Иниян

Часы медленно отбивают минуту за минутой. Тик-так. Тик-так. Этот, кажется, невыносимо громкий звук разносится по всему кабинету. Просторное помещение с большим дубовым столом и парой картин неизвестных художников, купленных чисто для виду, ощущается меньше обычного. Мужчина сидит за столом, опершись локтями о лакированную поверхность, подпирает ладонями лоб, будто мучается болями. Однако никаких недомоганий у него нет. Он поднимает голову, опирается подбородком на замок из пальцев и смотрит в стену напротив. Его мысли вновь заняты одним и тем же человеком. Только его интересует далеко не то, как этот человек себя чувствует или что сейчас делает. Ему нужно знать, что этот человек собирается делать теперь, когда выхода у него практически нет, когда он понимает, что находится в тупике, и клан наступает ему на пятки во главе с Ким Сынмином, нервное состояние которого ему удалось знатно пошатнуть за последние полтора года. Хотя это, вероятно, взаимно, что безумно радует. Подданные в доме, которые видят Сынмина чаще остальных, наверняка думают, что он помешанный. Зацикленный на одной неосуществимой идее, повернувшийся на одном человеке, которым ему жизненно необходимо обладать. Не из-за сильной любви и не из-за жгучей ненависти. А из-за страха, в котором сам Сынмин никогда себе не признается. Всё, что он испытывает, когда вспоминает о чёртовом Хан Джисоне, так это необъяснимую потребность выжечь ему глаза на виду у толпы людей. Поставить его на место, убрать занозу, которая лезет всё глубже под кожу и уже достаёт до мяса. Хан Джисон — неугодная вошь. Мелкая тварь, которая портит остальную картину идеального мироздания. По законам мира Сынмина он не имеет права существовать как отдельная личность. Что уж там, никто не имеет на это права, кроме самого Сынмина. Мир большой, необъятный, но сейчас для Кима он заканчивается границами Инчхона, а человечество состоит лишь из двух кланов и десятка подчинённых мужчине людей. Сундук самозащиты, где всё действует лишь по правилам, установленным Господином Ким Сынмином. Мир, где над всеми можно обрести превосходство, где лучше него нет никого более. Идеальный мир, подчиняющийся лишь одному человеку. И никто не имеет права идти против воли своего Господина. Иначе можно навлечь на себя беду. Хан Джисон должен Сынмину кругленькую сумму за украденные наркотики. По словам одного из членов клана, он украл часть предпоследней партии, в разгрузке которой участвовал, продал, а деньги забрал себе. Но Сынмина, если честно, это совершенно не волнует. Долг — лишь красивый предлог для поимки сукиного сына. Потому что предлог должен быть всегда. Нельзя ведь ловить и убивать людей лишь по собственной прихоти. Лишь потому что тебе кажется, что они сделали что-то не так. Общество считает, что это как минимум неэтично. Сынмину глубоко плевать, что на самом деле считает общество, но если бы он попытался объяснить истинную причину даже тем людям, которые на него работают, они бы не поняли. Гениев никто никогда не понимает. Сынмин считает себя гением в своём роде. Стоит быть честным: поначалу он не собирался убивать Хана. Ему лишь нужно было вернуть его в клан, наказать за непослушание и привязать к себе, точно посадить на поводок. Нужно было показать всем остальным, чего им будет стоить попытка уйти, отвернуться от Сынмина, выбрать что-то кроме клана и работы на своего Господина. Хан Джисон должен был стать устрашающим примером для всех остальных, показать, что, если человек попытается уйти по своей воле, если не подчинится приказам и правилам, ему же будет хуже. Но идёт время, — бесконечно ценное время — а ничего не меняется. Джисон всё ещё на свободе. Авторитет Кима в глазах обоих кланов падает. «Если один ушёл, значит и мы можем. Не настолько этот Ким страшный, чего его бояться». Один проступок — и люди тут же поймают тебя за хвост. Нащупают слабое место и будут давить туда до потери пульса. Мало ли тех, кто захочет поступить по примеру Джисона. Мало ли тех, кто надумает однажды предать Кима, уйти от него или что-нибудь украсть? Вероятно, больше, чем можно себе представить… Джисон всё ещё на свободе. И это нужно менять. Он поднимается из-за стола, разглаживая брюки на бёдрах. Сегодня он не в костюме — сменил его на обычные хлопковые брюки и белую футболку, заправленную за пояс. Обычно в представлении людей те, кто способны пойти на убийство — или когда-либо его совершали — носят грязную тёмную одежду или выглядят как отсидевшие. Ким другого мнения. Человек, который имеет такую власть, как он, должен выглядеть соответственно. Каблук стучит по паркету, мужчина обходит комнату по периметру. Рассматривает картину, до которой ему нет никакого дела, суёт руки в карманы брюк, проводит пальцем по чёрной кожаной обивке дивана. Прислушивается. Тик-так. Тик-так. Тишина. Изо рта вырывается тяжёлый вздох. Хёнджин давно с ним не связывался — понимает он в какой-то момент. Обычно новости от него приходят минимум раз в неделю, а теперь ни слуху, ни духу. Сынмин щурится, сам того не подозревая. Когда твоя профессия — глава преступных группировок в Корее, нужно быть предельно осторожным. За столько лет Ким научился вымерять каждый свой шаг и тщательно отбирать людей. Ему всегда нужны были хорошие работники, стойкие, хитрые, те, кому нечего терять. Хан Джисон вместе с Хван Хёнджином в своё время был кладезем того, чего Сынмину так не хватало в клане. Ещё чуть-чуть и он был готов сделать Хана главным, отдать клан на его попечение — лидерские качества, холодный и строгий характер, внутренний стержень — его было не подкупить и не сломить. Разумеется, Сынмин не доверял ему полностью, но Джисон лучше, чем кто-либо справлялся со своими обязанностями. Такого человека нельзя было потерять. Так Сынмин думал раньше. Теперь же ему кажется, что Хана нужно было пристрелить, как бешеного пса ещё тогда, когда в голову начали прокрадываться первые опасения. Хван занял место главного уже давно и без лишних вопросов. Принял это как данность, как то, чего невозможно избежать. Правильное решение. И пусть он хороший главарь, пусть он держит банду и имеет авторитет, доверия со стороны Господина Кима он не получает. Никто не получает. Даже те люди, которые на него работают, охраняют, живут с ним в одном доме. «Никому нельзя доверять. Ни на кого нельзя положиться» это вечная мантра Ким Сынмина, от повторения которой из раза в раз становится спокойнее. Он — единственный, кто знает, как правильно поступать. Он — единственный, кому можно верить. Хёнджин же нужен Сынмину исключительно для работы. Человек, который имеет влияние над всем кланом байкеров, — хороший сотрудник. Он полностью отдаётся своей работе, что и требуется Киму. Эта мысль вызывает на губах лёгкую ухмылку. Внутри ничего не дрогает. Чтобы Хван хорошо работал, не думая ни о чём другом, в своё время пришлось неплохо так постараться. Лучший работник тот, кого ничего не отвлекает. Ни обычная работа, ни друзья, ни семья. А чтобы они не отвлекали, человеку нужно либо избавиться от этих балластов самостоятельно, либо нужно, чтобы кто-то в этом помог. Сынмин, довольный собой, вспоминает мертвецки бледное лицо Хёнджина. Он до сих пор помнит единственную уступку, на которую пошёл. Эту уступку зовут Ли Феликс. Может, мало кто себе представляет, какой информацией на самом деле обладает Господин Ким о своих подопечных, но им же лучше. Сынмин знает о Ли Феликсе чуть больше, чем стоило бы, но это лишь играет ему на руку. Близкие люди — отличные рычаги давления. Хёнджин ведь прекрасно знает, что может случиться с Феликсом, если сам он вдруг решится пойти против своего Господина… Какие же люди жалкие, думает он, подходя к большому белому зеркалу в рост. Сломать их — проще простого. Достаточно убить кого-то из близких, лишить их денег, жилья или будущего, и всё — капут. Люди очень ранимые существа, трепетные части живой природы. Сынмина это смешит. Среди остальных он чувствует себя как муравьед в муравейнике. Нескрываемое превосходство. Он смотрит на своё отражение. Руки в карманах, стройное тело с ровной осанкой, длинная изящная шея и ни одного проблеска эмоций. Выражение его лица холодное, нечитаемое. Поначалу может показаться, что он чем-то недоволен, но на самом же деле Ким Сынмин просто ничего не чувствует. Ему незнакомы такие понятия как счастье или печаль, страх или боль. Мужчина тянет уголки губ к ушам, собирая губы в широчайшую улыбку, которая без постоянных тренировок выглядит до ужаса наигранно. Мысленно он переносится в старшую школу. Он перед зеркалом в своей комнате. Рядом наклеены вырезки из фильмов и журналов. На них люди изображают различные эмоции. Грусть — Сынмин опускает уголки губ, сводит брови, подбородок дрожит. Счастье — глаза прищурены, брови опущены, губы в улыбке. Ужас — рот буквой «о», глаза широко раскрыты, брови подняты. Он тренировался каждый день, пытался добиться того, чтобы люди не смогли отличить его фальшивые эмоции от настоящих человеческих, которых сам он никогда не испытывал. Тогда это казалось невыносимо важным — быть частью общества. Быть таким же как все. Не выделяться. Сейчас стало плевать. Сынмин больше не натягивает фальшивых улыбок, не изображает страха. Теперь он не считает отсутствие чувств своим минусом — для него это особенность. То, что отличает его от других. Его превосходство. Он не испытывает жалости и боли, не зависим от счастья и радости. Он не такой как другие люди и это лучше всего. Потому что, пока он не мыслит и не чувствует, как обычный человек, его не сломить. Натянутая улыбка стирается с лица. Всё, на что он сейчас способен — гнев, ненависть, желание мести. И это ли не прекрасно? Не быть подверженным глупым чувствам, разрушающим человека. Не об этом ли мечтает каждый на Земле? Ким поворачивается обратно к столу. Взгляд его цепляется за лежащий на краю пистолет. Огнестрел HK USP, германский, девятого калибра. Идеален для постоянного использования. Счастливый пистолет Сынмина, который он безустанно хранит в ящике своего стола. «Можно дать ещё немного времени. Припугнуть его самого или его мальчишку» — размышляет мужчина. «Быть может тогда он одумается». Но… Хан Джисона не вернуть — он понимает это ясно где-то в глубине души. Сколько бы он ни пытался, этот человек не войдёт в ряды клана вновь. И в конце концов останется только один выход — казнь. Но какого рода будет эта казнь, ему ещё предстоит решить. Сынмин подходит к столу, берёт пистолет и рассматривает его с разных сторон. Вздыхает. Пора менять тактику.

///

Гул университета больше не тревожит. На первом этаже совсем немного людей, преподаватель одобрил правки, а Чанбин принёс ему кофе не из сраного автомата, а прямиком из кофейни напротив университета. Минхо довольно попивает свой малиновый капучино и строчит уже вторую страницу за последние полтора часа. На самом деле написанием диплома он мог бы заниматься и дома, как делают все нормальные люди, но здесь рядом научрук, с которым можно сразу же посоветоваться, Чанбин, который сам постоянно выбирается из дома учиться, и рабочая атмосфера, которая просто не позволяет Минхо мять булки. Чанбин, сидящий в кресле напротив, громко вздыхает и потягивается, разминая руки и спину. Минхо даже внимания на него не обращает — неотрывно смотрит в экран ноутбука и, закусив щёку, что-то печатает. Это удивляет. У Минхо не было такого рвения к учёбе за всё время обучения в университете. Хотя, может ему просто осточертел этот диплом, и чем быстрее он его напишет — тем лучше. И всё же, от пристального взгляда Чанбина не ускользают те редкие моменты, когда Ли отвлекается на телефон. Ох уж этот злосчастный кусок железа, который из раза в раз заставляет друга улыбаться глупо-глупо и мигом печатать что-нибудь в ответ. Минхо, к слову, и сам знает, что каждая его улыбка, посланная профилю Джисона в инстаграме, глупая-глупая. Потому что сердце его точно такое же: быстро бьющееся, непослушное, неугомонное. Оно заходится с новой силой от каждого чёртова сообщения и не даёт покоя своему хозяину. А Минхо понять не может, почему это вообще с ним происходит. Он знает — влюблённость для дураков. От неё тотально срывает крышу. Один человек вытесняет все остальные мысли, занимает пространство в голове и сердце, делая тебя одержимым. И руки трясутся от любого контакта, и сердце бьётся чаще, и в желудке всё переворачивается, стоит вам только соприкоснуться взглядами. Минхо с Джисоном соприкасался не только взглядами, поэтому эта очевидная влюблённость, разрастающаяся внутри него, должна была уже перекрыть ему дыхательные пути, как инородная опухоль, и задушить к чёртовой матери. Он знает — влюбляться нельзя. Нельзя было. Ведь это обязательно плохо закончится. По крайней мере так было все последние разы. С кем бы Минхо ни встречался, в кого бы ни влюблялся, все либо пытались изменить его, либо изменялись сами. Становились холодными, безучастными, бездушными пластиковыми созданиями. И это больно — когда человек, которому ты был готов отдать часть своего сердца, говорит, что ты больше ему не интересен. Или ещё хуже — не говорит, а просто уходит. Молча. Минхо такое ненавидит. Он пережил достаточно херовых отношений, чтобы больше не хотеть влюбляться. Но теперь… всё получилось как-то само собой. Он даже не уверен, что может контролировать то, что чувствует рядом с Джисоном. Но ведь так всегда, верно? Мы не выбираем, в кого влюбляться. Ни по внешности, ни по характеру, ни по взаимности. Влюблённость глупая. Влюблённость вечная. Она будет существовать, покуда будет жить человечество. Люди будут влюбляться друг в друга, страдать и радоваться. А когда влюблённость перерастёт в любовь, они будут любить. Долго-долго и нежно-нежно. Кто-то — всего пару суток; кто-то — до конца своих дней. И только когда мироздание рухнет, исчезнет влюблённость, а вместе с ней и любовь. А пока что каждый из нас в праве влюбляться. Безрассудно или осознанно, быстро или медленно, надолго или на пару дней. Каждый в праве испытывать чувства к другому человеку вне зависимости от того, что это за человек. И Минхо не исключение. Поэтому, когда приходит новое сообщение, он тут же берёт в руки телефон, игнорируя прищур Чанбина. øne: Я скоро буду Минхо закусывает губу, совершенно забывая о том, что вообще-то пишет диплом. — Чему ты там лыбишься? Уже второй час подряд, — недовольно басит Со и наклоняется ближе, будто старается заглянуть в экран чужого телефона. lee_m: Собираюсь — Да неважно, — Минхо откладывает телефон, тянет воздух через зубы и втягивает шею в плечи. — Ну что, ты закончил? — Нет ещё, нужно будет сходить в библиотеку. К тому же Минджу просила ей помочь, — кажется, Чанбин вообще из университета не вылезает. Домой приезжает только поесть и поспать. Вообще, так оно и есть. Практически. Минхо понимающе кивает. Повисает тишина, во время которой вновь раздаётся лишь стук по клавишам. Вдруг Чанбин опирается локтями о колени и спрашивает: — Ты всё ещё общаешься с этим Хан Джисоном? Ли силится, чтобы не закатить глаза. Передёргивает плечами, не отрываясь от ноутбука. Глаза почти стеклянные, на лице ни одной лишней эмоции. — С какой целью интересуешься? — он уже привык к тому, что Чанбин — та ещё ищейка. Выведает всё, что ему нужно. Но Минхо не собирается так просто сдаваться. Не из вредности — ему просто не хочется, чтобы в их с Джисоном отношения лез кто-то другой. — Ну-у, я… — тянет друг, но не успевает договорить. Только Минхо вонзает в него свой взгляд, как у самого за спиной появляется ещё одно знакомое личико. — Чонин! — восклицает Со, и лицо его тут же светлеет. Минхо мигом оборачивается, тянет уголки губ вверх и тоже приветствует Яна. — Привет, ребят. У вас тут свободно? — он показывает на единственное пустующее кресло за столом. — Конечно, садись, — Чанбин приветливо отодвигает кресло, и Чонин присаживается, кладя сумку себе на колени. — Пары закончились? — Ага, я как раз собирался идти дописывать курсовую в библиотеку, но вот, увидел вас, — он улыбается совершенно невинно. Как дети улыбаются сладостям и собаки своему хозяину. Минхо возвращается к своему телефону. Чонин кидает на него несколько быстрых взглядов. Это неприятно и даже больно — понимать, что человек, в которого ты влюблён, не чувствует того же в ответ. Знать, что тебя воспринимают как хорошего друга или младшего брата, и благодарить, что тебя не считают обузой. Минхо всё понимает, и Чонин знает это. О его чувствах сложно не догадаться. Хотя Минхо старательно делает вид, что ничего не замечает. Благо, это не делает юному кровоточащему сердцу Чонина ещё больнее — лишь приземляет, позволяет не потеряться в реальности, не питать ложных надежд. За это, наверное, стоит сказать спасибо. Минхо красивый. Невозможно красивый. И, если честно, Чонин не понимает, почему на него не оборачивается каждый студент в универе. На Минхо ведь просто невозможно не смотреть. Однако он привлекает Чонина не только внешне. Минхо для него важен. Он тот, о ком хочется заботится и от кого эту заботу хочется получать. Его хочется осыпать подарками и комплиментами, заставлять его улыбаться, осторожно держать за руку и целовать в уголок губ. Рядом с Минхо, таким смелым, статным, строгим Чонин наверняка выглядит как рыбёшка около касатки. Маленький и неприметный. Минхо, конечно, только кажется таким важным. Чонин знает, что в душе он очень мягкий и нежный, что с ним нельзя грубо (хотя сам он нередко плюётся ядом на других людей). А также Чонин знает, что у него нет ни единого шанса с Минхо. И с этим приходится мириться ежедневно. — Ну так… — начинает Ян, осматривая друзей, и машинально лезет в сумку за ноутбуком. øne: Я подъехал — Я пошёл, — Минхо перебивает его тут же, как читает сообщение. Чонин хлопает глазами, открывает и закрывает рот, забыв, что собирался сказать. Минхо быстро поднимается на ноги, захлопывает ноутбук и небрежно пихает его в рюкзак. — Уже?! — восклицает Чанбин, наблюдая за его поспешными сборами. — Ты собирался ещё три страницы написать. — Дома допишу, — он машет рукой, мол «отстань, не до этого». — Всё, пока ребят, — кидает на прощание и быстрым шагом удаляется по коридору. Всё его тело точно мелкими разрядами пронзает, настолько, что Минхо буквально готов бежать вприпрыжку к выходу из университета. — Чего это с ним… — бурчит себе под нос Чанбин. Чонин неотрывно смотрит в спину уходящего парня и поджимает губы. Розоватые волосы лезут в глаза — он смахивает их кончиками пальцев. Взгляд отрывается от чужой спины только тогда, когда та скрывается за углом. Вот и всё. Даже парой слов не перемолвились… — Вот дурак, он конспекты забыл, — цокает Чанбин, собирая в кучу листы из блок-тетради. Ян тут же приходит в себя. — Давай я догоню его и отдам, — предлагает он, а глаза в этот момент светятся ярко-ярко. — Да ладно, я сам домой унесу… — Мне не сложно, — Чонин тут же подрывается, выхватывает у друга из рук конспекты и улыбается широко. — Я догоню. Со растерянно наблюдает, как тот пускается вдогонку за Минхо — только пятки сверкают. Волосы развеваются, как и листы в руке, парень едва не поскальзывается на повороте. Чанбин хмыкает и возвращается к экрану своего ноутбука. Ох уж эти влюблённые сердца. Минхо тем временем толкает дверь главного входа и быстро сбегает по мраморной лестнице. Прямо напротив университета стоит тёмно-серебристая BMW, о капот которой опирается никто иной как Хан Джисон. Он поднимает солнцезащитные очки, зачёсывая ими чёрные волосы, и улыбается так, словно видит рассвет после столетней ночи. Внутри грудной клетки скребётся зверёк, рвущийся к своему хозяину. И Минхо несётся к Джисону, не смотря по сторонам. Рюкзак бьётся об спину и яркий свет слепит глаза. Ли перебегает дорогу и почти с разбегу впечатывает своё тело в чужое. Джисон ловит его, обхватывает руками за талию и прижимает к себе. — Я соскучился, — почти шепчет Минхо куда-то в плечо. Джисон поглаживает его по спине через рубашку в тонкую голубую полоску. — Я тоже, — признаётся тот, и на душе вдруг становится легче. Они стоят так с пару секунд. Затем Минхо отлипает, обвивает руками шею Хана и, чуть щурясь от солнца, щебечет: — Сегодня на машине. — Забрал с ремонта, — кивает Джисон и похлопывает одной рукой по капоту. Хорошо, что Минхо не знает причину, по которой машину вообще пришлось несколько дней назад пригнать к Чану в мастерскую. — Думал, с ней будет удобнее, — он взглядом указывает на рюкзак, который болтается у Минхо на одном плече. — О да, мой ноутбук ну о-очень тяжёлый, — усмехается Ли и машинально облизывает губы. — Ну откуда ж я знаю, что ты там таскаешь с собой в университет. Вдруг кирпичи какие-нибудь, — театрально отмазывается Джисон. Минхо испускает короткий смешок. — Хватит уже болтать, — он шепчет почти в самые губы, а затем прикасается к ним своими. Пальцы сами собой вплетаются в волосы Джисона и чуть оттягивают. В ушах отдаётся эхо от тихих причмокиваний. Джисон целует его аккуратно, почти трепетно, но при этом глубоко и чувственно. Видно, что тоже соскучился. А Минхо времени не теряет — льнёт ближе и голову наклоняет, проникая чуть глубже. Кажется, он вот-вот потеряет голову. Массивная дверь вдруг открывается, и на мраморное крыльцо выбегает Чонин. Поправляет свои розовые волосы, ища глазами Минхо. Долго, правда, искать не приходится. Он видит Минхо, целующимся с другим парнем у какой-то дорогой машины. Его лицо даже кажется немного знакомым, но Чонин не обращает на это внимания. Он смотрит на чужие руки, так собственнически обвивающие талию Минхо, смотрит, с каким пылом сам Минхо целует черноволосого незнакомца. И сердце его вываливается из грудной клетки, вдруг став непригодным. Чонин всегда знал, что у них ничего не получится. Лишь тешил себя маленькими надеждами на лучшее. Что он однажды повзрослеет, что станет достойным Минхо, и тогда его обязательно заметят. Но теперь всё это летит на пол и бьётся на тысячи осколков, подобно нежному хрусталю. Дыхание Чонина на миг замирает. Кажется, будто в грудь вонзают острый кинжал и вырывают сердце. Внутри вмиг становится пусто. Его глаза не наполняются слезами. Он не задаётся вопросами «почему» и «что это за парень». Лишь разворачивается на ватных ногах, сжимая в руке стопку конспектов, и заходит обратно в университет. Он прижимается спиной к холодной двери, прикрывает глаза. Под веками всё ещё пляшет картинка чужого поцелуя. Чонин зажмуривается, старается прогнать этот образ и взять себя в руки. Он глубоко вдыхает, пытаясь расправить лёгкие, но дышать почему-то всё так же тяжело. Так вот как ощущается неразделённая любовь, думает он. И в следующий момент направляется обратно к Чанбину. Он кидает конспекты на стол и падает в кресло. Со поднимает на него удивлённый взгляд. — Почему не отдал? — спрашивает. — Не успел, — отмахивается Чонин и достаёт свой ноутбук из сумки, стараясь вести себя как ни в чём не бывало. — Всё в порядке? — всё-таки настороженно интересуется друг. Чонин натягивает на губы одну из своих успокаивающих улыбок и светит ей прямо в лицо Чанбину. — Да, всё окей, — затем открывает ноутбук. — Давай вернёмся к работе. Чанбин несколько раз растерянно моргает, кивает и, бросив ещё несколько подозрительных взглядов на непривычно хмурое выражение лица Чонина, возвращается к диплому. Довольный Минхо тем временем, не задумываясь, что прямо сейчас сумел покромсать влюблённое юношеское сердце на части, садится в машину и кидает рюкзак на заднее сидение. Устраивается поудобнее, пристёгивается и ощущает себя как дома. Он больше не боится что-то испортить или замарать, больше не думает о том, как непривычно сидеть в столь дорогой машине. Джисон привычно занимает место водителя, парой лёгких движений заводит двигатель и трогается с места. — Куда едем? — спрашивает Минхо, обращая внимание на расслабленный профиль Джисона. Он не может заставить себя не смотреть: на линию челюсти, на аккуратный скат носа, на сосредоточенные тёмные омуты глаз. Одна рука умело держит рулевое колесо, вторая покоится на бедре и лишь изредка касается руля. Каждое движение Джисона уверенное, безошибочное. Он точно знает, что делает и куда двигается. Как же красиво он ведёт машину, думает Минхо. — Сегодня на площади будет фестиваль китайской культуры, — Джисон выруливает на главную дорогу. — Обычно там весело и симпатично. — Снова будем есть фаст-фуд? — Ли вздёргивает бровь. Не то чтобы он сильно возмущён, для него любое времяпрепровождение с Джисоном — радость. — Я уж думал ты повезёшь меня в какой-то ресторан. — Рестораны — это скучно, — хмыкает Джисон. — А фаст-фуд — вредно! — Уличная еда это не фаст-фуд. — А что это? — Минхо спорит по-детски. Ему абсолютно всё равно, куда ехать с Джисоном, его просто забавляют эти невинные поддразнивания. — Уличная еда — это уличная еда, понятно же, — он жестикулирует свободной рукой, не отрываясь от дороги. — Нет, ну если ты не хочешь, я могу просто отвезти тебя домой. — Ладно-ладно, едем на китайский фестиваль, уговорил, — Минхо показательно закатывает глаза и пытается подавить улыбку. — Вот и отлично. Минхо, если честно, понятия не имеет, что между ними происходит. Да он и не хочет знать. Ему достаточно просто быть рядом с Джисоном, просто быть влюблённым в него и чувствовать нечто подобное в ответ. Может, эти переписки и редкие встречи не совсем то, чего он ждал, когда давал Хану второй шанс, но они как минимум успокаивают его душу и вызывают улыбку. Иногда он ловит себя на мысли, что ему хотелось бы большего. Хотелось бы быть с Джисоном чаще, хотелось бы говорить с ним откровенно на множество тем, гулять по ночам, приходить в гости, узнавать его лучше, глубже, чувствовать больше, в сердце, в лёгких, чувствовать Джисона везде… Но, может, для этого слишком рано. Может, Минхо просто многого требует. У него давно не было отношений. Хороших и прочных отношений — ещё дольше. За свои двадцать один год он успел повидать разных людей: скупых и щедрых, открытых и закрытых, добрых и не очень. Но Джисон по какой-то причине отличается от них всех. Сколько бы Минхо ни пытался пробраться ему под кожу — не получается. И сколько бы времени ни прошло, Джисон остаётся для Минхо большой и сложной загадкой. Хотя сам, кажется, с каждым разом открывается ему всё сильнее — не может сдержаться. Если бы не страх, что от него снова отвернутся, что снова используют, наверное, Минхо уже давно бы отдался Хану целиком и полностью. Не потому что он нетерпеливый или легкодоступный — потому что так хочет его неугомонное сердце. Минхо неотрывно смотрит за рукой Джисона, так бездельно лежащей на бедре. В голову закрадываются шальные мысли. Чуть позже он определённо получит за это по шапке, но сейчас ему так хорошо и легко, что он решает «была ни была» и тянется, чтобы обхватить пальцами запястье Джисона. — Что? — спрашивает тот немного растерянно, когда чувствует чужое прикосновение, но вопрос исчезает сам собой. Минхо перекладывает его ладонь к себе на бедро и чуть поджимает губы, чтобы не улыбнуться игриво. Джисон переводит слегка вопросительный взгляд на собственную ладонь. — Смотри на дорогу, — отвлекает его Минхо. Хан тут же спохватывается, крепче вцепляется в руль и укладывает вторую руку поудобнее. Минхо чувствует, как краснеют его уши, когда ладонь Джисона скользит чуть выше по ткани брюк и втирает круги большим пальцем. Он вдыхает, надеясь, что не выказывает своего судорожного дыхания — от какого-то простого прикосновения! — и достаёт телефон. Он делает несколько фотографий ладони, сжимающей его бедро, так, чтобы было видно коробку передач и замысловатые линии татуировок, выглядывающие из-под рукава кожаной куртки. Смотрится эффектно, ничего не скажешь. На свой страх и риск, закусив нижнюю губу, Минхо закидывает одну из фотографий в историю инстаграма и гасит экран. Сердце отбивает чечётку по рёбрам, но внутри разливается какая-то неописуемая эйфория. Будто ему снова двенадцать и какой-то незнакомый мальчик делает ему комплимент. Вскоре Джисон паркуется недалеко от площади. Машина теряется среди сотни других. Парни выходят на улицу. Издалека слышится странная, но приятная музыка, тянет чем-то душистым. Сразу с парковки виднеется часть площади с большой аркой, обвитой цветами по столбам и выложенной сверху черепицей. Когда они проходят чуть дальше, перед ними открывается вся красота фестиваля: десятки людей, различные лавки с китайскими сувенирами, иероглифы, рябящие в глазах и, конечно, запах уличной китайской еды. Минхо с интересом глядит по сторонам. Он китайской культурой никогда сильно не интересовался, для него всё это в новинку. Джисон же будто не испытывает никакого удивления, кладёт ладонь Минхо между лопаток и подталкивает вперёд. Они идут вдоль узких улочек. Со всех сторон слышится китайский говор вперемешку с корейским. Если поднять голову, можно увидеть огромное количество ниток, на которых развешаны китайские фонарики, украшенные по ободкам традиционными узорами. Фонарики эти тянутся по всей длине улицы между лавками. С одной стороны продают китайские сладости, с другой плакаты и сувениры, чуть дальше стоит лавка с китайскими костюмами. Ощущение, будто действительно попал в Китай. Минхо идёт за Джисоном, всматривается в лица людей — наверняка многие китайцы, скучающие по родине, приходят сюда — и в товары лавочников. Чем дальше они продвигаются, тем гуще становится толпа. Откуда-то из центра площади слышится традиционная китайская музыка. Минхо стопорится у лавки с украшениями: там прелестно сверкают различные кольца, браслеты, ожерелья. Он подходит чуть ближе, чтобы рассмотреть гравировку иероглифами, в которых ничего не смыслит. На стенде с цепочками и бусами невольно замечает тонкую чёрную ниточку с круглым чёрно-белым кулоном. Щурится. Этот значок что-то ему напоминает. Однако не успевает он подумать, что именно, когда чувствует сомкнутые пальцы на своём запястье. Поначалу сердце уходит в пятки, но, когда он поворачивается, и видит перед собой Джисона, страх отступает. — Не отставай — потеряешься, — говорит он заботливо, и Минхо кивает. Хан незаметно переплетает их пальцы и встаёт на носочки, чтобы взглянуть над головами людей. Минхо впервые замечает, что Джисон не такой уж высокий, каким казался всё это время — едва ли выше его самого. Хан вдруг восклицает что-то невнятное и, не успевает Минхо спросить, что он увидел, как его уже тащат через толпу. Когда мир из сборища цветастых одежд наконец превращается во что-то адекватное, Минхо понимает, что они пришли к лавкам с едой. Вот откуда всё это время доносился этот сладко-пряный запах! Ли смотрит по сторонам на кипящие и шипящие посудины, и желудок его тут же отзывается сварливым урчанием. — Что ты будешь? — спрашивает Джисон над самым ухом. У Минхо глаза разбегаются. — Я ничего из этого не пробовал, так что выбирай сам. — Никогда не ел китайскую еду? — Хан искренне удивляется. — Вот такой вот я, — Минхо хихикает, пожимая плечами. — Хорошо, тогда… — он ещё раз пробегает взглядом по еде и обращается уже к мужчине, стоящему за лавкой. — Можно нам два баоцзы с курицей и грибами. — Советую вам ещё попробовать юми бан в качестве закуски, — говорит добродушный мужчина с явным китайским акцентом. Джисон с улыбкой качает головой: — Спасибо, думаю, это будет лишним, — мужчина называет цену, и Джисон лезет в карман за деньгами, в тот момент, когда Минхо спохватывается и достаёт из кармана брюк наличку. — Вот, держите, — он протягивает деньги мужчине. Джисон в свою очередь мягко отталкивает его руку и смотрит с неким осуждением. — Это что? — спрашивает. — Деньги. Ты в прошлые разы платил. В этот – плачу я, — объясняет Ли. Хан отрицательно качает головой. — Ничего подобного. Убери, — он отдаёт свои деньги мужчине и тот, поглядывая на спорящих парней, медленно принимает купюры, будто сомневается. — Но… — Никаких но. Я позвал тебя сюда, значит, я плачу. — Джисон говорит твёрдо. Будто его оскорбило поведение Минхо. — К тому же, ты бедный студент, а я работаю. — Я тоже работаю! — перечит Минхо, но наличку обратно в карман убирает. — Да, не на полную ставку, — Джисон слегка склоняет голову, как бы говоря «счёт один-ноль» и забирает из рук мужчины два шарика, завёрнутые в крафтовую бумагу. — Спасибо. Идём, — говорит он Минхо и отдаёт ему один шарик. Джисон вновь ведёт его через толпу, расталкивает людей. Минхо замечает, что музыка с каждым шагом становится всё громче, различает в ней звуки флейты, струн и необычные отзвуки барабанов. Они пробираются чуть ближе к эпицентру событий, всё также держась за руки, и, когда останавливаются, Минхо наконец видит, для чего здесь все столпились. Посреди большого круга людей танцует группа девушек, одетых в традиционные бело-розовые китайские костюмы с головными уборами, украшенными большими красными хризантемами. В руках у них огромные веера в цвет костюмов, которыми они размахивают, делая танец ещё эффектнее. — Нравится? — спрашивает Джисон, раскрывая крафтовую упаковку и откусывая немного от своего баоцзы. Минхо с горящими глазами поворачивается к нему. — Да. Они такие грациозные, — вздыхает он. Джисон тихонько посмеивается. Ему и самому иногда нравится посмотреть на такое, хотя в обычной жизни его привлекают немного другие стили танцев. Джисону китайская культура довольно близка. Его дедушка долгое время работал в Китае, а когда приезжал в гости, рассказывал всякие истории оттуда. Он говорил, что китайцы — одни из мудрейших людей на планете и очень их уважал. Дедушка научил его читать простые иероглифы, научил, как сказать «здравствуйте», «меня зовут» и «не подскажите, как пройти». Дедушка показывал ему фотографии китайских дворцов, рассказывал про древних правителей и философов, а по вечерам читал мифы о драконах и легенды о великом Пангу. Однажды он привёз Джисону подарок — небольшой клинок с выгравированными на нём иероглифами. «Они означают «храбрый путник». Пусть он всегда будет для тебя напоминанием не отворачиваться от себя. Жизнь сложная, но ты должен уметь постоять за себя и своих близких. Слушай своё сердце, Джисон. Иди дорогой добра, даже если она будет тяжёлой», вот, что сказал ему дедушка в тот день. Джисон много плакал, когда он умер. Но любовь к китайской культуре, посаженная в его сердце малым зерном, продолжила расти. Сейчас, наблюдая за танцующими девушками, он вспоминает о своём дедушке. И крепче сжимает ладонь Минхо в своей. Всё правильно. Он следует своему сердцу. Они досматривают танец с веерами, доедают баоцзы и выходят из толпы, когда та наконец начинает рассасываться. Минхо, захотев сладкого, настойчиво покупает сам себе танг хулу и делится ими с Джисоном по причине «один всё не съем». После фруктов руки у Минхо липкие, поэтому он отправляется на поиски салфеток, убеждая Джисона, что он не маленький и не потеряется. Сам Джисон, пока ждёт, подходит к лавке с книгами. В большинстве своём они на китайском языке, с минималистичными обложками и мягкими переплётами. Он берёт в руки какую-то незнакомую книгу и начинает листать. Минхо появляется практически из неоткуда, протирая руки салфеткой. Глаза его вновь горят, он едва ли не подпрыгивает на месте, как нетерпеливый щенок. Хватает Джисона за руку и выпаливает: — Пошли скорее, там драконы! Хан успевает только закрыть книгу и положить её обратно на прилавок, как его с силой тянут в сторону центра площади. Минхо останавливается, запыхавшись, только в десяти метрах от вновь сгустившихся людей. Извиняясь, они подбираются ближе. — Вот, смотри, — он тычет пальцем. Кажется, ещё чуть-чуть и он начнёт восторженно хлопать в ладоши. Под весёлую китайскую музыку люди несут больших драконов: красного и зелёного — а изо рта у них струятся ленты, точно существа дышат огнём. Над головами всё ещё протянуты прочные нити с горящими китайскими фонариками. На темнеющем вечернем небе всё это выглядит ещё более сказочным. — Красивые, правда? — спрашивает Минхо, не отрывая взгляд от кружащихся по площади драконов — пускай и ненастоящих. Джисон поворачивается, смотрит на его профиль. Заворожённый взгляд, чуть приоткрытые вишнёвые губы, наверняка сладкие от карамели, небольшой кошачий носик с родинкой. Минхо выглядит настолько очаровательно, что хочется кричать. — Да. Красивые, — отвечает Джисон. Он почти уверен, что Минхо его не слышит из-за музыки и криков людей. Все начинают хлопать, и Ли подхватывает всеобщий ритм. Джисон усмехается, обнимая парня за плечи и прижимая к себе. Сейчас он чувствует себя спокойнее, чем за все последние полтора года вместе взятые. Когда фестиваль начинает подходить к концу, а люди начинают разъезжаться, Минхо и Джисон тоже следуют на парковку. Ли заламывает пальцы всю дорогу до машины и будто лихорадочно о чём-то думает. Он выглядит несколько неспокойным, когда садится на пассажирское сидение, и Джисон замечает это, закрывая за собой дверь. — Ты чего? — он беспокойно осматривает Минхо снизу-вверх. Тот нервно прыскает, улыбается и качает головой. — Да ничего, — он отмахивается и обнимает себя руками. — Поехали? Джисон смотрит настороженно, но машину всё-таки заводит. Поездка до дома Минхо не занимает много времени, что странно — они ожидали час-пик. Парень заворачивает во дворы, смотря по сторонам, и останавливается параллельно другим машинам. Глушит мотор, хотя сам не понимает, зачем, и поворачивается к Минхо. Тишина с каждым разом становится всё напряжённее. Минхо поджимает губы, смотрит на свои руки и выходить, кажется, не собирается. Джисон ни черта не понимает, честное слово. Он только собирается с мыслями, чтобы вновь спросить у Минхо, что не так, когда тот вдруг приподнимается на сидении, оборачивается и ловко перелезает на задние сидение машины. Хан глупо хлопает глазами. — Иди сюда, — тихо говорит Минхо, прячась в тени салона. Уши его чуть краснеют, как у несчастного девственника, и он всей душой надеется, что Джисон этого не заметит. Хан отодвигает оба кресла ближе к панели, чтобы сзади было больше места и перебирается к Минхо. Садится от него по правую сторону. Ли заглядывает ему в лицо, а затем губы его растягиваются в игривой улыбке. Он рывком перебирается к Джисону на колени, едва ли не стукнувшись затылком о крышу машины — Хан успевает подставить ладонь и пригнуть его голову. — Аккуратнее, — шипит Джисон, но Минхо его возмущения, кажется, только смешат. Он поудобнее устраивается на чужих бёдрах и берёт лицо парня в свои руки. Джисон понимает его без слов, обхватывая ладонями за бока и притягивая ближе. Минхо целует его быстро и горячо. Сминает своими губами чужие, проникает языком в жаркий рот. Прижимается торсом к телу Джисона, пытается быть ещё ближе, хотя ближе уже некуда. Он чувствует тёплые руки, скользящие по лопаткам, по пояснице и останавливающиеся на ягодицах. Минхо вплетает свои руки в волосы Джисона и целует-целует-целует. И ему до ужаса хорошо ото всех этих прикосновений, от этой близости, от поцелуев, от рук Джисона на его теле. Джисон не отстаёт. Он прикрывает глаза, целует в ответ с таким же пылом, с такой же страстью, и сжимает в ладонях чужие ягодицы. Минхо сдавленно выдыхает в поцелуй. Джисон мажет губами по скуле, спускается ниже, к шее, заставляя Минхо поднять голову и открыть больше пространства для поцелуев. Руки его опускаются Хану на плечи и чуть сдавливают. Ему так плохо и хорошо одновременно, что он не знает, притянуть Джисона или оттолкнуть. В конечном счёте он не делает ничего, позволяя парню исследовать собственную шею, оставляя на ней влажные следы от поцелуев. Этот момент горячий и интимный. Они одни в тёмном салоне машины, целуют и трогают друг друга так, как не делали никогда прежде. Момент первой близости, когда Минхо полностью отдаётся Джисону, а Джисон принимает всего Минхо. Когда одни демоны сталкиваются с другими и образуют консенсус, дополняют друг друга. Внутренние демоны. Они ведь есть в каждом из нас, правда? Святых людей не бывает — если мы не говорим об Иисусе, конечно, но это лишь формальность. Минхо о своих демонах знает. Он закрывает их в клетке, боясь выпустить наружу, показать другим. Потому что люди не видят в нём плохого, люди думают, что он милый порядочный мальчик со своими заскоками и временами пакостным характером. Но омут с чертями в нём гораздо глубже и темнее. Минхо никому не даёт туда пройти. Потому что никто не поймёт и каждый осудит. Люди будут бояться его демонов, будут отворачиваться, будут говорить, что всё, что он делает, идя у этих внутренних демонов на поводу, неправильно, грязно, мерзко. И лишь одному человеку Минхо готов открыться. Этот человек прямо сейчас обнимает его и целует где-то в районе ключиц, заставляя давление в брюках заметно усилиться. Внутренние демоны. У Джисона их столько, что нет сил сдержать. Они вырываются наружу каждый чёртов раз, как он оказывается в опасности, как приезжает в Бездну, говорит с неприятными ему людьми или начинает с кем-то спорить. Джисон ненавидит споры, ненавидит говорить на эмоциях, совсем не соображая. Потому что тогда все эти твари из его души вырываются наружу и кусают других людей. Они делают людям больно, а потом возвращаются и ранят Джисона. Он понятия не имеет, как с ними ужиться. Столько сил нужно, чтобы этих демонов присмирить. Но сейчас, когда Минхо так близко, когда он принимает Джисона таким, какой он есть, с его плохими и хорошими сторонами, со всеми его адекватными и не очень мыслями, внутри почему-то становится тише. Демоны больше не вырываются наружу. Будто чувствуют, что их приняли, полюбили. Не сам Джисон, но Минхо. Минхо не боится того, что таится в глубине его души. Минхо принимает это как данность. Они целуются ещё долго. Страстно исследуют рты друг друга, отдаваясь горячим касаниям и сбитому дыханию. Это безумие — иначе не назвать — продолжается ровно до того момента, пока Джисон не чувствует чужие руки на своём ремне. Пальцы Минхо судорожно нащупывают пряжку и пытаются выдернуть из неё часть ремня. Хан спохватывается в нужный момент, разрывая поцелуй и чуть отодвигая от себя Минхо. — Погоди, — говорит он. Ли смотрит с непониманием. — Что-то не так? — он заметно пытается отдышаться. — Как минимум то, что мы в машине, — усмехается Джисон. — Разве это проблема? — Минхо тянется за новым поцелуем, но его тут же останавливают. — Да, драгоценность, это проблема. Мы не станем делать ничего в моей машине. — По каким таким причинам? — Во-первых, я не хочу отвалить кучу денег за чистку салона. А во-вторых, что самое главное, у нас ничего нет, — после этих слов Минхо кидает недоверчивый взгляд на бардачок. — Туда даже не смотри, там только документы на машину, — Джисон слышит разочарованный вздох. Он ловит пальцами подбородок парня и заставляет взглянуть себе в глаза. — Хей, посмотри на меня. Не торопись, хорошо? — Минхо поджимает губы. — Всему своё время. — Какой-то ты слишком правильный для грозного байкера с тёмным прошлым, Хан Джисон, — Ли усмехается, смотря на него из-под ресниц. — Будем считать, что я — исключение из правил, — Джисон усмехается в ответ и оставляет у парня на носу лёгкий поцелуй. — А теперь слезай, иначе мы никогда отсюда не выберемся. Минхо слезает с его колен и совсем скоро оказывается стоящим у двери машины с рюкзаком на плече. Он обнимает Джисона напоследок, и тот обещает, что они увидятся совсем скоро. Минхо это обещание принимает. Они прощаются, и Джисон совсем по-родительски, ждёт, пока Ли зайдёт в подъезд, одаривает его последним взглядом перед тем, как тяжёлая дверь закроется, и идёт обратно в машину. Тёмно-серебристая BMW уезжает, не оставляя после себя и следа, а Минхо тем временем поднимается в квартиру в неземном расположении духа. Прикосновения Джисона всё ещё горят под одеждой, а губы саднит от поцелуев, но ему это чертовски нравится. Однако, когда он с улыбкой заходит домой, разувается и плюхается на диван в комнате рядом с Чанбином, вся былая радость улетучивается. Друг смотрит на него с некоторым презрением и даже гневом. Минхо тут же напрягается. — Что-то не так? — спрашивает он, косясь на Чанбина. — Твоя история в инстаграме — это рука Джисона, так ведь? — в голосе друга ни нотки сочувствия или понимания. Это режет по сердцу. — Даже если так, что с того? — Минхо всеми силами пытается сгладить ситуацию и садится прямо. Чанбин поворачивается к нему корпусом и складывает руки на груди. — Я спрашиваю прямо: он это или нет, — он повышает тон. — Да, он, — Минхо делает в ответ то же самое. Всю радость и лёгкость, царившую в голове, как рукой снимает. — Какая-то проблема? — Какого хрена, Минхо? Ты говорил, что не влюбился! Что вы почти перестали общаться, — кажется, ещё чуть-чуть и Чанбин подорвётся на ноги, чтобы орать стоя. Минхо устало прикрывает глаза и потирает лоб. Опять двадцать пять. — И что теперь? Он строчит тебе миленькие сообщения, катает на машине и зажимает по углам, а ты только рад? — Ты не понимаешь, — Минхо старается спокойно его перебить, чтобы объяснить ситуацию. Но Чанбин видимо успел себе надумать с три короба и теперь не может остановиться выливать на Минхо все эти надуманные помои. — Я не понимаю? Кажется, это ты не понимаешь. Я уже говорил, что Хан Джисон опасен. О-па-сен, — чеканит Со. — Хрен знает, что он там творит в свободное время от своих каракуль на теле. И ведь он тебе об этом никогда не расскажет, ты же понимаешь? Даже, блять, если ты будешь под угрозой смерти — не расскажет. Он будет только свою жопу спасать, а на тебя хер забьёт в первую очередь. Таким людям нельзя доверять. — Ты не знаешь, какой он человек! — Минхо повышает голос. — А ты знаешь?! Что ты знаешь о нём, кроме места работы и того, что он ездит на мотоцикле? Может кого-то из его близких друзей? Родственников? Какие-нибудь хобби, любимую музыку, фильмы? Хоть что-нибудь, в чём ты можешь быть реально уверен, м? — Чанбин перечисляет всё это, загибая пальцы. Минхо часто моргает и теряется, не зная, что ответить. Он вроде знает Джисона. Конечно, знает. Джисон ведь доверяет ему. Просто Минхо сам не интересовался такими мелочами. Да и знакомы они не так долго. Он узнает обо всём этом попозже, верно? Чанбин замечает его ступор и сам делает из этого выводы. — Вот и ответ на вопрос. Ни черта ты о нём не знаешь. Потому что он не доверяет тебе и никогда ничего о себе не расскажет. — Это неправда, — Минхо яростно качает головой. — Это правда, и ты сам это знаешь. Просто признавать не хочешь, потому что втрескался в него слепо, как пятилетка. — Замолчи! — Минхо закрывает уши ладонями. Кажется, ещё немного и из глаз брызнут слёзы. Джисон совсем не такой, как Чанбин говорит. Чанбин ничего о нём не знает. Он не знает Джисона так, как знает его Минхо. Джисон никогда не сделает ему больно, правда? Правда ведь? — Ты не для него, Минхо, пойми наконец, — Со успокаивается и качает головой. — Такие как ты не уживаются с такими, как Джисон. В конце концов ты ему надоешь, и он разобьёт тебе сердце. — Прекрати, ради Бога! — выкрикивает вдруг Минхо. Глаза щиплет, но он не даёт слезам пролиться. Это не грусть — это злость на Чанбина. На близкого друга, который даже не пытается встать на сторону Минхо, не пытается его понять. — Он не такой, ясно? Он не сделает мне больно! — Ты говоришь так, потому что влюблён… — устало бормочет Чанбин. — Нет. Я говорю так, потому что это правда, — Ли стоит на своём. В глазах сверкает огонь. — От того, что ты будешь поливать его дерьмом, ничего не изменится. Я уже устал постоянно плясать под чужую дудку, подстраиваться, делать так, как другим угодно. Я свою жизнь жить хочу! Так, как мне нравится и с тем, с кем мне нравится! И ты не имеешь права меня останавливать. — Права я может и не имею, но когда он всё-таки разобьёт тебе сердце, помяни мои слова и не приходи плакаться. Чанбин вновь скрещивает руки на груди и больше на Минхо не смотрит, как бы показывая, что разговор окончен. Минхо и не видит смысла его продолжать. Он лишь уходит в спальню, громко хлопая дверью, и валится на кровать, давая волю эмоциям.