, человек без высшего образования — никто. Обязательно нужно иметь диплом, чтобы, если кто-то спросил, показать им эту тупую книжечку. — Для тебя так важно их мнение? — Сейчас уже нет, но раньше было. Думаю, так у всех детей, растущих в консервативных семьях, — обычно говорить об этом с другими людьми неприятно, но сейчас Минхо чувствует себя в своей тарелке. — Им трудно что-то объяснить, они никогда даже не пытались понять того, что я им показывал. Всегда, когда что-то шло не так, как хотели они, происходили скандалы. Наверное, если бы они узнали, как я живу сейчас, то отреклись бы от меня, — он усмехается, но на самом деле не смешно совсем. Это грустно и больно, когда даже самые близкие люди боятся осуждения со стороны окружающих и не принимают тебя таким, каким ты хочешь быть. — Всё время, пока я с ними жил, казалось, что я какой-то бракованный... Ему вдруг становится тяжело говорить дальше. Он не говорил настолько откровенно даже с Чанбином и теперь не понимает, почему вообще решился посвятить в свои переживания Джисона. Как бы ему ни хотелось отделаться от чужого мнения — не получается. Постоянно кажется, что его осудят со стороны, и это ужасно мешает жить. Минхо чувствует себя загнанным в клетку. Но рядом с Джисоном всё меняется. Он не чувствует осуждения, страха, боли. Джисон будто самое настоящее воплощение свободы, о которой Минхо так давно мечтал. Может, поэтому его так сильно к нему тянет. — Мне жаль, — тихо произносит Хан. — Невозможно угодить всем, но всегда найдутся люди, которые примут тебя любым. Так что никакой ты не бракованный. — Спасибо, — говорит Ли одними губами и легонько улыбается. Они сидят в тишине какое-то время, допивая свой кофе. За окнами медленно темнеет, и освещение в кафе кажется всё более ярким. Джисон постукивает по столу стаканчиком с остатками льда и смотрит, как те перекатываются за прозрачным пластиком. — Идём, — Джисон поднимается на ноги. Минхо взметает голову. Как? Уже? Он надеялся, что они посидят чуть подольше. — Я отвезу тебя домой. — Мы… могли бы чуть задержаться? — с некой неловкостью в голосе предлагает Ли, но тоже поднимается на ноги. Хан выбрасывает оба пустых стаканчика в мусорное ведро и встаёт напротив, сунув руки в карманы джинсов. — Торопиться всё равно некуда и… — Я почти не спал прошлую ночь, — вклинивается парень. Если быть до конца честным, почти не спал он последние три ночи подряд. — Думаю, ещё немного, и я начну вырубаться на ходу. Сейчас меня не спасёт даже самый бодрящий айс-американо, — он поджимает губы. Минхо понимающе кивает. Они стоят друг напротив друга какое-то время. Ли перебирает пальцами подол своей футболки, думая, стоит оно того или нет. — Тогда… — начинает он и подходит ближе. Джисон смотрит неотрывно за каждым его движением. Минхо в его глазах такой чистый и невинный, маленький игривый котёнок, которого рука не поднимается обидеть. И эти глубокие глаза завораживают его каждый чёртов раз. Джисону нельзя привязываться к людям. Но что если нити сами опутывают его и тянут ближе к человеку? Минхо выдыхает, оказываясь в паре десятков сантиметров от чужого лица. Он чуть приподнимается, прикрывает глаза и аккуратно касается Джисоновых губ своими. Целует мимолётно и мягко, даже сам не успевает насладиться, как отстраняется и продолжает: — Спасибо за то, что нашёл время. — Для тебя у меня всегда есть время, — Джисон немного склоняет голову набок и теперь тянется сам. Целует чуть глубже, большим пальцем слегка поглаживает линию челюсти. И Минхо натурально тает в этот момент. Его лёгкие перестают нормально функционировать, а в желудке трепещет странное нечто, от которого хочется смеяться. Он улыбается, когда Хан отстраняется, и дышит неровно, желая взять больше, но Джисон вовремя от него отходит и направляется к двери. Минхо прихватывает джинсовку, выключает свет в заведении и идёт следом. Он закрывает кафе и кидает ключи в карман. На улице заметно стемнело. Джисон опирается спиной о стену, достаёт из кармана пачку чапмана, зажигалку и, зажав сигарету губами, быстро подкуривает. Дым не такой едкий, Минхо даже не морщится. Кажется, на запах отдаёт чем-то сладким. Хан облизывает губы и затягивается посильнее, осматриваясь по сторонам. — Хочешь? — спрашивает Джисон, показывая на сигарету. Ли качает головой из стороны в сторону. — Я никогда не курил. И не хочу особо, — он прижимается поясницей к перилам небольшого крыльца. Джисон смотрит сначала на Минхо и легонько улыбается, но совсем скоро эта улыбка сходит на нет. Он замечает странное копошение за спиной у парня. Там за углом мелькает чья-то фигура, и, кажется, даже не одна. Внутренне Хан напрягается и делает очередную затяжку. В голове мигом проносится рой мыслей: кто это может быть, неужели это клан, они успели вычислить, где работает Минхо и теперь держат его под прицелом? Из мыслей его вырывает настороженный голос: — Что там? — Минхо оборачивается, но никого не замечает. Джисон моргает часто-часто и делает вид, что ничего не видел. — Показалось, наверное. Всё окей, — Хан выкуривает лишь половину сигареты, стирает тлеющий кончик об стену и кидает недокуренные остатки в карман куртки. — Пошли, — он хватает Минхо за руку и тянет за собой. Тот, едва не подавившейся воздухом от неожиданности, расплывается в улыбке и покорно шагает за Джисоном к мотоциклу. Рабочий день в кои-то веки завершается на хорошей ноте.