Иниян

В пустой комнате ветрено Настоящее покрыто инеем Прошлое вспоминается метрами Каждая деталь связана с твоим именем В. Хмелевцев.

Три дня. Ровно столько проходит с их последнего разговора. И ровно столько же Минхо почти не вылезает из постели. Он изредка выходит на кухню, чтобы восполнить запасы малинового чая, захватить пару конфет, а затем возвращается обратно в своё логово из одеял и подушек, которое искренне считает самой непреступной крепостью в мире. И вот теперь он всё так же лежит в постели, натянув одеяло до самого носа, и листает ленты социальных сетей, чтобы отвлечься. Чанбин ничего не говорит и не спрашивает. Только встречает и провожает взглядом. Видно, что волнуется, но из гордости не решается начать разговор первым. Всё-таки та перепалка между ними оставила после себя большой след. Сейчас, правда, Минхо не особо хочет разговаривать. Он знает, что Чанбин оказался прав, но не хочет признавать этого вслух. Знает, что ему вновь придётся выслушивать тонну помоев о человеке, по которому его молодое влюблённое сердце всё ещё обливается кровью, как бы он ни пытался раны в нём залатать. Всё, чего ему сейчас хочется так это тёплых объятий, большую кружку какао и какой-нибудь комедийный сериал. Но и этого он, к сожалению, получить не может. О Джисоне он, к слову, почти не думает. Вспоминает о нём только по утрам, когда заходит проверить сообщения, только за завтраком, когда пьёт кофе, ещё когда смотрит в окно и видит курящего соседа, всего лишь когда замечает татуировки у людей в тв-шоу, может, когда заказывает еду, когда бездумно бегает глазами по страницам книги, когда… Он обманывает сам себя. Джисон почти не выходит из его головы. Минхо видит его в каждой вещи, в каждой детали их квартиры, своей работы, даже своего телефона. Кажется, будто за это время всё Джисоном успело пропитаться. И от этого совсем не становится лучше. Даже наоборот. Минхо кажется, будто дыра в его груди разрастается с каждым днём всё сильнее. Но он старательно её игнорирует. «Суёшь свой нос, куда не просят!» «Это не твоё дело» «Езжай домой» Минхо лежит в постели, кутаясь в одеяло и стараясь уснуть ранним вечером, чтобы как можно меньше времени провести в реальности. Шторы задёрнуты, в комнате синеватые сумерки. Минхо переворачивается на другую сторону и тяжело вздыхает. Джисон ранил его своими словами. И слова эти не заслуживают прощения. Они звучат в голове Минхо камертоном и каждый раз давят на мозги. Но дело даже не столько в том, что именно он сказал, сколько в том, что Минхо услышал. Джисон не доверяет ему. И, может, никогда на самом деле не доверял. Может, Чанбин был прав, когда сказал, что Джисон опасен. Может, он и правда никогда не собирался делать Минхо частью своей жизни, пускать его глубже, посвящать во что-то важное. Минхо думает, что был лишь тряпичной игрушкой с оторванными глазами-пуговками в его руках и не видел чего-то настолько ясного, что могли увидеть все остальные. Минхо жмурится. Сжимает глаза до белых пятен в надежде, что те устанут, и он наконец заснёт. Но спать совсем не хочется. Сегодня ему вообще ничего не хочется. «Что ты знаешь о нём, кроме места работы и того, что он ездит на мотоцикле? Может кого-то из его близких друзей? Родственников? Какие-нибудь хобби, любимую музыку, фильмы? Хоть что-нибудь, в чём ты можешь быть реально уверен, м?» «Не нужна мне твоя помощь, ясно?!» «В конце концов ты ему надоешь, и он разобьёт тебе сердце» «Просто уходи» — Блять, — хнычет Минхо себе в ладони и перекатывается на спину. Он выплакал всё, что мог, ещё в самый первый день. Теперь же внутри он ощущает лишь прозрачную пустоту, которую нечем заполнить. Она наполняет его грудь как большая стеклянная пробка, занимает место. Он садится на кровати и смотрит на часы. Начало восьмого. «Права я может и не имею, но когда он всё-таки разобьёт тебе сердце, помяни мои слова и не приходи плакаться», — сказал тогда Чанбин. И Минхо прекрасно это запомнил. Но к другу он не идёт совершенно не поэтому. Ли знает: его примут в любом случае. Как бы сильно Чанбин на него ни обижался, как бы ни был недоволен, если Минхо плохо — он всегда поддержит. Но в этот раз проблема не в Чанбине, не в его обиде, а в том, что он не поймёт чувств Минхо, даже если сильно захочет. Он терпеть не может Джисона, поэтому никогда не посмотрит на него под другим углом. Он не даст Минхо выплакаться, а лишь разожжёт в нём огонь гнева, обиды и желания мести. Это не то, чего бы ему хотелось. Минхо, если честно, сам не понимает, чего бы ему хотелось. Он просто отчаянно ищет способ залатать эту дыру в груди, вытащить стеклянную пробку и дать ранам затянуться, но совершенно не знает, как это можно сделать. О чём говорить, если он даже толком не понимает, что чувствует? Минхо злится и ему грустно. Он хочет, чтобы Джисон заплатил за свои слова, но одновременно с этим не хочет его видеть. Он хочет написать ему, высказать всё, что может, накричать, но не хочет с ним разговаривать. Минхо запутался сам в себе, и весь этот снежный ком, навалившийся на него, теперь не даёт нормально дышать. Быть может, ему просто нужно отвлечься? Постараться вернуться в нормальную жизнь, которая была до чёртова Хан Джисона. Ведь последние три дня Ли только и делал, что сидел дома, как затворник, плакал, пил чай и копался в своей голове. Если Джисона больше рядом нет, значит, Минхо совершенно свободен. Может, даже куда свободнее, чем до встречи с ним. Минхо совершенно никто не нужен, он может делать всё, что захочет. Отныне он свободная птица. И больше никто не посмеет поймать его в свои сети. Он смотрит по сторонам, ищет на кровати телефон. В голову приходит гениальная идея. Точнее человек, который уж точно никогда не откажется от компании Минхо. И возможно даже сможет подарить ему всё то, чего теперь так яро не хватает.

///

NEON BLADE — MoonDeity

Два массивных мотоцикла останавливаются на парковке кафе-бара. Бездна встречает родные лица с распростёртыми объятиями. Хёнджин снимает шлем и слезает с байка, краем глаза наблюдая, как Феликс делает то же самое. День у них обоих был долгий, тяжёлый, и теперь не помешает расслабиться. По словам весьма недовольного Кима, совсем скоро будет новая поставка, а значит Хёнджин снова будет погружён в работу и переживания, в то время как Феликс будет сидеть дома большую часть времени и ждать его возвращения. Но пока что у них есть парочка более-менее свободных дней, которыми они хотят насладиться. Последние дни в клане как-то подозрительно спокойно. Никаких новостей относительно Хана, никаких доёбов, придирок и назначений от Господина Кима, никаких поставок, драк, разногласий. Всё тихо. И это даже настораживает. Каждый раз в подобное затишье Хёнджин начинает накручивать сам себя, искать второе дно, ждёт подвоха. Феликс просит его об этом не думать, обнимает и отвлекает. Феликс — самая большая драгоценность в жизни Хёнджина. Он его ни на что не променяет. Они улыбаются друг другу, пока идут до двери кафе-бара, рядом с которой стоит группа парней. Хёнджин смотрит на них мельком — лица знакомые, все они состоят в клане. Никто друг с другом не здоровается, Хван молча подходит к двери и уже цепляется за ручку, как слышит негромкий голос как раз кого-то из этих ребят: — Да после такого он будет обязан вернуться. — Ну хз, если честно. Если его мальчишку на прицеле держать, то может и получится, — вторит ему другой голос. Хёнджин замирает, прислушивается. — Ты чего? — спрашивает Феликс, стоящий у него за спиной, но тот ничего не отвечает. Лишь хмурится, пытаясь разобрать, о чём идёт разговор. — Бля, ну отпиздошили вы его знатно, конечно, — хохочет ещё один. Хван не выдерживает, подходит к группе парней, вклинивается в узкий круг, привлекая к себе внимание. Все взгляды тут же обращаются к нему. Следует несколько приветственных кивков под строгим Хёнджиновым взглядом на каждого из членов клана. Тот в ответ не здоровается, только сканирует каждого глазами, будто составляет анкету на сетчатке. — Ну, и кого там знатно отпиздошили? — спрашивает он, скрещивая руки на груди. Парни переглядываются между собой, а затем устремляются на Хвана. — Да-а… Хана тут недавно припугнули, чтобы он бегать перестал наконец, — улыбается какой-то брюнет. Лицо Хёнджина после этих слов становится более напряжённым и серьёзным. Улыбка медленно сходит с чужих губ. — Зачем? — Ну так… Юри сказал, что это полезнее будет, чем сидеть и ждать, пока он сам прибежит, — парень пожимает плечами. Феликс, стоящий позади Хёнджина, внимательно наблюдает за происходящим. Хван редко выказывает свои эмоции на людях, но Феликсу не составляет труда прочитать его всего по одним только напряжённым плечам и непроницаемому взгляду. Теперь же он ждёт момента, когда сможет посмотреть Хёнджину в лицо и удостовериться в мыслях, которые наполняют его черепную коробку прямо сейчас. — Этому Хану нужно показать, где его место. Да и Господин Ким будет доволен куда больше. Хёнджин пропускает большую часть этого словесного поноса между ушей. Ему плевать, что эти парни думают о Киме, ибо, очевидно, они нихера о нём не знают. Его волнует лишь одно имя, из-за которого челюсти сжимаются до треска зубов: Юри. Хёнджин вдыхает полной грудью и больше не слушает, что ему говорят. Разворачивается на пятках, игнорируя Феликса, и шагает в Бездну. Внутри точно изжога разрастается, желваки ходят под скулами, кулаки чешутся до ужаса. Он видит Юри, сидящего за одним из столов на мягком бордовом диване. Он разговаривает с кем-то и смеётся в открытую. Наслаждается жизнью. По извилинам Хёнджина в этот момент скользит столько мыслей, что ухватиться за какую-то одну не получается. Гнев высвобождает адреналин и берёт верх над всем телом. Теперь он контролирует Хёнджина. И тот шагает прямиком к Юри под пристальные взгляды со всех сторон. Кан обращает на него внимание в самый последний момент. Успевает лишь поднять голову, язвительно улыбнуться и проронить: — О, привет, Хёнджин, а я думал… — а дальше закатанные рукава старой чёрной толстовки и кулак в лицо. Посетители охают, слышится неразборчивый женский крик, но Хёнджина это не останавливает. Красная пелена застилает глаза. Он хватает Юри за грудки и встряхивает. Бьёт в нос, из которого тут же начинает хлестать кровь, марая чужие руки. Хёнджин стаскивает его на пол так, что тот едва не прикладывается головой об стену. Садится сверху, прижимая Кана к полу, и бьёт снова. Костяшки саднят, ударяются о чужие руки, стараются попасть по лицу, по голове, чтобы раскрасить, преподать урок, который запомнят надолго. Хёнджин выплёскивает всю грусть, всю обиду и злость, что до этого момента в нём копилась. А затем останавливается, нависает над самым лицом Юри и произносит холодно: — Ты забыл, где твоё место, сука? Юри ничего на это не отвечает. Только смотрит с явным испугом — такого от обычно сдержанного и рассудительного Хёнджина никто не ожидал. — Ты. Блять. Забыл. Кому. Подчиняешься? — Хёнджин выделяет каждое слово ударом. Люди стоят вокруг, скопившиеся, как стадо баранов. Феликс в самом центре, рядом с Юной, сложивший руки на груди. Он впервые за долгое время видит Хёнджина в такой ярости, склоняет голову на бок, но больше ничего не делает. Никто ничего не делает. Никто даже не пытается остановить Хёнджина. Юна осторожно склоняется над ухом Феликса и спрашивает: — Может, сделаем что-нибудь? Он же так убьёт его. Феликс качает головой. — Не убьёт. Он рассекает Юри бровь, разрывает кожу на щеке, попадает в глаз. Кровь продолжает без остановки течь из носа, марать одежду, затекает в рот. Юри отчаянно пытается что-то сказать, закрыться, увернуться, но все попытки оказываются тщетны. Всё, что ему остаётся — закрыть лицо руками и ждать. Вскоре Хёнджин останавливается. Он сжимает и разжимает онемевшие ладони — костяшки сбиты. Пальцы испачканы в крови — то ли в своей, то ли в чужой. Хёнджин тяжело вздыхает, вскидывает голову и осматривается по сторонам диким зверем. Кто-то из толпы тут же делает шаг назад. Феликс продолжает стоять непоколебимо — он не боится Хёнджина, лишь ждёт, когда тот придёт в себя. Хван поднимается на ноги, чуть шатаясь, пока адреналин в теле ослабевает. Отходит от Юри, пока тот начинает медленно садиться на полу и ощупывает собственное побитое лицо. Хёнджин поворачивается, чтобы сказать: — Учти, в следующий раз пощады не будет. И уходит через расступившуюся толпу. Люди медленно начинают расходиться по своим местам — смотреть тут больше не на что, представление закончилось. Юри еле как поднимается на ноги и бубнит что-то себе под нос. Юна тяжко вздыхает, проходя мимо. — Иди садись, сейчас достану аптечку, — бросает она Юри и плетётся в кладовую. — Спасибо, — хрипит тот в ответ и валится на диван, как мешок с цементом. Феликс прыскает себе под нос. Дверь за Хёнджином закрывается, и Ли идёт за ним следом, оставляя посетителей Бездны обсуждать произошедшее между собой. Йеджи спрыгивает с барного стула и подходит ближе. Короткая красная юбка и чёрная водолазка тут же привлекают внимание — к слову, не только одного Юри. Девушка встаёт напротив и смешливо осматривает пострадавшего с ног до головы. — Дай угадаю, это всё из-за твоего грандиозного дела, не так ли? — спрашивает она, а на губах играет злостная ухмылочка. Юри на неё старается не смотреть. Как минимум потому что подбитый глаз, почти заплывший синяком, начинает болеть сильнее. — Ты можешь не травить душу? — голос у него раздражённый, с ноткой отчаяния. — Что уж, даже позлорадствовать нельзя? Чем ты только думал, когда шёл на Хана, не оповестив об этом Хёнджина? — она изгибает брови и поправляет волосы. — Надеялся, что тебя за это по головке погладят? — Я хотел ускорить дело, — шипит Юри. Юна наконец возвращается с аптечкой, садится рядом и начинает медленно вытирать потемневшую кровь, которой ей едва ли не замарали пол. Опять. — Хёнджин абсолютно ничего не делает, чтобы вернуть этого ублюдка в клан или даже просто привести его к Сынмину. — Хёнджин прекрасно знает, что он делает, — вклинивается Юна и обеззараживает раны, игнорируя тихое «блять». — Он почти единственный из нас всех, на кого Ким полагается. — Мне кажется, что Сынмин вообще на голову двинутый, — Йеджи вздыхает. — Он никому не доверяет. — Да, но, если бы не Хёнджин, мы бы все давно уже были под подозрением или валялись где-нибудь в канаве с дыркой во лбу. Он прикрывает нас, даже если мы косячим, и сам за всё отдувается. Хёнджин знает Кима лучше нас, он долгое время был приближен к нему, так что мы не можем перечить тому, что он делает. Юри вздыхает. Он не соглашается, но и не отрицает этого. Он не считает Хёнджина хорошим лидером, не считает его тем, кто достоин звания главы клана и правой руки Сынмина, он слишком тряпка для такого, неужели не видно? Хван Хёнджин — эгоист, которому плевать на клан, он не делает ничего, чтобы заработать авторитет среди прочих кланов, ничего, что могло бы помочь им получать больше, подняться выше. Если бы Юри был на его месте, всё было бы по-другому. Но люди всё ещё слушаются Хвана. Люди всё ещё его боятся. Они видят в нём лидера, какого-то негласного спасителя, которому нужно едва ли не в ноги кланяться. И Юри больше ничего не остаётся, кроме как сидеть в чёртовой Бездне и ждать, пока Юна обработает ему лицо, там, где необходимо бы наложить швы. На парковке у Бездны тем временем сплошная глушь. Машины рядом проезжают редко — мало кто попадает на объездную дорогу, обычно это люди иногородние. Хёнджин сидит на цементном выступе кафе-бара прямо у витрины, прижимается спиной к стеклу, держа между губ сигарету, и поджигает. Всё в этот момент кажется таким нереальным. Машины и мотоциклы на парковке, темнеющее небо, свет, льющийся из окон, шум ветра. В голове одновременно пусто и полно. Он вдыхает сигаретный дым и не чувствует расслабления — раньше помогало. Руки всё ещё в крови, пальцы пачкают белую сигарету, костяшки побаливают, но боль эта приятная. Зачем он это сделал? Зачем избил Юри? Разве тот не правильно поступил? Он начал действовать, это именно то, чего и хотел Господин Ким. Но Хёнджин, почему-то, не считает это правильным. Когда он услышал, что Юри решился на что-то без его разрешения, у него почти снесло крышу. Это могло быть опасно для клана, могло сорвать все их планы. Что, если бы на них наткнулась полиция? Хан бы сошёл за жертву, а этих могли загрести, могли через них выйти на Бездну, а затем и на всех остальных… Хёнджин прикрывает глаза и вновь сжимает подрагивающие пальцы в кулаки. Он утрирует. Конечно же, он тревожно утрирует. Выдыхает дым через нос и поднимает лицо к небу, опираясь затылком о стекло. Феликс приходит минутой позже и садится рядом. Хёнджин всем своим телом чувствует его присутствие. Поворачивает к нему голову и делает ещё одну затяжку. Феликс смотрит в глаза без укора, даже без какого-то вопроса, будто полностью Хёнджина понимает. Хотя любого нормального человека такое неадекватное поведение должно было напугать. Не то чтобы Феликс ненормальный, он просто знает, что его Хёнджин никогда не ударит. Он никогда не сделает ему больно. — Легче? — спрашивает Ли, имея в виду не только сигарету, но и ситуацию в целом. — Наверное, — Хёнджин вновь смотрит на небо. Для звёзд ещё рано, но луна уже успела выйти из потёмков и теперь тускло освещает окрестности. — Ну и? Что это было? — парень двигается чуть ближе, забирает у Хвана из рук сигарету и подносит к своим губам. Курить одну сигарету на двоих — всегда нечто интимное. И они оба это чувствуют. — Нужно было показать Юри его место. Слишком уж он распетушился, — Хёнджин перенимает сигарету и делает затяжку поглубже. Стряхивает пепел к кроссовкам. — Да, но ты был в ярости, — Феликс выделяет последнее слово так, точно на что-то намекает. Хёнджин изгибает одну бровь — на большее его эмоциональной батарейки не хватает. — А говорил, что тебе похуй. — На кого? — На Джисона. Хван замирает. Что-то скребётся о рёбра раненной птицей. Зудит под кожей от этих слов. Он облизывает губы, стирая сигаретный привкус, затягивается снова. Выдыхает. Ощущение такое, будто его ужалили в самую болезненную точку, но понять, почему, он не может. Джисон для него никто. Да, когда-то они были друзьями. Лучшими друзьями. Они вместе учились, вместе начинали ездить на мотоциклах, соревновались друг с другом на банку пива, ходили в гости. Они были настолько близки, что доверяли друг другу самую тайную боль, самые сокровенные секреты. Но теперь этого нет. Прошло время, и Джисон больше не его лучший друг. Он больше не тот, кого Хёнджин хочет видеть рядом, не тот, кому он смог бы доверять. Хёнджин вовсе о нём не думает. Если бы Сынмину не приспичило Хана найти, Хёнджин бы никогда о нём и не вспомнил больше. Джисон бы навсегда остался в его памяти болезненным образом, другом, который убил сам себя. Но нет. Ким с каждым разом сильнее ворошит старые раны, напоминает, почему именно их с Джисоном дружба оборвалась, почему Хёнджин остался в клане и почему сейчас живёт так, как живёт. И это больно. Больнее, чем можно себе представить. — Что ты имеешь в виду? — переспрашивает парень, хотя прекрасно знает ответ. — Разве не поэтому ты избил Юри? За то, что он сделал то же самое с Джисоном, — Феликс передёргивает плечами и смотрит, как двигается под тонкой кожей кадык Хёнджина, когда он сглатывает горькую слюну. Что за бред? Хёнджину плевать на Джисона. Абсолютно. Не важно, что там с ним сделал Юри, даже если бы убил. Джисон для него никто и останется никем. То, что он сделал — не прощают. Поэтому сейчас, когда он слышит Феликса, ему хочется рассмеяться. Рассмеяться так громко, что пошатнётся мир, а затем упасть на колени и разрыдаться нахуй. — Я набил Юри ебало за самодеятельность, а не за Джисона, — шипит Хван. Феликс не спорит. Передёргивает плечами, забирает из рук сигарету и докуривает остатки до фильтра. Выдыхает дым через нос. — Как скажешь. Тон у него нейтральный, но Хёнджин почти уверен: Феликс думает иначе. Сейчас у него нет сил на переубеждение. Он лишь смотрит, как Ли выкидывает бычок и приминает его подошвой. А затем чувствует, как его руку с израненными костяшками накрывает чужая тёплая здоровая ладонь. Феликс переплетает их пальцы и тоже опирается затылком о стекло. Смотрит вверх. Совсем скоро на небе появятся звёзды.

///

lee_m: Привет, занят? Минхо пишет, стоя на кассе, чтобы оплатить бутылку вина. Красное полусладкое. Должно понравиться. Yang: Привет, сейчас нет, а что? lee_m: Можно к тебе прийти? Минутная пауза. Yang: Да, конечно Он кивает кассирше, как бы говоря «спасибо» и выходит из магазина. До общежития пятнадцать минут на автобусе. Минхо по счастливой случайности добирается за десять. Он здоровается со знакомой вахтёршей за столом, говорит, что пришёл к другу, и та пропускает его без лишних вопросов. Через пару минут он оказывается на нужном этаже и стоит перед дверью с маленькой металлической номерной плашкой. Стучит три раза. Коротко. Чонин открывает ему дверь и мягко, еле заметно улыбается, поправляя чёрные волосы. Минхо натягивает улыбку в ответ. — Ты перекрасился, — констатирует он. Чонин на это трогает свои волосы и отводит взгляд в сторону. — Да. Захотелось перемен, знаешь, — они стоят в повисшей тишине. Минхо невольно задумывается, с чего это такому стабильному человеку, как Чонин, вдруг хотеть перемен, но глубже не лезет. — Я принёс вино, — он лезет в бумажный пакет, достаёт оттуда бутылку и показательно трясёт. — Оу, — Чонин удивляется, — ну, я особо не пью, так что… думаю, это было зря. — Зато пью я, — Минхо пожимает плечами, будто ему совершенно без разницы, собирается ли Чонин пить вместе с ним. — Пустишь? — он кивает подбородком вглубь комнаты. Ян тут же отходит в сторону, пуская его за порог. — А чего ты так резко захотел прийти? — интересуется он, пока Минхо разувается и проходит в небольшую общую комнату, которая служит гостиной для всех жильцов. Планировка общежития у Чонина весьма странная, даже можно сказать элитная. Гостиная и две прилегающие к ней комнаты, — спальни — в которых живут по два человека. Кухня и ванная, правда, на этаже всё же общие. — Соскучился, — Ли отвечает совершенно без энтузиазма и плюхается на диван перед старым телевизором. Чонин осторожно садится рядом, одёргивая своё серое худи. — А где твои соседи? — Ушли на какую-то студенческую тусовку, — Чонин пожимает губами и шарит по дивану в поисках пульта. — Повезло. Вовремя я, — усмехается Минхо и достаёт из пакета бутылку вина. — Сходить за кружками или ты сам? — Давай я схожу, а ты пока выберешь что-нибудь посмотреть, — предлагает Ян и отдаёт Минхо пульт. Тот кивает. Ему, впрочем, совершенно всё равно, что они будут смотреть. Он пришёл сюда, чтобы хоть кто-то составил ему компанию и выловил из того болота, в которое он сам себя затянул. Минхо бездумно листает каналы, затем переходит на различные шоу на нетфликсе. Его ничего особо не привлекает, поэтому он нажимает на первый попавшийся фильм с красивой обложкой. Кажется, это что-то о подростковой любви. Классика. Этого ему как раз и не хватало — сопливый гетеро романчик с пятиминутными клипами под музыку и сексом на всех поверхностях мира. Вскоре Чонин возвращается с двумя кружками для чая, ставит их на стол, а Минхо вручает штопор. Тот в несколько движений открывает бутылку и разливает по полкружки каждому. Подминает под себя ноги и пялится на заставку фильма. — Что ты выбрал? — смотрит на него Чонин. — Я не помню название. Первое, что на глаза попалось, — Минхо делает большой глоток из кружки и не отрывает взгляда от экрана. Спустя пятнадцать минут фильма Минхо понимает, что выбрал он, очевидно, какую-то парашу. Это даже не мелодрама, под которую можно было бы поплакать — если бы слёзы остались. Поэтому он доливает себе ещё вина и почти перестаёт следить за сюжетом. Он думает о Чонине. О том самом Чонине, который, в отличие от Джисона, сидит так близко. О Чонине, который перекрасился, о Чонине, который осторожно сёрбает вино и пытается не кривиться от терпкого вкуса алкоголя, что Минхо неимоверно смешит. И ведь ему должно становиться тепло, верно? Нашёлся человек, который хочет провести с ним время, человек, с которым можно поговорить, тепло которого можно почувствовать, и оно не будет фальшью. Но Минхо не радостно и не грустно. Не тепло и не холодно. Ему никак. Всё, что сейчас его согревает — вино, струящееся по глотке и как-то слишком быстро дающее в голову. И правда, почему он не выбрал Чонина изначально? Ведь он такой хороший. Он поддерживающий, мягкий, нежный. Он дарил Минхо подарки, приносил ему кофе, старался провести с ним время, заботился и всегда отвечал на сообщения. Он никогда не грубил, всегда называл его красивым, восхищался и улыбался как самое настоящее солнышко. Чонин всегда был рядом, когда был нужен и не нужен. И теперь он тоже рядом. Так почему Минхо не может наконец выбрать его? У него ведь больше нет Джисона. Его ничего не останавливает. Он совершенно свободен. Джисон где-то там, один, разбирается со своими проблемами сам, как и хотел, и, наверное, о Минхо даже не вспоминает. Он живёт свою чёртову жизнь, гоняет на мотоцикле или машине, бьёт людям татуировки, курит время от времени и наслаждается. Он тоже свободен. Но совсем по-другому. А Минхо здесь. Дома у Чонина. Смотрит какой-то стрёмный подростковый фильм, от которого не то плакать, не то смеяться хочется, пьёт какое-то дешёвое вино и пытается забыть Джисона. Ну разве это не жалко? Разве Минхо не жалок? Какого чёрта он вообще так зациклился на человеке, который хуй на него клал? Сколько таких было до Джисона, и никто из них не ранил Минхо настолько сильно, хотя были ситуации и похуже, чем просто «уходи». Были скандалы, крики, пощёчины, были слёзы, оскорбления, хлопки дверей. Но ничего из этого Минхо не переживал с такой тяжестью. Теперь же ему кажется, что он вряд ли когда-то ещё захочет отношений. Он просто хочет залатать дыру, которую Джисон оставил рядом с его сердцем. Сквозит как-то слишком сильно. Аж органы мёрзнут. Нечего о нём думать больше, верно? Верно. Рядом есть Чонин, который готов полюбить Минхо таким, какой он есть. Не лучше ли быть с Чонином? С ним будет тепло, мягко и нежно. С ним будет спокойно. С ним будет хорошо… Фильм почти подходит к концу, когда Минхо допивает последнюю кружку вина — кружка Чонина всё ещё полная. На языке приятная терпкость, на щеках румянец. Минхо придвигается чуть ближе, переведя взгляд на Яна. Он смотрит долго, на стеклянные оленьи глазки, на прямой нос, худые щёки. Ничего общего с Джисоном. Абсолютно. Но оно и к лучшему, разве нет? Минхо переводит взгляд на губы и моргает пьяно. — Что? У меня что-то на лице? — спрашивает Чонин, когда замечает, как пристально Минхо на него смотрит. Тот мотает головой и придвигается ближе. Ладонь Чонина ложится ему на плечо. Минхо прикрывает глаза, продолжая приближаться к чужому лицу. От него наверняка пахнет алкоголем, но никого это не останавливает. Чонин моргает часто-часто, видя лицо Минхо настолько близко — всего в нескольких сантиметрах. Внутри него борются титаны. Он так долго мечтал хотя бы о чём-то похожем на поцелуй с Минхо. И сердце его трепещет прямо сейчас, когда он так близко, когда опаляет дыханием губы Чонина. Он тоже прикрывает глаза, чувствуя, как Минхо наклоняется над самыми губами. И вдруг в голове что-то щёлкает. Внутри моментально становится холодно, и тяжесть оседает на плечи. Приближающийся поцелуй уже не кажется таким желанным. Ян осторожно давит ладонью Минхо на грудь и сам отодвигается. Тот открывает глаза и смотрит непонимающе. Чонин сглатывает ком, подступивший к горлу. Его переполняют чувства настолько, что глаза вот-вот наполнятся слезами. — Что-то не так? — спрашивает Минхо. Мозг его в лёгком тумане от вина, но чувствует он себя абсолютно трезвым. Только ужасно хочется целоваться. — Минхо, я, кхм, — Чонин прочищает горло и смотрит по сторонам в поисках поддержки. — Прости, но я не могу так. — Как «так»? — Не могу целовать тебя, пока ты думаешь о ком-то другом. Сердце проваливается в желудок. Минхо облизывает губы, отворачивается и упирается локтями в колени. Он проводит ладонями по лицу, стараясь прийти в себя и осознать то, что услышал, но Чонин на этом не останавливается. — Я видел тебя с тем парнем на машине возле университета. Я видел, как ты целовал его и как был счастлив рядом с ним, — говорит Ян тихо. Фильм больше никто не смотрит. — И он так обнимал тебя… Не знаю, что между вами произошло, но… думаю, он очень влюблён в тебя. А ты в него… Поэтому… Прости, но я не хочу быть лишь заплаткой для тебя, хён, — он тщательно выбирает каждое слово, боясь ранить, и от этого сердце Минхо сжимается сильнее. Ли тяжело вздыхает, пряча лицо в ладонях. Чонин аккуратно кладёт руку ему между лопаток, старается поддержать. — Что бы там ни было, всё наладится, вот увидишь. Минхо шмыгает и качает головой. Изо рта вырывается нервный смешок. — Нет, не наладится. — Почему ты так думаешь? — Потому что я не нужен ему, вот и всё, — он не понимает, смеётся он или плачет. Слёзы текут по щекам вновь, но на губах играет улыбка. Кажется, Минхо действительно сходит с ума. И всё из-за чёртова Хан Джисона. — Он прям так и сказал? Минхо молчит какое-то время. Затем утирает слёзы тыльной стороной ладони и говорит: — Нет. Но он это и имел в виду. Он сказал мне уйти, сказал, чтобы я не лез в его дела, что я веду себя как ребёнок. — Но он не говорил, что ты ему не нужен, — Чонин склоняет голову, чтобы заглянуть Минхо в глаза. Он старается его успокоить, хотя собственное сердце от этих слов болит куда сильнее обычного. Прямо сейчас Чонин просит человека, в которого он влюблён, довериться другому. — Бывают такие вещи, которыми люди не могут делиться с другими. Грустные вещи или страшные — для каждого своё. Уверен, у тебя тоже такие есть, — он поглаживает Минхо по спине. — Может, ему просто больно рассказывать о том, что его волнует. Дай ему время, он поймёт, что тебе можно доверять и откроется по-настоящему. Минхо вздыхает. — Ты правда так думаешь? Чонин улыбается искренне, чуть поджав губы. — Конечно. Минхо, правда, не совсем ему верит. Чонин не знаком с Джисоном, он не знает всей ситуации и не может объективно её оценивать. Но он может поддержать так, что на душе и вправду становится чуточку теплее. Минхо тянется и обнимает парня за плечи. Чонин, опешив, поначалу сидит с широко раскрытыми глазами, а затем обнимает в ответ, поглаживая друга по спине. Ему самому, на самом деле, неимоверно хочется расплакаться. Но он нужен Минхо сейчас, поэтому он старательно глотает все обиды и сдерживает слёзы, посильнее сжимая Ли в объятиях. Минхо уходит от Чонина ближе к двенадцати, когда автобусы уже не ходят, а улицы ярко освещаются фонарями. До дома всего полчаса, ничего страшного, думает он, кутаясь в джинсовку и шагая по каменной плитке. Людей почти нет, лишь единицы, такие же как Минхо, спешащие по домам. Вино перестало дурманить голову ещё полчаса назад, теперь Ли чувствует только лёгкий привкус, оставшийся на языке. Хоть он и поговорил с Чонином, легче почти не стало. Конечно, он не рассказывал всё в подробностях, да и вообще множество всего умолчал. Сказал лишь про то, что Джисон ведёт себя так, будто Минхо ему не важен, играет с его чувствами, то притягивает, то отталкивает, будто сам не может определиться, что ему нужно. Чонин твердил одно и то же: им нужно поговорить. Наверное, и правда нужно… Вот только Минхо разговаривать не хочет. Он всё ещё обижен на Джисона, и обида эта сильна настолько, что он даже сам не знает, как от неё избавиться. Столько времени он думал, что они сближаются, столько чувств отдал в чужие руки, а в ответ снова получил нож в спину. Кому после такого захочется возвращаться к человеку, который стал причиной этих страданий? Быть может, Минхо преувеличивает, и всё на самом деле не так плохо. Может, Джисон действительно не хотел его обидеть, может, на это были свои причины. Но сердце Минхо уже ранено, и непонятно, как это исправить. Он хочет к Джисону, к тому Джисону, что водил его на китайский фестиваль и целовал в машине. К Джисону, который привёз его на пляж и разрешил быть своим морем. Он отчаянно хочет вернуться в то время, когда всё было хорошо. Но при этом не хочет видеть Джисона. Ведь должен найтись тот, кто залатает эту дыру в груди Минхо, верно? Неизбежно кто-то найдётся… Он уже подходит к дому, когда слышит за спиной странные шорохи. Останавливается, оборачивается. Никого нет. Минхо хмурится. Не нравится ему всё это. Может, конечно, это уже какая-то паранойя, но кто знает. Если Юри нашёл место его работы, ничего не запрещает ему найти и то, где Минхо живёт — он понимает это даже на полупьяную голову. Поэтому ещё недолго осматривается по сторонам и лезет в карман за ключами. Он крепко сжимает телефон в одной руке, а ключи в другой, чтобы, если что, можно было чем-нибудь ударить или ткнуть куда-нибудь в лицо. А затем пятится назад, разворачивается и быстро идёт к двери. За спиной точно раздаются чьи-то шаги, но Минхо, не оборачиваясь, как можно быстрее открывает дверь и забегает внутрь. Его сердце бешено колотится. Он прислушивается к звукам с улицы. Больше никаких шагов не слышно. Минхо прижимается спиной к холодной железной двери и выдыхает. Был ли там кто-то на самом деле? Он не знает. Что, если это был Джисон? Хотя очень вряд ли. Почему Минхо вообще снова о нём думает? Он носом тянет знакомый запах подъезда и смотрит на бетонную лестницу. Какой же сегодня невыносимо долгий день. Нужно идти домой.

///

Жужжание машинки, запах антисептика, руки в перчатках, размазанная по телу краска. Всё по накатанной. Джисон сидит за работой уже третий час подряд с мелкими перерывами. Девушка, пришедшая бить татуировку на бедре, всё это время залипает в телефоне. Работа помогает отвлечься. Он выводит на бедре чёрные линии. Выделяет чешуйки у змей, мягко очерчивает локоны волос. Сегодня они бьют Медузу Горгону. Слыша это имя, он невольно вспоминает о настоящих медузах — склизких, желеобразных созданиях, живущих в морях и океанах. В руках они ощущаются просто отвратительно. Джисон до сих пор не представляет, как Минхо смог взять одну из этих тварей в руки… К слову, о Минхо. Джисон думает о нём постоянно. И даже не пытается скрывать это от самого себя. Просто знает, что не сможет. Его тянет к Минхо, как неисправный магнит, и он понятия не имеет, что с этим делать. Дело не в том, что он не хочет быть с Минхо, скорее, как раз наоборот. Но он уже чертовски устал прокручивать в голове одну и ту же мысль: «со мной он в опасности». Он устал думать только о плохом, а хорошего в будущем, судя по всему, больше и не намечается. И это тяжело — знать, что ты не можешь быть с человеком, с которым хочешь быть. Поэтому остаётся довольствоваться лишь малостью тех воспоминаний, которые им удалось создать. Он вспоминает их первую встречу из раза в раз. Как Минхо одиноко танцевал в Бродвее, как был свободен, открыт и доволен тем, кто он такой и что делает. Он напоминал рубиновую птицу Феникс, готовую умереть и возродиться из пепла в любой момент. Он мог бы убивать своей красотой. Но Джисона влекла не красота. Конечно, он никогда не отрицал, что Минхо симпатичный. Мягкая форма лица, осторожные губы, глубокие глаза, в которые хочется смотреть и смотреть, не моргая, пока собственные не высохнут. Изящная шея, в меру широкие плечи, талия, которую хочется бесконечно обнимать, и бёдра… Джисон бы душу отдал за эти бёдра. Но всё же. Отнюдь не красота виновата в том, что Минхо никак не соглашается покидать голову Хана. Ведь лицо изменчиво, и только душа вечна. Только душа притягивает душу, когда находит в ней покой. Джисону нравится, как Минхо смотрит на мир. Нравится, что он раскрывает всего себя только для него, как улыбается на его слова, как узнаёт что-то новое и пытается стать частью жизни Джисона, даже если никогда с подобным не сталкивался. Минхо плетёт в голове паутины новых миров и манит своей простотой, недоступностью, смелостью. Он знает, на что идёт, и Джисона это волнует больше всего. Быть может, Минхо понимает с чем связывается. Может, он представляет, что Джисон вообще такое и как с ним обращаться, чтобы не обжечься. А может и нет. Что если он действует на слепую, по интуиции? Просто хочет быть рядом, а на остальное даже не обращает внимания, мол это не важно. Но для Джисона важно. Важно, чтобы Минхо был в безопасности, чтобы был собой и принимал Джисона со всеми его ранами, неполадками, глюками. Потому что даже если в своих жизнях они оба бракованные, друг для друга они идеальные. Как неровные частички пазла, собирающиеся в превосходную картину. И ему ужасно хочется сохранить эту идеальную неидеальность между ними двумя. Джисон хотел бы быть с Минхо. Очень. Хотел бы и дальше забирать его с работы, возить в рестораны и на фестивали. Хотел бы показать ему свою работу, почитать ему стихи вслух, выехать загород, посмотреть на звёзды. Хотел бы просыпаться с ним по утрам в одной постели, глупо улыбаться и несвеже дышать друг на друга, а потом целоваться, наплевав на весь мир. Он хотел бы, чтобы они с Минхо были по-настоящему «навсегда». Но ведь это лишь иллюзия. И «навсегда» для них никогда не будет существовать. По крайней мере не в этой вселенной. Джисон вздыхает. Девушка хрустит пальцами и разминает затёкшие плечи. У Джисона одревесневела половина тела и ужасно хочется прохрустеть позвонки, но он продолжает сидеть и работать, мотая головой, чтобы избавиться от всех мыслей. Получается плохо. «Ты возвращаешься в клан, а мы не трогаем твоего мальчишку». Вот только это так не работает. Джисон старается забыть слова Юри, но не может. Страшно, что Минхо теперь как ни крути будет грозить опасность, если он не вернётся. А Джисон не вернётся, это всем давно известно. Непонятно только, почему ребята из клана не могут принять этот факт до конца. Они безуспешно гоняются за Джисоном уже около полутора лет, неужели им самим не надоело? Неужели гнев Сынмина, вызванный его уходом, до сих пор не остыл? Поначалу, когда Джисон ушёл, всё было тихо и гладко. До момента, пока домой к нему не вломились, крича что-то про кражу и осквернение имени Господина Кима. Тогда на полном серьёзе пришлось отстреливаться и бежать так, что пятки сверкали. Тогда, полтора года назад, Джисон ещё дорожил своей жизнью и думал, что всё непременно получится исправить. После этого начались частые переезды, в ходе которых он даже перестал разбирать вещи и хранил всё в коробках, смены номеров, сжигание мостов, частые поездки в другие города — Джисон оправдывал каждую из них «командировкой», ибо в Сеуле тату-мастера получают чуть больше. Но на деле, уезжая, Джисон почти не работал. Он лишь лежал в номере хостела и плевал в потолок дни напролёт. Он ненавидел покидать Инчхон, и вскоре совсем от этого отказался. На просьбы Чана перебраться в другую страну или в другой город Джисон отвечал твёрдое «нет». На вручённую ему маску, очки и чёрную кепку сказал лишь «ладно». Но ни работать, ни ездить по городу он не прекратил. Уходить из клана было легко. Тяжело было прощаться с людьми. Особенно с теми, кого было уже не вернуть… Flashback — Да говорю же, давай попробуем, — не затыкается Хёнджин. Выпускной класс. Они сидят за обедом на улице ранней весной. Солнце припекает макушки. Джисон медленно жуёт свой сэндвич с ветчиной и сыром и смотрит на друга нечитаемым взглядом. Хочется спросить «ты что, долбоёб?» Впрочем, именно это Джисон и делает. — Ты долбоёб? Это буквально уголовка, — Хан хлопает глазами. Он не разделяет восторга Хёнджина от слова совсем. То, что он предлагает, это уже какой-то натуральный сдвиг по фазе. — Никто ведь не узнает. Эти ребята давно так промышляют, они нас научат, — Хёнджин говорит тихо, чтобы их больше никто не услышал. Говорить о таких вещах в школе вообще не самая лучшая идея. — Ты только подумай, какие деньги можно на этом заработать! — Подсаживая людей на наркоту? — Джисон хмурится. — Никто никого не подсаживает. Покупают то те, кто и так употребляет, — друг мотает головой и разваливается на стуле. Хёнджин всегда был таким — с шилом в заднице. Вечно он лезет туда, куда не просят, а потом сам же от этого страдает. Так ещё и Джисона тянет за собой, мол «ты же мой лучший друг». А Джисон обычно и слова в противовес сказать не может. — К тому же это просто травка. В Нидерландах её вон на законном основании курят. — Ага, только мы в Корее, а не в Нидерландах. У нас за этим строго следят, если ты не знал, — шипит Хан и откладывает сэндвич в сторону. От таких серьёзных разговоров даже есть не хочется. — Ой, да так везде говорят, но на самом деле полиция хер класть хотела на то, чтобы отслеживать наркош, — Хван закатывает глаза, будто Джисон несёт какую-то чушь. М-да, не думали они, что когда-то окажутся в такой ситуации. Уже несколько месяцев подряд парни катаются на мотоциклах по объездной дороге рядом с окраиной города. «Бездорожье», как его называют местные байкеры, с лёгкостью может сойти за хорошую гоночную трассу. Пару раз они даже попадали на большие гонки, которые организуют байкерские кланы, и смогли познакомиться с крутыми ребятами. Ну по крайней мере эти люди показались им крутыми. Взрослые мужчины и женщины, молодые парни и девушки, лет двадцати — кого только не было на этих гонках. У Хёнджина с Джисоном дух захватывало ото всех этих дорогих железных коней, от людей, облачённых в чёрные кожаные куртки и грубые джинсы, от рёвов мотоциклов и бешеной скорости с пылью в глазах. Тогда они как раз и решили, что тоже хотят стать частью всего этого. Правда, никто не говорил, что за это нужно платить свою цену… Как оказалось, Восточный клан, который и обитает в этом загадочном кафе-баре рядом с Бездорожьем, зовущимся Бездной, занимается незаконными поставками марихуаны. Руководит всем этим некий Господин, о котором мало кто решает обмолвиться. Когда Хёнджин, давно мечтающий заработать денег, услышал об этом, то даже обрадовался. Джисон же в свою очередь покривился и покачал головой, как бы говоря «не надо в это встревать». Взрослые мужчины, давно состоящие в клане и зажавшие мелких под боком, на пьяную голову рассказывали им о своей работе, о незаконных гонках за деньги, об адреналине, который хлещет в кровь при каждой сделке и при каждом заезде. «Марихуана — лёгкая дурь», — говорили они, — «В ней нет ничего опасного». Но Джисону всё равно все их рассказы были не по душе. И вот в один из таких походов в Бездну те же мужчины предложили им попробовать. Не саму марихуану — попробовать её продавать. Сказали, что Господин хорошо платит и обеспечит им, молодым душам, неплохой «карьерный рост». У Хёнджина с опаской загорелись глаза. Джисон сказал, что они подумают. Так они и пришли к этому разговору. И теперь, сидя за столом около школы, пытаются решить, что делать дальше. — Ну Джисон, — не унимается Хван. — Давай же, это самый лёгкий заработок в нашей жизни! — Ага, и самый опасный, — Хан перегибается через стол. — Сначала марихуана, а потом что? Героин? — Так далеко мы не зайдём, — друг решительно мотает головой. — Если не понравится, то тут же уйдём, хорошо? Давай, не оставляй меня одного. — Просто признай, что ты хочешь быть поближе к тому белобрысому пацану, который вечно тусуется на гонках, — Джисон изгибает брови и тянет вишнёвый сок через трубочку. Хёнджин складывает руки на груди, откидывает тёмные пряди волос и делает серьёзное лицо. — Неправда. Сдался он мне, — говорит он, но в глаза не смотрит. Джисон хитро улыбается и тычет в друга пальцем. — Ещё какая правда! У тебя щёки покраснели. Хёнджин тут же прикладывает ладонь к щеке, но никакого жара не чувствует. Ему хочется выбросить на смеющегося Джисона остатки риса. Хван откидывает голову назад, прикрывает глаза и вздыхает со стоном. — Отвали, Джисон. — Я всё про тебя зна-аю-ю, — напевает Хан, откусывая сэндвич. Хёнджин хмурится, комкает салфетку и заряжает ей в друга. — Да брось, он симпатичный. Как его там? Ли… — Феликс, — Хёнджин бездумно ковыряет пальцем стол. — Он вроде младше нас, но уже в гонках участвует. Думаешь, он тоже состоит в клане? — Он появлялся только на заездах, так что очень вряд ли, — Джисон пожимает плечами. — Но ты можешь познакомиться с ним, даже если не будешь состоять ни в каком клане. — Знаю, но дело не в этом, — взгляд у друга становится задумчивым и блеклым, будто он уносится далеко от реальности. — Я хочу маме помочь с деньгами, а школьника ни на одну нормальную работу не возьмут. Вот я и подумал… может, это будет не такая уж плохая идея. Выражение лица Джисона тоже становится более поникшим. Он понимает Хёнджина, деньги сейчас нужны многим семьям. Да и сам он, если честно, был бы не против подзаработать. Он прикусывает щёку и смотрит куда-то в сторону. Не хочется подводить друга. Вдруг с ним что-то случится? — Ладно, — кивает Хан наконец. — Ладно? — переспрашивает Хёнджин. — Ладно, давай попробуем, — поясняет тот. Лицо Хвана моментально светлеет. Джисон как можно скорее добавляет: — Но если что-то пойдёт не так, мы сразу же уйдём. — Договорились, — твёрдо кивает Хёнджин. — И ещё… давай не будем вплетать в это Джуна, хорошо? — Конечно. Джисон протягивает Хёнджину руку, и тот с улыбкой её пожимает. И пока что они не знают, насколько большой ошибкой для них обоих обернётся это соглашение. End of flashback За Джуна, конечно, было обиднее всего… Джисон едва не вздрагивает, когда из-за спины его окликает мужской голос. Благо, он успевает убрать машинку от кожи, чтобы случайно не мазнуть чего лишнего. Он молниеносно оборачивается и видит перед собой Чана. Моргает глупо несколько раз, снимает маску и с облегчением вздыхает: — Зачем так пугать, скажи мне. — Извини, не хотел, — быстро кидает Чан. — Ты сильно занят? — Ну, работаю, как видишь. А что? — Нужно поговорить. Выйдем? — он кивает в сторону двери. Джисон смотрит на друга недолго, а затем поднимается со стула. — Подождите пару минут, я сейчас вернусь, — говорит он клиентке, снимает перчатки и маску, оставляет их на небольшом сером столике на колёсиках и шагает вслед за Чаном на улицу. Выходя, тот достаёт из пачки сигарету, закуривает и предлагает Джисону. — Нет, спасибо. Что ты хотел? — Хан жмурится от дневного света, как крот, вылезший из-под земли. Чан нервно выдыхает дым к небу и смотрит на друга. Он только сейчас замечает синяки на чужом лице, которые местами уже начали желтеть. Скользит взглядом по разбитой губе, по отметинам на челюсти и скуле, переводит его на стёртые об асфальт ладони, которые Джисон тут же прячет в карманах штанов. Хан смотрит в пол и поджимает губы. — Ты будешь говорить, нет? — тускло возмущается Джисон. Чан делает новую затяжку. — Приходили парни из клана, привозили байк на покраску. Я подслушал краем уха. Говорят, что Ким в этот раз настроен серьёзно. Он больше не собирается упрашивать, а конкретно пойдёт в наступление. Я думаю, он смирился с тем, что ты не вернёшься, и теперь хочет тебя убить. Джисон поднимает на него глаза. — А по мне не видно, что я знаю? — говорит он, имея в виду синяки по всему лицу. И телу, но их Чан просто не видел. Желудок урчит — он не ел где-то два дня, просто потому что не мог проглотить ни куска. В органы каждый чёртов раз отдавало жгучей болью. От этого лицо Джисона кажется ещё более больным, бледным. Заставляет сильнее беспокоиться. — Если бы он собирался убить меня прямо сейчас, то Юри забил бы меня до смерти несколько дней назад. Но я, как видишь, всё ещё тут. — В любом случае, может, он хочет сделать тебя калекой, я не знаю, — Чан не унимается. — Ага, — усмешка на губах, — эмоциональным инвалидом, — это у него как раз хорошо получается, думает Джисон, но не озвучивает. — Я к тому, что в этот раз серьёзно нужно уезжать, — Крис смотрит строго, но тот лишь закатывает глаза и приваливается спиной к перилам. — Просто подумай об этом. Деньги есть, ты мог бы уехать в Китай, там, не знаю… — Какой Китай? Что я там буду делать? — тон Джисона заметно повышается. Они сотню раз поднимали эту тему, но Чан точно не хочет его слышать. — Я уже не раз тебе говорил: я. никуда. не. поеду. Я не вижу смысла уезжать, тем более сейчас. Если Ким хочет убить меня — пусть убивает. Мне плевать. — Джисон… — он не оставляет попыток вразумить друга, пока у самого внутри трещат доски, на которых стояла вся надежда на спасение. — Ча-ан, — Хан перебивает, — мы уже говорили об этом. Пожалуйста, хватит. Я устал. Я больше не хочу бегать. Может, моя смерть — как раз то, что нужно этому миру, никто из нас не знает. — Боже, ну ты хотя бы послушай… — Нет. Крис. Я заебался. Правда, я знаю, что тебе тяжело с этим смириться, — Джисон явно не подозревает насколько это тяжело. Насколько сложно принимать то, что твой близкий друг, человек, который взрослел рядом с тобой, так легко готов смириться со своей смертью. Или с тем, что его могут изуродовать, оставить калекой, в конце концов. У Криса от этих мыслей ком в горле встаёт и мешает говорить. — Мне уже нечего терять. Я знал, на что соглашался, — Джисон врёт сам себе. Вступая в клан он понятия не имел, как тяжело будет из него выйти. Все эти гонки, грязные деньги, наркотики — всё это одна большая ошибка их с Хёнджином лихой молодости. — Но я так больше не могу. У меня почти ничего не осталось, а кроме тебя я, по сути, больше никому не нужен. Так что давай просто перестанем тянуть кота за хвост, — Джисон вздыхает и, не смотря на Чана, идёт обратно в салон. Крис поворачивается вслед за ним, держа в руке тлеющую сигарету. — Ты серьёзно даже меня не выслушаешь? — он разводит руки в стороны от непонимания. — Прости, друг, — Хан, не поворачиваясь, качает головой, и возвращается к клиентке. Вновь надевает перчатки и маску, берёт в руки машинку и наклоняется над работой. Нужно выгнать все мысли из головы. В том числе те, которые навеял ему Чан, стоящий сейчас на пороге салона и с тяжестью закрывающий лицо руками. Единственное, что он чувствует: полная, всепоглощающая безысходность.

///

Всё идёт не по плану. Минхо надеялся, что всё закончится спустя неделю. Нельзя ведь думать о человеке больше недели, это пустая трата времени! Но его сердце, кажется, решило иначе. Потому что прямо сейчас, неделю спустя, он в очередной раз сидит в своей кровати, бездумно листает соцсети, которые начинают выводить из себя, и заходит в галерею. Лучше бы он этого не делал, правда. Потому что, как только приложение открывается, он неизбежно натыкается на фотографии из машины. Приборная панель, коробка передач, рука Джисона на его бедре… Кажется, он до сих пор помнит эти мягкие, даже ласковые прикосновения. В них не было пошлости, не было никакого намёка на большее. Джисон касался его, лишь потому что сам Минхо этого захотел. Дальше фото с фестиваля. Яркие фонарики, длинные огнедышащие драконы, лавочки с китайской кухней и… Джисон. Единственная фотография Джисона, где видно его лицо. Минхо сделал её спонтанно — просто заметил, с каким интересом Хан листает китайскую книгу, рассматривает иероглифы и не обращает внимание ни на что вокруг. Минхо не знает, правда ли Джисон любит читать или взял книжку от скуки, но фотография эта, с его изящным профилем, тёмными волосами, непослушно спадающими на глаза, неизменной кожаной курткой, отзывается в сердце Минхо лёгким трепетом. Будто он застал Джисона за чем-то интимным. А этот контраст — грозный байкер с книжкой в руках — только усиливает впечатление от фотографии. Правда теперь Минхо вспоминает о том, что с Джисоном нужно попрощаться. Его нужно отпустить, успокоить своё сердце, заменить чем-то эту ненужную привязанность. Но он попросту не знает, как. Раньше ему помогало отвлечься от одной симпатии при помощи другой, но… — Ты дома будешь? — неожиданно Чанбин врывается в комнату. — О, мы теперь разговариваем? — парирует Минхо, на что друг закатывает глаза и быстро натягивает плотную рубашку поверх футболки. — Не ломай комедию, я просто хотел спросить, брать мне ключи или нет. — Бери. Даже если я буду дома — тебе не открою, — Минхо фыркает недовольным котом. С Чанбином давно пора бы помириться, но никто из них не делает первый шаг к этому примирению. Поэтому они так и продолжают кидаться остротами друг в друга, хотя оба уже давно не в обиде. — Ну спасибо. Вредина, — последнее слово Со шипит себе под нос, но Минхо всё равно слышит и показывает другу язык. Тот, правда, не видит, потому что уже закрывает дверь и удаляется дальше куда-то собираться. Куда именно — Минхо знать не желает. Но благодаря Чанбину ему в голову приходит замечательная идея: нужно тоже выбраться из дома. Последнюю неделю он почти полностью провёл в четырёх стенах. Ни тебе свежего воздуха, ни новых знакомств. Только он, музыка, чай и самокопание. Конечно, это начнёт угнетать, как ни крути! Минхо свешивает ноги с постели и твёрдо решает, что ему необходимо проветриться. Да не просто на лёгком весеннем ветерке, а так, чтобы штормило во все стороны. Когда Чанбин уходит, Минхо достаёт из закромов кухонных полок бутылку шампанского. Он решает не пачкать бокалы, поэтому открывает бутылку с тихим хлопком и делает первый глоток из горла. Алкоголь приятно пузырится в носу. Парень несётся в комнату, включает на телевизоре S&M — Rihanna на полную, и плевать, что подумают соседи. На диван летит вся косметика, которая только есть у Минхо. Он долго смотрит на своё лицо в зеркале, стараясь придумать, что бы сделать в этот раз. Нужно что-то яркое, что-то развратное. Нужно вывернуть душу, показать всем, что он чувствует на самом деле. Он красит веки светло-фиолетовым и добавляет синего. Подкрашивает ресницы, на нижнем веке глитером пускает подтёки, похожие на слёзы. Ждёт, пока всё застынет, танцует под музыку, хотя не чувствует желания, поэтому двигается почти безэмоционально. Минхо допивает бутылку шампанского уже полностью одетый. На нём чёрные обтягивающие брюки, шикарно выделяющие всё необходимое, белая атласная рубашка, расстёгнутая на верхних пуговицах, и чёрные портупеи на груди. Он довольно смотрится на себя в зеркало и напоследок мажет губы гигиеничкой. Бутылки шампанского как не бывало. Минхо чувствует лишь приближение небольшого опьянения, но в целом отлично себя контролирует. Он вызывает такси, решив, что сегодня может потратиться чисто для души, и выбирает на карте какой-то малознакомый клуб. В Бродвей ехать не хочется, да и вряд ли Минхо снова сможет ходить туда как раньше, пускай это его любимое место. Слишком много с ним связано… Доезжает он быстрее, чем ожидалось. Благодарит таксиста и выходит из машины. Вывеска, как и у других похожих клубов, подсвечена неоновым. Минхо даже отсюда может услышать играющую внутри музыку. Часы на телефоне показывают начало двенадцатого. Он вздыхает и идёт ко входу, чтобы наконец окунуться в привычное месиво светодиодов, музыки и пьяных танцующих людей. В лицо Минхо ударяет запах алкоголя, чужих тел, пота, пыли и ещё чего-то непонятного. Ощущение, будто время само собой отматывается назад. И они с Джисоном ещё незнакомы, и у Минхо нет желания заводить отношения, он просто расслабляется, подходя к барной стойке и выжидающе смотря на бармена. Какой-то мужчина, сидящий слева, предлагает купить ему выпить. Минхо улыбается играючи и, конечно же, соглашается. Ему покупают пару стопок текилы, а затем он обводит мужчину полупьяным взглядом и уходит танцевать. Говорить ни с кем не хочется. Он пробивается сквозь толпу людей, подстраивается под музыку, пытается вспомнить, как двигаться легко и раскрепощённо, но чего-то явно не хватает. Спустя одну песню Минхо возвращается к бару. Того мужчины там уже нет, поэтому он сам покупает себе джин и осушает два стакана залпом. Бармен смотрит с сожалением. Наверняка за ночь он видит много таких, как Минхо. Но тому совершенно наплевать. Он чувствует, как алкоголь согревает гортань и желудок. Как даёт в голову. Ему становится легче. Кажется, что дыра в груди наконец начинает затягиваться. Он снова выходит на танцпол. Яркий фиолетовый, синий, красный свет бьёт в глаза. Минхо почти ничего не видит, не различает чужих лиц, но ему и не нужно. Его пьяное тело расслабляется. Он отдаётся музыке, совсем не стесняясь людей рядом, не боясь ударить кого-то или толкнуть, потому что в толпе таких как он каждый второй. Ему хорошо. Впервые за всю неделю чертовски хорошо и легко. Вдруг Минхо чувствует сзади чужое тело. Неизвестные руки обвивают его талию, прижимают к себе грубо. Некто подстраивается под его движения, качает бёдрами. Минхо ощущает чужое тепло всей своей спиной, льнёт ближе, закидывает голову. Пахнет алкоголем, дешёвыми сигаретами. Минхо пытается уловить нотки кофе, моря, свободы. Почувствовать полноту чужой гладкой щеки, нежные прикосновения рук к своему животу. Это должен быть Джисон. Никто кроме Джисона не может обнимать его, никто не может его трогать. Только с Джисоном ему может быть так хорошо. Пьяный мозг отказывается слушаться, Минхо поддаётся чужим прикосновениям и ищет-ищет-ищет признаки того, что сзади него стоит Джисон. Но ничего нет. Нет моря, нет кофе и свободы. Минхо трётся ухом о чужую щетину, пальцы дико впиваются в его кожу, а ухо обдаёт горячим пьяным дыханием: — Хорошо танцуешь, малыш. Минхо понимает — это не Джисон. — Спасибо, — отзывается тот сухо. Он не отстраняется, не боится. Он хочет доказать самому себе, что может быть с другими. Может, этот человек — его судьба? А Джисон так, лишь ничего незначащая крупинка. Они танцуют, пока песня не закончится. Парень успевает поцеловать Минхо в шею, а тот не сопротивляется, хотя никакого желания и трепета не ощущает. Ему не отвратительно, не приятно, ему никак. Парень лапает его за бёдра, тянет за портупеи к себе, как куколку на ниточках, а Минхо поддаётся, будто ему всё равно. Однако последней каплей становится очередной горячий шёпот на ухо: — Пойдём наверх, малыш. Минхо моментально замирает. Он поворачивается лицом к незнакомому парню, распахивает свои большие глаза и мотает головой. — Я заплачу, — говорит вдруг незнакомец, и Минхо едва не давится воздухом от возмущения. Он пьяный, но не безмозглый. Соображает, конечно, медленнее обычного, но это не мешает ему твёрдо ответить: — Чего? Нет. — Почему нет? — парень, кажется, отказа не понимает, потому что вновь тянет к нему руки. Минхо отступает на шаг назад. — Я не такой, — он хмурится, имея в виду, что он не проститутка, которую можно снять по дешёвке. Парень на это осматривает Минхо с ног до головы, усмехается и говорит: — А, по-моему, как раз такой. Минхо хлопает глазами. Открывает и закрывает рот, не зная, что сказать, от такого оскорбления. Он действительно похож на мальчика лёгкого поведения? Или он всегда был на него похож? На того, что за денежку сосёт в подворотне, кто любит, чтобы его называли «маленькой шлюшкой» и вообще спит с кем попало? Внутренне Минхо кривится от собственных мыслей. Но понимание, что он и правда может выглядеть так со стороны, вдруг угнетает. Неужели Джисон тоже в самую первую встречу принял его не за кого иного как за проститутку? Поэтому и обращался с ним так легкомысленно всё это время. Это неприятно. Это больно. Обида жжётся где-то внутри. Минхо смотрит парню в глаза и, замахнувшись, даёт ему пощёчину. Сводит брови к переносице, пока парень возвращает голову в прежнее состояние. В следующую секунду Минхо чувствует крепкую хватку у себя на запястье. Ощущение, что останутся синяки. Он пытается вырваться, но ослабшие от алкоголя пальцы путаются. Его тащат через толпу, в глазах двоится. Минхо пытается отбиваться, но хватка не ослабевает. Становится ужасно страшно. Друзья — условные, это лишь дети родительских друзей — пьют за большим столом на втором этаже и громко о чём-то переговариваются. Феликс и Оливия согласились на эту встречу из уважения к родителям, но ждали, что их потащат в какой-нибудь ресторан, а не ночной клуб. Феликсу-то ладно — не привыкать. А вот сестра в таких заведениях вообще никогда не была, да и не приходила бы, если бы не эти ребята. Разговоры за столом быстро утомляют. Феликс поднимается и подходит к перилам на втором этаже. Вид отсюда стандартно открывается на танцпол, в глаза бьют светодиоды, и музыка лупит по ушам. Феликс морщится от неприятных клубных звуков и запаха, пытается придумать, как бы уйти поскорее. Он отпивает колу со льдом из стакана, направляет взгляд вниз и неожиданно замечает там смутно знакомое лицо. Присматривается — парень ругается с кем-то едва ли не в самом центре толпы. Феликс узнаёт в нём Минхо — того самого «мальчишку», с которым Хан Джисон однажды приезжал в Бездну. Он понятия не имеет, что этот Минхо делает здесь один, но дела его явно идут наперекосяк. Потому что какой-то парень, судя по жестам, незнакомый, поначалу лапает Ли, а затем что-то говорит и получает по лицу. Феликс наблюдает за ними недолго, усмехается, будто смотрит цирковое представление, но потом становится не до смеха. Он замечает, как Минхо через силу начинают тянуть через толпу к лестнице на второй этаж — туда, где находятся приватные комнаты. Феликс вздыхает и качает головой. Неудивительно, что эти двое сошлись — у них ведь на генетическом уровне заложена способность попадать в неприятности. Феликс вынимает из кармана телефон и пишет нескольким людям. А в следующий момент подрывается с места и идёт прямиком к незнакомцу, волочащему Минхо за собой.

///

Телефон трезвонит о нескольких уведомлениях в третьем часу ночи. Джисон слышит это через лёгкую пелену сна. Сегодня у него впервые за долгое время получилось уснуть пораньше, бессонница начала отступать, и теперь, после несчастных уведомлений, раздаётся входящий звонок. Хан поднимает тяжёлую голову, устало вздыхает, думая, что это, наверное, Чан, но, когда берёт трубку и хрипло отвечает «Алло», даже не посмотрев на имя контакта, весь сон сходит на нет. — Боже, да твой номер пробить легче лёгкого. Понятия не имею, как они тебя до сих пор не выловили, ты ж так хреново скрываешься, — усмехается кто-то в трубку. Джисон промаргивается. — Чего? — после сна, даже недолгого, его мозг вообще туго соображает. — Питер Хан, серьёзно? Ты не мог что-нибудь пооригинальнее придумать? — не унимаются на той стороне. Джисон потирает глаза. Какого чёрта этот парень вообще несёт? Только через минуту до него начинает доходить. Кажется, он знает этот голос… — Феликс? Это ты? — Угадал, — бодро отвечает тот. — Что тебе нужно? — спрашивает Хан, а про себя думает, что номер вновь придётся менять. Феликс молчит какое-то время, бурчит что-то в сторону, а затем возвращается и то ли с раздражением, то ли с энтузиазмом кричит в трубку, чтобы его было слышно среди громкой музыки. — Шлёндру свою забрать не хочешь? — говорит он. Джисон выгибает бровь. О чём речь вообще? Где-то на фоне слышится резкое возмущение «Я тебе не шлёндра!» Джисон узнаёт его по одному голосу. Это Минхо. — Блять, — выдыхает он и поднимается на ноги. В глазах моментально темнеет, но Джисон успевает упереться рукой в стену. — Не трогай его, слышишь? Не вздумай. — Да больно он мне сдался. Здесь куча других людей, которые в нём заинтересованы. Так что приезжай и забери его наконец, пока кто-то ещё не попытался трахнуть его без его же согласия, — голос у Феликса становится серьёзным и раздражённым. — Ёб твою мать, — Джисон ищет глазами футболку и быстро, почти не отнимая телефона от уха, натягивает её на себя. — Где вы? — Клуб «Ночные Этюды» знаешь? Вот езжай сюда. — Понял, — Джисон кладёт трубку, обувается в первые попавшиеся кроссовки, хватает ключи от машины и выбегает из дома. Он тяжело вздыхает, прыгая в машину, заводит и выезжает со двора, едва не сбив мусорный бак. Шипит что-то себе под нос, ругается на едущих рядом и обгоняющих его людей, и едет так быстро, как только может. Он ещё не до конца проснулся, не до конца понял, что Феликс имел в виду, когда говорил о Минхо. Он лишь знает, что сейчас Минхо не в безопасности и, возможно, как раз Джисон в этом виноват. Поездка отрезвляет, тревожит, порождает всё новые жрущие мозг мысли. Джисон пытается успокоиться, пытается не злиться, не паниковать. Он дышит размеренно, следит за дорогой и давит на газ до разрешённой скорости. Когда наконец доезжает, тормозит у тротуара и вылетает из машины. Феликс стоит у входа в клуб, сложивший руки на груди, над головой тёмно-синяя вывеска «Ночные Этюды», а рядом Минхо, опирающийся о стену. На нём белая рубашка, открытый ворот которой чуть съехал на плечо, на груди портупея, макияж немного размазался. Джисон облегчённо выдыхает, когда понимает, что с Минхо в целом всё в порядке. Он подходит ближе, встречаясь взглядом с Феликсом. — Иди в машину, — мягко говорит Джисон, обращаясь к Минхо. Тот противится сразу же. Глаза у него соловьиные и язык заплетается, но строптивости его это не убавляет. — Никуда я с тобой не пойду, — он путается в буквах. Алкоголь распространился по крови, поэтому сейчас Минхо чувствует себя куда пьянее обычного. Он почти не стоит на ногах, потому что пока они ждали Джисона, успел навернуть ещё пару стопок текилы со словами, что «Этот Хан Джисон нахуй ему не сдался». — Просто сядь в машину, — звучит строго. Джисон не намерен сегодня ночью играть словами в горячую картошку. Минхо поджимает бледные губы и, выказывая всё возможное недовольство, неуклюже садится на пассажирское сидение. Захлопывает за собой дверь и обижено скрещивает руки на груди. Джисон выдыхает. Они с Феликсом стоят друг напротив друга и молчат с минуту, пока Хан наконец не решается заговорить: — Спасибо, — тихо. — Да не за что, — Феликс пожимает плечами. Его тон больше не насмешливый и не надменный. Даже толики раздражения в голосе не проскакивает, хотя Джисон знает, что, с тех пор, как он ушёл из клана, Феликс не питал к нему нежных чувств. — Следи за ним получше просто. Джисон на это ничего не говорит. Взгляд в сторону отводит и закусывает щёку изнутри. В этом как раз вся проблема — он должен держаться от Минхо как можно дальше, а не притягивать его к себе, подвергая опасности. Но Феликс явно не тот человек, с которым ему сейчас хотелось бы поговорить по душам. Хотя тому, кажется, и не нужно ничего говорить. Он будто и так всё знает. — Ты если пытаешься его бросить — не надо, — говорит Ли. Джисон поднимает на него удивлённый взгляд. — Я к тому, что попытки держаться подальше ради его же безопасности ничем хорошим не закончатся. Ты и сам это сейчас видишь, — он кивает на машину, где сейчас сидит пьяный Минхо, которого чуть не изнасиловали в ночном клубе. Да, так себе защита расстоянием, конечно. — Клан уже знает о Минхо всё, что им нужно. Место учёбы, работы, адрес проживания, людей, с которыми он общается — будь уверен. — Я в курсе, — будто по побитому лицу не видно, что к нему уже приходили гости. — Значит, ты сам понимаешь, что это бесполезно, — Феликс громко тянет носом прохладный воздух. — Если ты хочешь защитить его — будь рядом. Ты знаешь всё о клане, знаешь, как они работают, а он нет. Если ты хочешь быть с ним, бери ответственность за его жизнь, Джисон. По-другому никак, — Хан в ответ на это поджимает губы. Внутри его головы сейчас происходит самый настоящий когнитивный диссонанс. Но Феликсу об этом знать не обязательно. — Я подумаю, — говорит Джисон и кивает в знак благодарности. — Подумай, — бросает Феликс напоследок, когда Джисон уже садится в машину. Вскоре он возвращается в клуб к друзьям и сестре, отмазывается тем, что выходил покурить и разговорился с незнакомцами и медленно вливается в чужой диалог ни о чём. Джисон в это время ведёт машину по полупустым улицам и старается обдумать слова Феликса. Чан долгое время твердил ему, что новых знакомств заводить нельзя. Что каждая связь обернётся крахом. Что любое сближение опасно для другого человека. И он был безусловно прав. Но Чан никогда не говорил, как действовать, если человек, который тебе дорог, уже находится под прицелом. Феликс прав. Про Минхо уже знают, он уже в опасности, за ним могут прийти в любой момент. Так разве не опрометчиво оставлять его сейчас? Разве не поздно? Расставаться и держаться подальше нужно было тогда, когда они ещё не появились в Бездне вместе, когда Минхо ещё не увидел Юри и не сказал ему своё имя. Вот тогда нужно было держаться подальше. А сейчас, чем дальше будет Джисон, тем опаснее это для Минхо. Ситуация повернулась вспять. И он осознаёт это только сейчас. — Долго ты молчать будешь? — Минхо подаёт голос. Он у него хриплый, уставший, пьяный. Джисона даже немного смешит. — А что я должен сказать? Ли выпрямляется в кресле и смотрит с негодованием. Только сейчас, нормально посмотрев на Джисона, он замечает, что тот полностью в домашней одежде. Синие пижамные штаны и какая-то старая белая футболка с рисунком. Выглядит нелепо. Совсем не в стиле Джисона. — Зачем приехал, например? Я бы и без тебя прекрасно справился, — он шипит и дуется, как маленький ребёнок. Джисон держит лицо, говорит спокойно и сдержано. Он прекрасно понимает, что Минхо пьян. А пьяные люди могут как творить херню, так и говорить её. — Я вижу. — Ой, всё-то ты видишь! — он повышает голос. — Лучше бы ты видел моё лицо, когда я уходил от тебя неделю назад! Тогда тебя что-то вообще не волновало, что со мной может случиться! — Я думал, что так будет лучше для нас обоих, — Хан старается поговорить нормально, всё объяснить, но Минхо его не слышит. У него открывается словесный понос, он говорит о чём-то своём, не обращая больше никакого внимания на слова Джисона. — Как блять можно было сначала добиваться меня столько времени, а потом хуй на это всё положить! «Дай мне шанс, дай мне шанс». Тьфу, блять, а не шанс тебе, — Ли очевидно злится. — Приезжаешь каждый раз такой крутой на своей машине и думаешь, что тебе всё можно? Да вот нихера, понял?! Нельзя вести себя как мудила, а потом приходить, будто ничего не было. — Я в курсе, — Джисон выдыхает. — Нихуя ты не в курсе! Ты блин… ты… ты даже не слушаешь меня! Тебе на меня плевать! Всегда было! Я тебе с самого начала не был нужен, так зачем всё это время было мне врать?! — его глаза вдруг наполняются слезами. — Я доверился тебе, я был рядом, а тебе всё равно! Ты ничего мне не рассказываешь, ни про друзей, ни про работу, я даже твой любимый цвет не знаю! — он замолкает на несколько секунд и прибавляет тихо, осипшим голосом: — Ты такой же, как и все остальные. Тоже считаешь меня шлюхой, которую можно трахнуть и выбросить. — Я никогда так не считал, — он хмурится на слова Минхо и понять не может, с чего вообще такие мысли. — Ты врёшь, — Ли с грустной усмешкой качает головой. — Я с самого начала для тебя был просто удобной целью. Парень, с которым можно поиграться, трахнуть и бросить. — Да, именно поэтому я подорвался в три часа ночи, чтобы забрать тебя из клуба, в котором тебя чуть не изнасиловали. Потому что хотел поиграть, трахнуть и бросить, — с сарказмом повторяет Джисон, стуча пальцами по обивке руля. Минхо больше ничего не говорит. Слова Джисона кислят на языке и оседают где-то внутри пеплом. А по щеке скатывается ещё одна, последняя слеза. Остальную часть пути они проезжают в тишине.