Иниян

Я целую тебя импульсивно Твои губы, твои руки, твою душу… Это моя любовь борется с болью И неистово рвётся наружу

Он просыпается в чужой постели и понимает это сразу, как открывает глаза. Минхо очень смутно помнит вчерашний вечер, голова побаливает, а во рту самый настоящий вкус помоев. Он морщится от боли, садясь на постели и осматриваясь. Комната незнакомая, судя по всему, как и квартира в целом. Большая двуспальная кровать с мягким матрасом и пуховым одеялом цвета хаки. Две белые подушки, небольшой ночник в розетке, табурет вместо прикроватной тумбочки — на нём лишь зарядка и пустая банка от энергетика. Крохотная спальня без окон отделяется от остальной квартиры большой плотной шторой, на которую Минхо пялится, поправляя растрепавшиеся во сне волосы. Он всё ещё пытается вспомнить, где именно находится, и сильно не паниковать. До того момента, пока не свешивает ноги с постели и не понимает, что на нём нет брюк. Он опускает взгляд на тело — лишь трусы, носки и большая чёрная футболка со стирающейся надписью вместо атласной рубашки. Приходится вспоминать прошлую ночь ещё быстрее. Неужели он умудрился переспать с кем-то по пьяни? Минхо лихорадочно ищет по комнате, что бы на себя натянуть, и находит свободные серые шорты на завязках у изножья кровати. Одевшись, он осторожно поднимается и заглядывает за штору. Яркий дневной свет тут же бьёт в глаза, усиливая тянущую боль в голове. Ни голоса, ни шорохов в квартире не слышно. Квартира оказывается маленькой уютной студией. За шторой скрывается небольшая гостиная с диваном и без телевизора. Рабочий стол с пристройкой в виде навесного стеллажа, к которому подходит Минхо, привлекает больше всего внимания. Здесь царит полнейший беспорядок: стопки блокнотов, различные листы с записями и рисунками, пара чёрных ручек, старая облезлая настольная лампа и рамка с фотографией. Правда, рамка лежит, будто упала, и фотографию совсем не видно. На стеллаже в ряд стоят самые различные книги: новые и старые, с выцветшими расшатанными корешками. Минхо пробегается взглядом по корешкам, выхватывая названия «Краткое пособие для начинающих востоковедов», «История Южной Кореи», «Китайская мифология для детей», «Дао дэ Цзин». Поверх этих книг сложены детективы в потрёпанных мягких обложках. Минхо с интересом рассматривает полки, а затем подходит к рамке и всё же поднимает её. Всматривается в фотографию… Теперь Минхо, кажется, понимает, в чьей квартире находится. На фото три человека. Три парня. В одном из них он узнаёт Джисона — совсем юного, лет шестнадцати. С краю справа улыбается темноволосый паренёк, но в его лице Минхо видит хмурого мужчину из кафе-бара, с которым Джисон его так и не познакомил. Наверное, это тот друг, о котором Хан рассказывал. А посередине, между ними двумя, стоит какой-то совершенно незнакомый мальчик. Волосы у него тоже тёмные, глаза лисьи и улыбка до ушей, такая счастливая, что хочется расплакаться. Он, кажется, младше остальных двух парней, может на год или два, но обнимает их обоих как самых близких сердцу людей, как братьев. За их спинами нет ни души. Лишь песок и спокойное море. Раздаётся щелчок входной двери. Минхо едва не роняет фотографию из рук, но успевает спохватиться и неуклюже ставит её обратно на стол. Он оборачивается и видит Джисона, входящего в квартиру и разувающегося. В руке у него белый пакет, который он тут же несёт на кухню. — Уже проснулся? — спрашивает Джисон, бросая на Минхо беглый взгляд. — Что я делаю у тебя дома? — тот отвечает грубо и не медлит. За Джисоном всё ещё грешок в виде сильной обиды Минхо на его слова, что бы ни происходило этой ночью. — Совсем ничего не помнишь? — тон у Хана усталый, но не раздражённый. Скорее непривычно холодный, нейтральный. Минхо решительно качает головой. — Ты вчера пошёл в клуб, напился, к тебе приставал какой-то парень, Феликс позвонил мне и попросил тебя забрать. Это если вкратце. — Почему ты не отвёз меня домой? — Ли скрещивает руки на груди. — Не думаю, что твой сосед был бы рад узреть тебя в таком виде, — он показательно пробегает взглядом по Минхо, и тот только сейчас вспоминает, что был накрашен вчера. Наверняка вся косметика размазалась по лицу во время сна. Дай бог, чтобы он не замарал Джисону подушки. Минхо тут же отворачивается, понимая, что не знает, как выглядит. Не хочется, чтобы Хан видел его такого: растрёпанного, с размазанными тенями и блёстками по лицу, невыспавшегося гадкого утёнка, от которого, к тому же, несёт перегаром. — Аспирин, если что, есть в аптечке на холодильнике, — Джисон будто мысли читает. — Где моя одежда? — не унимается Минхо, разозлившись сильнее от безысходности. — Почему я проснулся без брюк? — Я переодел тебя. В брюках было бы неудобно — они давят на живот. Ну и не хотелось, чтобы ты в грязной одежде для клуба ложился в мою постель. В мою постель. Да, Минхо спал в постели Джисона. И, вероятно, с Джисоном, потому что диван выглядит абсолютно нетронутым. — Ты что, смотрел на меня без одежды? — вздыхает Минхо. — Нет, ты что, — Джисон комично пожимает губами и продолжает разбирать покупки. — Я закрыл глаза. — Придурок, — Ли шипит себе под нос, отворачиваясь от парня и вновь смотря на фотографию. Он ведь знает, что Джисон врёт. На самом деле сейчас злиться на Джисона неимоверно сложно. Минхо у него дома, в его одежде, к тому же, у него болит голова и он до жути голодный. А Джисон только что накупил еды и сказал, где лежит аспирин. Минхо сейчас полностью зависим от этого засранца. Ну хоть не лапал его во сне, думает он про себя, передёргивая плечами. Хотя… не то чтобы Минхо был бы сильно против. — Мне нужно на работу, — Хан подаёт голос. — Я купил тебе завтрак, если захочешь, он в холодильнике. Вот ключ, — он кладет на стол металлический ключик. — Можешь быть здесь сколько захочешь, но, когда будешь уходить, закинь ключ в почтовый ящик, я потом заберу. И это всё, думает Минхо. Он вот так просто уйдёт и оставит его в своей квартире одного? В голове не укладывается. Сначала Джисон говорит, что ему не нужна помощь, и вообще, шёл бы Минхо подальше, потом неделю не звонит, не пишет, но приезжает по первому зову какого-то там Феликса, когда узнаёт, что Минхо в опасности, привозит к себе домой, а теперь покупает ему завтрак и оставляет в своей квартире «на сколько захочет», будто ничего не было? Он вообще ненормальный что ли? Может, Чанбин был прав, и у Джисона на фоне всего просто потекла фляга? Хотя об этом, Чанбин, вроде, ничего не говорил. Минхо даже не успевает повернуться, как слышит хлопок двери. А когда оборачивается, кухня уже пустует. Он вздыхает, доходя до стола-островка и закусывает щёку изнутри. Минхо не может понять, ему обидно, или больно, или вообще никак. Он не понимает, что чувствует к Джисону сейчас, потому что тот ведёт себя слишком неоднозначно. Попросту невозможно ненавидеть человека, который столько для тебя делает, но почему-то продолжает отталкивать. Он подходит к холодильнику. Поначалу выпивает аспирин, а затем уже лезет внутрь за едой. Он достаёт небольшой контейнер, ставит в микроволновку, пару минут пытается разобраться, как ей пользоваться, а затем, нажав на «старт», наконец уходит в ванную привести себя в порядок. В квартире Джисона уютно, вот, что думает Минхо, пока намыливает лицо — мицеллярной воды здесь нет — и смывает вчерашний макияж. Она маленькая, но без нагромождений, будто вся жизнь Джисона помещается в чемодан. Здесь есть всё, что нужно для жизни и нет того, чем можно пренебречь: посудомойка, телевизор, компьютер. Домашнего животного здесь тоже нет. Хан живёт совершенно один. Неужели его это совершенно не угнетает? Постоянное одиночество, тишина в квартире. Минхо бы, наверное, сошёл с ума. Ему определённо нужно ещё одно живое существо в квартире. На данный момент это живое существо — Чанбин. Минхо смотрит на себя в зеркало. По лицу стекают капли воды, часть блёсток так и осталась под глазами — не смывается. Он поджимает мокрые полные губы и тянется к полотенцу. Почему Джисон согласился приехать за ним в клуб? Неужели этот Феликс настолько упорно его уговаривал? Хан ведь ясно дал понять в тот вечер, что не хочет больше видеться. Или… может, все это было сказано на эмоциях? Человек, которого только что избили непонятные люди, вряд ли захочет говорить по душам и выкладывать всё подчистую. Особенно Джисон, который со своей гущей секретов подобен Тихому Океану. Почему-то Минхо задумывается об этом только сейчас. Тогда ему было больно от слов Джисона. Они ранили его, точно клинком в сердце. И Минхо думал лишь о том, как защитить самого себя от этой боли, как укрыться, не хотел верить, что с ним снова так поступили. Но он не думал, каково в тот момент было Джисону. Когда он сидел едва ли в сознании на той кушетке, когда не смотрел в глаза, когда говорил «навсегда — это иллюзия», имея в виду не то, что Минхо прибежит обратно, как послушная собачка, а то, что они обязательно увидятся снова, обязательно попробуют ещё раз. Раздробленная на куски картинка в голове Ли вдруг начинает собираться в единое целое. Но верны ли эти мысли? Что, если он снова ошибается, снова понимает всё не так? Чёрт, когда-нибудь это вообще закончится? Сколько ещё ему придётся ходить вокруг да около, сколько придётся гадать? «Он не говорил, что ты ему не нужен», — вспоминает Минхо слова Чонина. «Может, ему просто больно рассказывать о том, что его волнует. Дай ему время, он поймёт, что тебе можно доверять и откроется по-настоящему» Должно быть, Чонин прав. Есть что-то, о чём Джисон ему не рассказывает. Потому что боится или просто не хочет — неясно. Но Минхо должен показать ему, что бояться здесь нечего. Показать, что он примет Джисона любым, что бы он ни скрывал за этим холодным и стойким фасадом. Минхо готов к этому. Осталось дождаться, чтобы готов был сам Джисон.

///

Его подводят к двери. Сзади стоят двое охранников, впереди лишь ручка, которую нужно повернуть. На эти переговоры он пришёл добровольно-принудительно. Господин сказал, что у него есть пара щепетильных вопросов. Хёнджину это выражение не понравилось сразу. Он долго гипнотизирует ручку двери взглядом. Встречаться с Кимом крайне не хочется — это тот человек, при котором нельзя выказывать никаких эмоций, если ты хочешь, чтобы тебе поверили. Ощущение, что он всех людей с каменным лицом принимает за своих. А также ощущение, что у Господина в последнее время конкретно течёт крыша. Но Хёнджин, который видит его чаще всех остальных людей из клана, об этом умалчивает. Он наконец выдыхает, тянется к ручке и аккуратно её проворачивает. Дверь распахивается с тихим щелчком и открывает вид на просторный личный кабинет Господина Кима. Хёнджин здесь никогда не был. Обычно его встречали внизу в холле или на крайний случай в гостиной, но кабинет… Это место кажется каким-то слишком личным, даже можно сказать интимным, куда пускают либо чтобы наградить, либо чтобы убить. Этот кабинет, выполненный в тёмных тонах, и с приглушённым освещением, навевает беспокойство. Хёнджин его старательно в себе подавляет. — Проходи, присаживайся, — слышится из глубины кабинета. Хёнджин заходит, и дверь за ним сразу же закрывают. Он с опаской опускается на мягкий бархатный стул напротив рабочего стола. Господин Ким стоит боком, лицо его, задумчивое, видно лишь в профиль. Он, поддерживая подбородок пальцами, рассматривает картину на стене. Проходит несколько минут звенящей тишины перед тем, как Ким, не поворачиваясь, вдруг говорит: — Ты знаешь, почему художники в Голландии так любили писать натюрморты с мёртвыми, только что убитыми животными, Хёнджин? — на картине, на которую он смотрит, в это время изображён обычный лесной пейзаж в сумерках. — Нет. — Жаль. К твоему сведению, охота была бытовым занятием. Человек шёл на убийство совершенно осознанно и даже радостно. А художники лишь стремились выразить всю красоту смерти, которая постигает животное. Они писали мёртвую живность, потому что это было эффектно, красиво, пафосно, — рассказывая это, Сынмин жестикулирует активнее обычного. Хёнджин хмурится. Господин Ким вдруг поворачивается, и парень видит, что он улыбается. Снова своей бесчувственной улыбкой, трогающей только губы. Мужчина подходит к столу, опирается на него так, что галстук свисает над бумагами. — А знаешь, зачем люди на самом деле убивают, Хёнджин? — вопрос звучит как риторический. Ким с интересом смотрит в глаза и наклоняет голову. — Чтобы выжить? — Хван делает предположение. Всё в этом кабинете жутко раздражает и наводит панику. Парень старается держать себя в руках. — Неверно, — Сынмин разочарованно поджимает губы. — Я-то думал, что ты знаешь такую простую истину, Хёнджин. Проходит минута молчания. — И зачем же? Зачем человек убивает? — спрашивает наконец Хёнджин. — Чтобы доказать своё превосходство над другими, — Ким отвечает, смотря на него сверху вниз. — Человек хочет господствовать над всеми: животными, рыбами, над всей природой. И над другими людьми тоже. Убийство — лишь способ запугивания, не более, — Хёнджин не берётся спорить. Ким отворачивается и проводит кончиками пальцев по поверхности стола. — Зачем вы меня позвали? — Что за стычка произошла в клане? — спрашивает он наконец. — Мне сказали, ты избил Юри прямо в Бездне. — Это была вынужденная мера. Он превысил свои полномочия, — Хёнджин сжимает челюсти. Он бы убил Юри, если бы мог, но грех марать руки об такого гондона. — Что ж, неужели по-другому нельзя было разобраться? — голос Кима становится более снисходительным, даже холодно-ласковым. От этого мурашки бегут по спине. Хван едва ли сдерживается, чтобы не усмехнуться на чужие слова. «Разобраться по-другому»? Кто бы говорил! — Я не сделал ничего плохого. Лишь показал ему его место, — Хёнджин расправляет плечи и говорит уверенно. — Не всегда нужно убивать человека, чтобы доказать своё превосходство над ним. Юри выказал непослушание, поэтому я принял решение наказать его за это, — Сынмин вновь поворачивается и смотрит в глаза. Хёнджин взгляда не отводит. — Да и не припомню, чтобы вас когда-то волновали дела клана. — Они стали волновать меня после того, как ты не смог удержать при себе одного из моих лучших подопечных, — Сынмин колет, не щадя. Конечно же, он говорит о Джисоне. Конечно же, он выставляет это виной Хёнджина, и плевать, что Джисона вообще ничто не могло остановить. Хёнджину тогда в принципе на многое было плевать. Он был занят более важными вещами. — В любом случае… — он замолкает на несколько секунд. — Как продвигается возвращение Хан Джисона? Есть какие-то новости? — Известно только то, что наши поставили слежку за Ли Минхо, который, кажется, очень тесно с ним связан. Если что, он станет основным рычагом давления, — Хёнджин говорит, будто с листа, а внутри кипятится желчь. Он ненавидит свою слабость, ненавидит то, как сильно зависим от Ким Сынмина. — Пока что это всё, что мы можем сделать. — Враньё, — резко обрывает его Сынмин. Хёнджин взметает голову. — В каком смысле? — Это ложь. Вы можете сделать куда больше, — в голосе его отчётливо слышится раздражение, из-за которого Хёнджину ещё сильнее хочется слинять из этого чёртова дома. — Хан Джисон лишь нелепый мальчишка, а не какой-то спецагент. Прошло полтора года, а вы никак не можете поймать его! Я терпел столько времени, хотя с самого начала мог прикончить его и не мучиться, — Ким повышает тон. Обычно в разговорах с Хёнджином он понимающий и сдержанный. Сынмин доверяет ему, по крайней мере, так думает сам Хёнджин. — Мне нужно, чтобы вы привели его в клан до конца недели и заставили вернуться. Публично унизили, запугали — мне плевать, как, но вы должны это сделать. Всё ясно? Хёнджин кивает. Кажется, что его речь парализовало. Страх, долго сдерживаемый где-то внутри, начинает вырываться наружу. — Я спрашиваю: всё ясно? — повторяет Ким более яростно. — Да, — хрипло отвечает Хёнджин. — Тогда свободен, — Сынмин откидывает подолы пиджака и возвращается к картине. Хван поднимается на ноги и идёт к двери. Как только он хватается за ручку, из-за спины доносится голос: — И больше не разводите балаган в клане. И так проблем хватает. — Да, Господин Ким, — Хёнджин снова кивает, проворачивает ручку и через пару мгновений оказывается за дверью кабинета. Он дышит тяжело, будто только что задыхался, закрывает глаза и пытается прийти в себя. Охранники косятся на него недоверчиво, и когда Хван наконец смотрит на них и идёт вперёд, шагают следом.

///

If You Want Love — NF

Джисон пересекает старый порог и поднимается по лестнице с усталым понурым лицом. Сегодняшний день на работе вышел крайне выматывающим. Выматывала, конечно, не сама работа, а мысли, которые без остановки крутились юлой где-то в подсознании. Джисон никак не мог прекратить думать, как придёт домой и снова услышит пустоту. Минхо, конечно же, уйдёт, как только представится возможность, может, даже не позавтракав. Точнее ушёл. Уже, вероятно, ушёл, потому что время — начало десятого. И сейчас Хан поднимется, заберёт запасной ключ из почтового ящика, а затем войдёт в свою маленькую квартирку-студию, завалится на кровать и забудет последние пару суток, будто их никогда и не было. Не потому что он не хочет вспоминать о Минхо — отнюдь не поэтому. Он наоборот постоянно думает о словах Феликса и понимает, что, наверное, уже поздно возвращать всё на круги своя. Джисон хотел бы быть с Минхо. Очень хотел бы. Но разве теперь это возможно? Сегодня с утра Минхо вновь дал понять, что обида, которую нанёс Джисон ему своими словами, неизлечима. И всё это только его, Джисона, вина. «Если ты хочешь защитить его — будь рядом» Джисон был бы, если бы Минхо ему позволил. Теперь непременно был бы рядом, лишь бы защитить его. И странно, что он сам не додумался до этого с самого начала. Ему так долго твердили, что нужно держаться от Минхо подальше, что он никогда не задумывался о чём-то другом. Хотел всего и сразу: и быть рядом, и держаться подальше. Но это невозможно, нужно было изначально выбирать одно из двух зол. Если бы Джисон изначально пропустил мимо ушей все слова про «держаться подальше» и подумал своей холодной головой, всё было бы по-другому. Поразительно, как иногда на нас влияют самые близкие люди. Он подходит к почтовому ящику, открывает его ключом и суёт внутрь руку. Странно, но ключа там он не находит. Убирает руку, заглядывает внутрь — и правда, ключа нет. Хан хмурится. Неужели Минхо забыл, о чём его просили? Джисон пешком поднимается на третий, самый последний этаж небольшого старого дома, в котором поселился несколько месяцев назад. Поначалу он думал, что совсем скоро вновь придётся менять адрес, но сейчас, когда он понимает, что смысла и желания бегать у него действительно больше нет, он хочет остаться здесь. В своей уютной квартире, к которой успел прикипеть всей душой. Он подходит к входной двери и тянет ручку вниз. Как только парень оказывается в квартире, взгляд его падает на сидящего за столом Минхо. Тот поднимает голову на звук открывшейся двери и помешивает ложкой чай. Рядом на столе лежит одна из книжек, Джисон узнаёт в ней тоненький философский трактат «Дао дэ Цзин», который перечитывал трижды. Из среза листов выглядывают все оставленные цветастые закладки. Джисон закрывает дверь и снимает обувь. Сердце его ликует, что Минхо всё ещё здесь, словно получившее надежду на лучшее, но Хан его успокаивает глубоким вдохом. Он старается держать нейтральное выражение лица и проходит на кухню, чтобы помыть руки. — Привет, — говорит Минхо, подперев щёку рукой, и всё так же помешивает чай. Вид его теперь не такой скучающий, каким был изначально. Более взвинченный, немного встревоженный. — Привет, — неловко отвечает Джисон, выключает воду и вытирает руки полотенцем. — Я думал, ты ушёл. — Я решил задержаться на ещё одну ночь, чтобы Чанбин успел остыть. Он наверняка злится на меня, что я пропал почти на сутки, — Ли пожимает плечами. А затем аккуратно добавляет: — Ну, если ты не против, конечно. — Оставайся, — не поворачиваясь, Джисон начинает сортировать помытые ложки и вилки в ящик со столовыми приборами. Почему-то смотреть на Минхо сейчас очень неловко. Между ними ощутимо витает напряжение. И ни один толком не знает, как его разбавить. Минхо изредка поднимает на Джисона взгляд и без конца мешает уже наполовину остывший чай. Он заварил то, что нашёл в шкафчике, хотя сейчас ему явно не помешал бы какой-нибудь травяной чай, а вообще лучше валерьянка. Потому что он весь день репетировал то, что собирается Джисону сказать, но до сих пор не знает, как правильно начать. — Джисон? — зовёт он осторожно. Тот всё ещё стоит спиной, в уличной одежде, будто не к себе домой пришёл. — М? — отзывается тот. — Мы можем поговорить? — тон Минхо куда спокойнее, чем был с утра. Он уже не хочет задеть Джисона, сделать так же больно, как сделали ему, отомстить. Он всего лишь хочет наконец во всём разобраться и перестать терзать друг друга непонятками. Джисон наконец поворачивается, опирается бёдрами о край раковины и смотрит прямо в глаза. — О чём? Минхо выдыхает, успокаивая бешено колотящееся сердце. Настраивается. — О тебе и обо мне, — медленно начинает он. — Я хочу понять, что происходит. Ты то притягиваешь меня, то отталкиваешь, и я не понимаю, чего ты хочешь на самом деле. Мне кажется, будто ты боишься подпустить меня ближе, боишься мне довериться. Не знаю, почему, — Ли смотрит в стол, чтобы говорить было легче, и нервно играет пальцем с этикеткой от чайного пакетика. — Может, ты боишься мне что-то рассказать; может, у тебя есть какая-то тайна, которая до сих пор тебя ранит, и поэтому ты меня избегаешь. Потому что думаешь, что я тебя не пойму. Но… я хотел бы тебя понять. Я… Хотел бы услышать, о чём ты думаешь на самом деле, и почему так играешь со мной. Просто позволь мне это сделать. Расскажи, что тебя так тревожит, — он поднимает на Джисона свои большие глубокие карие глаза и добавляет: — Пожалуйста. Джисон смотрит на него виновато. Ему правда жаль, что Минхо пришлось пройти через всё это. Жаль, что он заставил его чувствовать себя ненужным, выброшенным, ущербным. Джисон совершенно не этого хотел. Он хотел, как лучше, хотел защитить, а по итогу только сильнее ранил. Кажется, действительно, пришло время, чтобы всё рассказать. Как бы жизнь ни повернулась, судьбы Минхо и Джисона теперь пересечены, и, если они останутся рядом, Минхо должен знать всё, что Джисон так долго пытался от него скрыть. Теперь это неизбежно. Остаётся лишь один единственный вопрос: что Минхо сделает, когда узнает всю правду? Джисон предпочитает не отвечать на него самостоятельно. — Помнишь, я рассказывал тебе о главе клана, с которым мы раньше были друзьями? — Минхо на это кивает. Про чай он успел совершенно забыть. Джисон облизывает пересохшие губы. — Мы познакомились ещё в школе. Были лучшими друзьями и вместе начали увлекаться мотоциклами лет в шестнадцать-семнадцать. Тогда мы, конечно, не знали ни о каких группировках, кланах, бандах и прочем. Нам просто нравились мотоциклы и скорость, — Хан вздыхает. — Однажды Хёнджин нашёл окружную дорогу — та, что проходит рядом с кафе-баром, в который мы приезжали. Он называется «Бездна». На окружной было удобно гонять, там почти никогда нет машин, поэтому мы частенько ездили туда и соревновались, кто лучше и быстрее. А потом начали захаживать и в сам кафе-бар, — тон его становится ниже. — Это продолжалось несколько лет. К девятнадцати мы уже были знакомы со всеми постоянными клиентами и знали о Восточном клане. Вот только они никогда не распространялись, чем занимаются. В один из дней мы снова зашли в Бездну, — Джисон закусывает щёку. — И случайно подсели к пьяным мужикам из Восточного клана. Они начали рассказывать, чем занимаются на самом деле. Сказали, что новый Господин ищет рабочую силу, и мы можем неплохо подзаработать, продавая марихуану. Но у этой работы было условие: мы должны были быть официальными членами клана и работать только на Господина, без чьего ведома никто не мог вступить в клан или покинуть его. — Так… ты занимался продажей наркотиков? — тихо перебивает Минхо. Джисон уверенно кивает, но лицо его такое, будто он совершенно не гордится своим прошлым. — Мы решили попробовать. Тогда для нас, подростков, это были лёгкие деньги, мы не видели в этом ничего криминального. Так прошло несколько лет… Клан изменил нас, — Хан смотрит в одну точку, погружаясь в воспоминания, от которых душа льдом покрывается. — Мы видели то, что не приходится видеть людям в обычной жизни. Со временем условия становились жёстче, приходили новые люди. Старые либо были больше не способны на работу, либо умирали, либо их убирали специально… Ким Сынмин — так зовут того самого Господина — перешёл с продажи обычной марихуаны на более тяжёлые наркотики и перепродажу оружия. Кланы, которыми он заправляет, стали больше, агрессивнее. — Почему ты сразу не ушёл оттуда? — Минхо говорит осторожно. — Потому что не мог. Не мог оставить Хёнджина, да и в целом выйти из клана живым не очень реально. Только если Ким Сынмин сам решится тебя отпустить, — Джисон скрещивает руки на груди. — К тому же, как ты знаешь, я был довольно знаменитым гонщиком, люди зарабатывали деньги на этих ставках, а я, как полагается, получал процент. Это был даже удобный заработок. Не только для меня — для нас троих. До какого-то момента… — тут он запинается, молчит несколько секунд, а затем берёт стакан, чтобы налить воды. Залпом его осушает и крутит стекло в руке, рассматривая со всех сторон. — Кое-что… случилось, — Джисон продолжает медленно, болезненно-задумчиво. Минхо сводит брови к переносице. — После этого мы с Хёнджином сильно поругались. И я понял, что больше так не могу. Я решил уйти из клана, чего бы то ни стоило. И поначалу всё было довольно гладко. Пока через несколько месяцев Ким не объявил на меня «охоту». И вот уже скоро будет полтора года, как я ушёл, а за мной до сих пор гоняются. — И все те парни в Бездне… — Да. Это была ловушка, — Джисон прикрывает глаза. — Они пытаются вернуть меня в клан, поставить на колени перед Кимом, заставить извиниться и, наверное, хотят сделать меня его марионеткой. А тебя могут использовать как приманку для меня… — он замолкает, смотрит Минхо в глаза и ждёт, пока тот осознает услышанное, прежде чем продолжить. — Я не хотел, чтобы так было, поэтому пытался отдалиться. Но меня так сильно тянуло к тебе, к твоей энергии и душе, что я решил пренебречь защитой. И, наверное, зря… Повисает пауза. Минхо лихорадочно переваривает всё, что выливает на него Джисон. Всё это в голове не укладывается. Какие-то кланы, убийства, наркотики, слежки. Всё это — совершенно другой мир, о котором Минхо даже не подозревал. Он думал, что у них в Корее преступность сразу же пресекается, а всё это оказалось так близко к нему. — Так… ты был наркодилером и участвовал в незаконных гонках, — тихо проговаривает Минхо. Краем глаза он замечает, как Джисон кивает. Он явно этим не гордится. Минхо замолкает, шаря глазами по столу, и спрашивает то, что первое приходит на ум: — Ты убивал? — и смотрит прямо Хану в глаза, чтобы не смог соврать. Джисон отвечает без замедлений: — Нет. Только стрелял во время самообороны. Но я видел, как убивали других… И всё равно, мои руки перепачканы в крови, — он выставляет перед собой ладони внутренней стороной и осматривает, будто на них действительно прямо сейчас может появиться кровь. Минхо, если честно, не знает, что говорить. Он в полнейшем замешательстве. Это странно, будто картинка человека, которую ты видел всё время, искажается, но не становится пугающей, не вызывает отвращения. Минхо ждал чего-то страшного, но такого запутанного клубка всевозможностей он не ожидал. Джисон действительно шёл против закона и не один раз. Если бы его поймали, он давно бы уже сидел в тюрьме. Это не нормально, это должно отталкивать. Но Минхо не чувствует желания отдалиться или сбежать. Медленно, но он принимает всё, что услышал, как оно есть. — Получается, пока я рядом с тобой — я в опасности? — Я уже не знаю. Не думаю, что после всего этого разумно оставлять тебя одного. Феликс был прав вчера: я знаю клан лучше тебя, знаю, как они могут действовать. Я могу тебя защитить, но боюсь облажаться, — Хан смотрит в пол. Так странно понимать, что ты можешь находиться на прицеле у людей, которых едва ли видел в лицо. И всё это потому что он однажды решил связаться с Джисоном. Потому что посчитал его интересным, дал ему шанс. Виноват ли сам Минхо? Или всё же Джисон? Хотя… наверняка виноваты оба. Что подпустили друг друга к себе, что негласно решили попробовать что-то большее, что потянулись друг к другу. И разгребать это только вместе — никак иначе. — Ты собираешься вернуться в клан? — Минхо проводит языком по пересохшим губам. — Нет, — парень качает головой. — Я не могу. И не хочу этого делать. Я оставил это в прошлом. — И… что будет, если ты не вернёшься? — с опаской спрашивает Ли. Джисон молчит какое-то время, а после вновь обретает голос. — Вероятно, Ким убьёт меня. Минхо глупо моргает. И Хан так просто об этом говорит? Правда, Джисон отвечает раньше, чем тот успевает задать вопрос. — Я уже не боюсь. Полтора года бегства оставили свой след. Я больше не хочу убегать и, если мне суждено умереть от рук Сынмина, я могу лишь с этим смириться. Ли не может сделать ничего, кроме того, как кивнуть, хотя положения Джисона он совершенно не понимает. Как можно принять собственную возможную смерть? Да ещё и без капли страха. Наверное, он конкретно задолбался за время в бегах, чтобы говорить о смерти настолько уверенно. Но у Минхо всё равно сердце сжимается, когда он думает, что может однажды найти бездыханное тело Джисона где-то в переулке. — Наверное, это звучит страшно, — Хан с натяжкой усмехается. — Ты волен уйти, если тебя это пугает или отталкивает. Я не буду тебя держать. Но если Ким попытается добраться до тебя, я постараюсь сделать всё, чтобы остановить его. — Хорошо. — кивает Минхо. Ему нужно время, чтобы осознать всё это и окончательно понять, во что он ввяжется, оставаясь рядом с Джисоном. Ему нужно разобраться в своих чувствах, потому что сейчас внутри мешается столько всего непонятного, что даже думать становится невыносимо сложно. Звенит тишина квартиры. Ли наконец вспоминает о своём остывшем чае, делает глоток и кривится от горькости. Джисон вздыхает, отталкивается бёдрами от раковины и идёт в импровизированную спальню, на ходу бросая: — Уже поздно. Лучше лечь спать. Минхо ничего не отвечает. Он продолжает сидеть на кухне и тупить в одну точку. В голове роятся самые различные мысли. Он представляет сцены передачи наркотиков, представляет этого пугающего Господина Кима с холодными безжалостными глазами, высокого, широкоплечего, с винтовкой в руках. Он видит юного Джисона, как с той фотографии, который вливается в клан, побеждает в своей первой незаконной гонке, радуется деньгам. И этот образ улыбающегося семнадцатилетнего мальчика совсем не вяжется с тем, что Минхо видит теперь. Хан не врал: клан, должно быть, действительно изменил его. Так же, как дикие условия превращают человека в животное. Ему приходилось нелегко: подчиняться, идти против своей воли, выживать, скрываться. Минхо уверен: не каждый такое выдержит. Джисон очень сильный человек, раз вышел из всего этого дерьма живым и почти невредимым. И где-то в глубине души Минхо даже гордится этим. Где-то под коркой от эмоционального страха от происходящего он понимает Джисона и даже жалеет, что ему пришлось всё это пережить. Минхо ведь думал, что это его жизнь не сахар, а тут… Он встаёт, чтобы вылить чай в раковину, выкинуть пакетик и сполоснуть кружку. Из ванной комнаты слышится шум воды. Сам Минхо успел принять душ ещё до того, как Хан пришёл, поэтому сейчас он с грузом на душе отправляется в постель. Плюхается на спину, пусто смотрит в потолок. Всё сейчас кажется нереальным. Вода перестаёт шуметь. Через пару минут Минхо видит, как во всей квартире тухнет свет, слышит звук отодвинувшейся шторы и в темноте замечает очертания фигуры Джисона. Рассмотреть хорошо не получается, но Ли всё же замечает, что из одежды на парне лишь серые штаны. Кажется, Джисон спит без верха. Минхо решает не уточнять, только поворачивается на бок, спиной к Хану, и долго смотрит в стену. — Спокойной ночи, — хрипло слышится со стороны. — Спокойной, — почти шепчет Минхо. Но уснуть не получается. Он закрывает глаза, пытается отключить голову, но это не помогает. Слова Джисона грузом придавливают, будто заставляют принять решение прямо здесь и сейчас: уходить или остаться. Минхо кусает щёку, подминает под себя край одеяла. Ведь Джисон не хотел этого, верно? Он попал в клан по ошибке, он никогда не хотел быть частью преступной группировки и собирался лишь поддержать друга. В свои семнадцать Минхо наверняка сделал бы так же. Всё произошедшее — не вина Джисона. Он лишь пешка, которую использовали, он выбил свободу кровью и потом, и теперь его хотят заставить пожалеть об этом. При этом он стоит на своём, остаётся настолько сильным, что готов умереть ради своей свободы, ради своих принципов. От понимания этого захватывает дух. Людей, которые пойдут на такое, лишь единицы. «Мы видели то, что не приходится видеть людям в обычной жизни» Сколько же на самом деле ему пришлось пережить? «Я видел, как убивали других…» У Минхо от этих слов замирает сердце. Многих ли Джисон потерял? Скольких друзей, знакомых, близких людей было убито у него на глазах? Сколько боли таится в его душе? «Если Ким попытается добраться до тебя, я постараюсь сделать всё, чтобы остановить его» Никто никогда не говорил Минхо такого. Никто никогда не произносил даже искреннего «люблю» в его сторону, не то чтобы пообещать подобное. Джисон согласен защищать его до самой смерти… Быть может, он считает себя виноватым и хочет лишь искупить эту вину. Может, это своеобразный способ попросить прощения за всё, что он натворил до этого. Не особо важно. Потому что Минхо уже всё ему простил. Он верит Джисону. Даже если не знает всего о нём, если из-за него оказывается в опасности, если потом обязательно будет больно. Минхо не отвернётся. Может, он многого не понимает, в чём-то не разбирается, одно он знает точно: Он хочет быть рядом с Джисоном. Что бы ни случилось. Он хочет быть рядом. Минхо хочет быть его морем навсегда. Даже если навсегда — это иллюзия. Он проводит в раздумьях несколько часов и, когда понимает, что уснуть не сможет, садится на постели. Часы показывают половину второго. Минхо осторожно оглядывается на спящего Джисона. Тот, укрывшись одеялом, лежит почти на самом краю и дышит мерно. Ну хоть один из них выспится. Ли поднимается на ноги и тихо выходит из спальни. Он идёт на кухню, вместо общего света включает лампочку на вытяжке и ставит кипятиться чайник. Опять. Всегда, когда Минхо не спится, он идёт пить чай. Желательно зелёный, желательно с лимоном. Но в этот раз придётся пить то, что найдётся в шкафчике — ассортимент у Джисона не большой. Он опирается руками о поверхность стола и ждёт, пока выключится чайник, гипнотизируя кипящую воду. Стоит ли сказать Джисону о своих мыслях? Или тот уже сам всё для себя решил? Но как быть, если Джисон решит всё прекратить? Минхо тянет к нему ужасно, он соскучился так, как никогда не по кому не скучал. Ему не хватает Джисона и нет смысла скрывать это. Хан Джисон — единственный человек, который способен залатать дыру у Минхо в душе, скрепить его треснувшее сердце. И сейчас он так близко, а Минхо понятия не имеет, как к нему подобраться… — Почему не спишь? — доносится вдруг слева. Хан, слегка растрёпанный, но не заспанный, опирается плечом о стену на входе в кухню. Минхо выпрямляется. — Не могу уснуть, — он не может смотреть на Джисона сейчас. Не столько потому что стыдно, сколько потому что тот стоит перед ним без футболки. Впервые. Минхо одновременно хочется спрятаться, отвести взгляд, и смотреть на него целую вечность. Он мельком замечает, что торс Джисона украшен татуировками не меньше, чем руки, но детально ни одну из них рассмотреть не успевает — возвращается к созерцанию воды в чайнике. — Теперь ты меня боишься, да? — спрашивает вдруг Джисон. — Что? Конечно нет, — Минхо решительно мотает головой. — Я никогда не боялся тебя. И сейчас не боюсь. — Даже не знаю, хорошо это или плохо, — парень усмехается. Ли прижимается бёдрами к островку и поджимает губы. — Почему это должно быть плохо? Хан опускает глаза в пол и говорит осторожно, выбирая нужные слова: — Потому что я полон черноты. Кажется, в клане я навидался столько и столько сотворил, что демоны во мне начали плодиться в геометрической прогрессии. И сейчас я не могу их сдерживать. Они убивают меня изнутри, вырываются наружу, и я не хочу, чтобы они ранили ещё кого-то. Минхо смотрит ему в лицо, когда Джисон подходит ближе. Рвано вздыхает. — Я принимаю в тебе всё. Даже твоих демонов. У меня ведь их тоже немало, — Минхо пытается ободрительно улыбнуться. — Все мы неидеальны и полны секретов. Всем нам бывает больно. Все мы делаем что-то, о чём потом жалеем. Но это не делает нас плохими. Мы ведь как моря, помнишь? Таим в себе столько, что сложно представить, — Джисон осторожно старается улыбнуться в ответ. — И… если ты позволил мне быть твоим морем… Взамен, пожалуйста, стань моим. Хан делает ещё один небольшой шаг навстречу, почти вжимая Минхо в столешницу островка. Между их лицами остаётся сантиметров двадцать — не больше. Джисон смотрит сначала на губы, а затем поднимает глаза к чужим и тонет. — Ты правда этого хочешь? — спрашивает. — Больше всего на свете, — шепчет Минхо, и шёпот этот едва не оседает на губах. Джисон подаётся вперёд, сталкиваясь с чужими губами. Минхо обвивает руками его шею, растворяется в поцелуе, таком долгожданном и необходимом им обоим. Они целуются осторожно, протяжно, лишь касаясь губами, будто видят друг в друге самые хрупкие в мире статуэтки. Сердце Минхо полнится чем-то необъяснимо тёплым, медовым, когда он льнёт ближе к Джисону. А тот принимает его всего, обхватывает руками за талию, не оставляя между ними ни сантиметра. И это ощущается так хорошо, так правильно. — Прости меня, — шепчет Хан между поцелуями. С плеч словно камень сходит. — Я уже, — говорит Минхо, не открывая глаз. Ощущая руки на своей талии, он распаляется всё сильнее. Вспоминает, что Джисон стоит сейчас полуобнажённый, и в голову тут же лезут самые разнообразные мысли. Он хочет Джисона ближе. Он хочет Джисона полностью. На этот раз Джисон целует глубже. Прикусывает нижнюю губу, заставляя Ли мелко вздрогнуть и зажмуриться на секунду, проникает языком в чужой рот. Минхо не сопротивляется, целует в ответ с тем же пылом и чувствует, как внутри начинает нарастать предвкушение. Неужели теперь всё будет в порядке, думает он. Неужели они наконец всё решили, доверились друг другу, открылись. Какая-то — очевидно, большая его часть — ликует, пока Минхо вплетает пальцы в волосы Джисона, ерошит их, чуть оттягивает, усиливая концентрацию витающей в воздухе страсти. Минхо чувствует дискомфорт от впивающейся в поясницу столешницы, опирается на неё одной рукой, вторую продолжает держать у Хана на шее. А затем чувствует, как чужие руки подхватывают его под бёдра и усаживают на стол. Расстояние между телами мгновенно увеличивается, и Минхо тянет Джисона ближе, позволяет ему устроиться меж своих ног, подойти вплотную. Джисон кладёт одну ладонь на чужую щёку, второй гладит спину, сходя всё ниже и ниже к пояснице, а затем переходит на бедро. Осторожно сжимает и поглаживает, ощущая, как Минхо на его прикосновения отзывается — наклоняет голову, сплетается своим языком с его, нуждается в большем. Джисон горячий, с мягкой бархатистой кожей, его хочется трогать и трогать без остановки. Минхо сходит поцелуями на щёку, затем чуть ниже, к скуле, прихватывает зубами кожу на челюсти и слышит тихое шипение. Усмехается довольно сам себе, переходит поцелуями на шею. Джисон дышит тяжелее, когда Минхо оставляет на ней мокрые следы, целует за ухом и рядом с кадыком. Ещё чуть-чуть и он точно не сможет сдержаться. — Чёрт, Минхо, подожди, — Хан чуть давит парню на плечи. Он хочет остановить его, повременить. Хочет, чтобы для Минхо всё было осознанно, чтобы потом он ни о чём не пожалел. Джисон боится привязать Минхо к себе ещё сильнее, так, что потом не отвяжет. А Минхо, кажется, сам не прочь вязать между их рук морские узлы. Минхо уже ни о чём не жалеет. Ни о том, что когда-то встретил Джисона в клубе. Ни о том, что дал ему шанс. Ни о том, что влюбился так скоро и глупо. Ни о поцелуях, ни о ссорах, ни о доверии. Ни о чём. Поэтому он сопротивляется, когда его хотят оттолкнуть. Сильнее вцепляется в Джисона руками, отрывает голову, прекращая целовать, смотрит в самые глаза и решительно произносит: — Я устал ждать. А затем кладёт ладонь на чужой привставший член, очертания которого слишком хорошо проглядывают сквозь серые штаны, и улыбается. Улыбается, чёрт возьми! — А не ты случайно вчера говорил, что я только трахнуть тебя хочу, м? — Джисон поднимает бровь. Минхо смотрит игриво и скользит языком по губам. Закатывает глаза, стискивает член в ладони сильнее и тянет Хана обратно. — Заткнись. Минхо целует его мокро, развратно, с вертлявым языком и горячим придыханием в рот. Джисон рывком стаскивает его на самый край столешницы и низом живота чувствует, что у Минхо в шортах тоже неспокойно. От бёдер его руки поднимаются чуть выше, пробираются под ткань футболки к разгорячённой гладкой коже. Джисон касается его кончиками пальцев, ведёт по бокам, затем к груди, будто боится прикоснуться всей ладонью. У Минхо по загривку бегут мурашки, и хочется больше. Хочется, чтобы Джисон сорвал с него эту футболку, чтобы оставил свои следы на теле, чтобы трогал, сминал, лапал вдоволь. А Джисон наоборот осторожничает, старается быть с ним ласковым и сдержанным. Поэтому Ли отрывается, тяжело дыша, и сам тянет с себя футболку. Кидает её на кухонный пол и тут же возвращается к поцелуям. Диким и ненасытным. Всё, как ему нравится. Он обнимает Хана за плечи, пока тот целует его шею. Размыкает губы в тихом выдохе, когда парень засасывает нежную кожу шеи, отпускает и зализывает. Спускается ниже, к ключицам, затем к груди, гладит спину, обхватывает губами один из сосков. Они у Минхо не особо чувствительные, но Джисон умело ведёт языком, втягивает, а затем отрывается и дует холодом, вызывая очередной поток мурашек по телу. Минхо неосознанно подаётся бёдрами вперёд. Он успел настолько возбудиться, что, ещё чуть-чуть и его начнёт трясти. Неумолимо хочется потереться об Джисона, попросить его наконец коснуться, да и вообще сделать что-нибудь пока Ли окончательно не сошёл с ума на этой кухне. Джисон чувствует, как вставший член упирается ему в живот, и тихо усмехается — Минхо понимает это по движению его губ. — Смешно тебе? — запыхавшись шепчет Минхо. — Дьявол во плоти. — Ты такой милый, когда спрячешь когти, — говорит Джисон ему в шею и оставляет ещё один поцелуй прямо под линией челюсти. — Милый даже тогда, когда хочу, чтобы ты разложил меня на столе? — Ли с усмешкой обхватывает ногами пояс Джисона и рывком притягивает ближе. Тот ничего не отвечает — а что тут скажешь? Только целует вновь и тянет Минхо на себя, чтобы тот наконец слез со стола. Минхо пытается удержаться на чужом торсе, но ноги соскальзывают, и он оказывается на полу. Подталкивает Джисона в сторону спальни, не отлипая от его губ. Руками находит верёвочки на серых штанах Хана и тянет на себя, накручивая их на ладонь. Джисон смеётся прямо в поцелуй — не может устоять — и они едва не стукаются зубами. Минхо сбивчиво дышит ему в рот и тянет воздух носом, пару раз наступает Джисону на ноги и ощущает себя пьяным. Сегодняшним вечером — пьяным от чувств. Хан рывком отодвигает штору, что та чуть не слетает с петель, меняет их местами и подталкивает Минхо к кровати. У того подгибаются колени, и он валится на спину, прекращая поцелуй. Джисон опирается на матрас одним коленом, оставляет лёгкий поцелуй в уголке губ и, поднявшись, хватается за штору. — Сейчас вернусь, — бросает он и мигом скрывается где-то в глубине квартиры. Минхо, лёжа на постели, восстанавливает дыхание, смотрит в потолок и вдруг ни с того ни с сего начинает улыбаться. Ему почему-то становится невероятно весело, а в груди теплится что-то живое и необъятное. Он чувствует, что дыра наконец затянулась, трещина заросла. Это не навсегда, думается ему. Такое спокойствие не вечно. Джисон сказал, что их будет преследовать опасность, что Минхо нужно будет осторожничать, но это почему-то не особо пугает. Может, потому что он не до конца понимает серьёзность ситуации, а может ему сейчас слишком хорошо, чтобы думать о чём-то плохом. В любом случае, Минхо знает, что Хан не даст его в обиду, и от этого становится легче. Джисон возвращается с упаковкой презервативов и тюбиком с лубрикантом, кидает их на кровать, а сам выглядит несколько взволнованным. Будто это его первый в жизни секс. Минхо такой его вид даже немного смешит. Он поднимается на локтях, Джисон забирается на кровать. — Я чист, — говорит Ли, смотря, как парень раскрывает упаковку с контрацептивами. — Я не сомневался, — Джисон хмурится, а затем добавляет: — Я тоже. — Тогда зачем они? — он кивает на два шуршащих пакетика в руках Джисона. — Чтобы было меньше мороки, — Хан улыбается доверительно. Минхо ничего не имеет против презервативов, но он соврёт, если скажет, что ему не хотелось бы прочувствовать Джисона полностью… Сколько бы времени они ни проводили вместе, сколько бы ни целовались, ни разговаривали, Минхо всегда будет мало. И такое с ним впервые. Джисон садится и спускает с себя штаны. Минхо повторяет за ним и кидает шорты к серым спортивкам. Он рассматривает Хана, пока тот подбирается ближе на коленках: рисунки на теле, тёмные волосы спадают на глаза, возбуждение виднеется в паху. Вашу мать, Минхо готов кончить, просто смотря на него. Он облизывает пересохшие губы как раз перед тем, как Джисон тянется за поцелуем. Сначала в губы, в шею, в грудь и ниже, ниже. Минхо запрокидывает голову от щекочущих тело и разум касаний. А затем его резко переворачивают на живот, вставший член трётся о матрас, и парень рвано вдыхает. Джисон целует спину между лопаток, идёт по позвоночнику губами, пальцами сжимает бока. Минхо в его руках такой податливый и мягкий: мни не хочу. Хан доходит до поясницы, оттягивает резинку боксеров и смотрит исподлобья на то, как Минхо утыкается носом в подушку. Он оставляет лёгкий поцелуй на ягодице и прикусывает кожу. Раздаётся стон, приглушённый тканью. Джисон улыбается. Он держит пари — Минхо нравится, когда его шлёпают. Но это они обязательно проверят позже. Он оставляет резинку в покое, поднимается обратно той же дорожкой из поцелуев, разминая напряжённые плечи парня. Минхо поднимает голову, чтобы встретиться с Джисоном взглядами. И одного такого контакта хватает, чтобы вновь вцепиться друг другу в губы. Минхо переворачивается обратно на спину, утягивает к себе Джисона, заставляя того нависнуть над ним. — Ты уверен, что хочешь этого? — переспрашивает Хан, отрываясь. Минхо вместо ответа снимает с себя боксеры и откидывает их в кучу одежды на полу. — Так понятно? Джисон без лишних слов берёт в руки тюбик с лубрикантом, раскрывает один презерватив и натягивает на палец. Минхо позволяет ему устроиться у себя между ног. Хан рассматривает его с жадностью, бродит глазами по телу, отмечая каждый возможный изгиб, и одной рукой поглаживает бедро. Это одновременно приятно и непривычно. Обычно люди не смотрят на Минхо с таким восхищением, с такой осторожностью и таким теплом, будто он — самое красивое, что они видели в своей жизни. А Джисон смотрит. И это ужасно заставляет Минхо стесняться. Он давно не был ни с кем вот так близок. Конечно, он спал с парнями, которых иногда цеплял в клубах, но обычно это были быстрые перепихоны в туалетах или машинах, где никто друг друга не рассматривал. Последний более-менее чувственный секс в жизни Минхо был в его прежних отношениях около года назад, если не больше, и то, тогда чувства уже начали остывать. Поэтому сейчас быть обнажённым и уязвимым для Джисона, доверия которого он так долго добивался, вдвойне волнительно. — Я постараюсь аккуратно, — говорит Хан, усаживаясь поудобнее. Сердце Минхо плачет и ликует одновременно. Ему слишком хорошо. — Ты что, никого не растягивал? — Минхо ухмыляется. Возможно, в сексе он более опытный, чем Джисон. Хоть где-то у него есть преимущество. — Растягивал, просто это было довольно давно. Я… не часто сплю с кем-то, — Джисон поджимает губы. — Ой, да брось! И вот даже в клубах никогда никого не цеплял? — Минхо в это ни за что не поверит. Но что-то подсказывает ему, что Хан не соврёт. — Только целовался. Ну и оральный секс никто не отменял, но это было всего пару раз, — парень пожимает плечами. Ли хлопает глазами. Джисон больше похож на того человека, который трахает всё, что движется, если не знать его получше. — Ого, так я первый? Приятно слышать, — парень усмехается, откидываясь головой на подушки. Джисон приподнимает уголок губ. Какой же самодовольный. Он капает на пальцы смазку и медленно вводит один палец, наблюдая за реакцией Минхо. Тот лежит спокойно, хотя внутри происходит буря из чувств и невыраженных эмоций. Джисон совсем скоро добавляет второй, входит глубже и двигает пальцами на манер ножниц. Минхо немного крутит задницей, поэтому приходится придержать его свободной рукой. Джисон добавляет третий, осторожно растягивает его, вводит пальцы поглубже, стараясь найти простату. Минхо кусает губы и комкает в руках простыни, закрыв глаза. Джисон ласково целует его в колено и водит свободной рукой по торсу, чтобы отвлечь парня на прикосновения. Минхо резко вскрикивает, когда Джисон нажимает на какую-то точку. Его почти подкидывает на постели, а глаза распахиваются. Он слишком давно не ощущал подобного. Джисон довольно усмехается и трёт то же место, наблюдая, как Ли выгибается под его касаниями, а у самого только возбуждение сильнее нарастает. — Прекрати издеваться, — выдыхает Минхо в потолок. — Разве тебе не нравится? — Джисон выгибает бровь. — Нравится. Но я хочу кое-что поинтереснее твоих пальцев. Хан наконец выходит, Минхо вновь приподнимается на локтях, наблюдая, как тот стягивает с себя бельё. Джисон впервые предстаёт перед ним полностью обнажённым, и Минхо, который наконец дорвался до желанного тела, почти поедает его глазами. Он замечает татуировки на ногах — кажется, этими рисунками, понятными одному Джисону, усеяно всё его тело. Плоский живот с косыми мышцами пресса, округлые плечи, сильные руки. Джисон сотворён богами. Минхо ожидаемо переводит взгляд на его член и вдруг чувствует жгучее желание взять его в рот. Он не большой фанат минетов, но с радостью бы послушал, как Джисон будет стонать от удовольствия, которое Минхо может доставить ему своим языком. Рот полнится слюной, но парень быстро её сглатывает и обращается к чужому улыбающемуся лицу. Джисон нагибается, чтобы чмокнуть Минхо в приоткрытые губы, и, не разрывая контакта глаз, открывает зубами презерватив. — Как пафосно, — усмехается Ли, хотя голос его на грани дрожи. Джисон парой простых движений натягивает презерватив, садится и подставляет член ко входу. — Всё для тебя. Всё для него. Верно. Весь Джисон для Минхо. Всё его время, все его касания, его поцелуи. Каждый миг сейчас в этой крохотной квартире — для Минхо. Джисон подхватывает его под колени и чуть притягивает к себе, затем опирается одной рукой возле чужой головы и нависает сверху. Второй рукой направляет себя, и неотрывно смотрит Минхо в глаза. Тот сглатывает, обнимает его за шею и шепчет в губы: — Я кусаюсь. — Я знаю, — отвечает Хан. — И могу царапаться. — Делай всё, что захочешь, драгоценность, — он целует Минхо в щёку почти целомудренно и вдруг толкается, раздвигая узкие упругие стенки. Ли обвивает руками его шею, хватаясь за волосы. Этот момент одновременно страшный и желанный. Не потому что Минхо не знает, как заниматься сексом — потому что это Джисон. Это первый момент, когда они друг перед другом без оружия и лат, полностью нагие и открытые. И Минхо подпускает к себе Джисона так близко, как давно никого не подпускал — не только в тело, но и в душу, в сердце. Минхо жмурится, чувствуя, как Джисон медленно заполняет его, напрягается всем телом. Непривычно. Хан в свою очередь целует губы, успокаивающе гладит по бедру. Минхо хочется плакать от всей этой осторожности и заботы. Когда его заполняют полностью, требуется немного времени, чтобы привыкнуть к размерам и расслабиться. Минхо доверяет Джисону, дышит размеренно, старается успокоить бушующее сердце, отдаёт всего себя в чужие руки. И это точно становится переломным моментом для них обоих. Они понимают — пути назад нет. Теперь не получится просто разбежаться, просто уйти от проблем. Придётся идти рука об руку, пока весь ужас, преследующий их, не закончится. Джисон переживает. Минхо не имеет ничего против. Джисон начинает двигаться неожиданно. Медленно выходит и входит обратно, толкаясь осторожно, с чувством. Он сам закрывает глаза от ощущения жара и узости, которое сводит его с ума. Он даже не помнит, когда у него был последний полноценный секс, поэтому этот момент кажется ещё более волнующим, важным, чувственным. Его пробивает на улыбку, когда Минхо начинает дышать чаще, когда тихо поскуливает от толчков. Джисон берёт его медленно и глубоко, растягивает удовольствие, стараясь поймать каждую эмоцию на чужом лице. Минхо не привык к такому темпу. Это кажется ему издевательством, ибо Хан проходится по чувствительным местам, вырывает изо рта короткие стоны и тяжёлые выдохи и таки заставляет его бёдра задрожать от возбуждения. Член, налившийся кровью, изредка бьётся об живот, оставляя на нём мокрые следы от смазки. Но Джисон продолжает скользить так же глубоко и нерасторопно. И Минхо без стеснения плавится у него в руках. В таком мучительном темпе они могли бы продолжать хоть несколько часов, но Ли разрывает очередной страстный поцелуй и пухлыми покрасневшими губами подбирается к уху. Он тяжело дышит и цепляется за парня, будто вот-вот провалится в бездну. Джисон в этот момент толкается особенно сильно, так что Минхо едва ли не давится собственным стоном, и только потом вспоминает, что собирался сказать. Он облизывает губы и, опаляя ушную раковину горячим дыханием, просит: — Джисон… быстрее. Тот наоборот немного замедляется, трётся щекой о висок парня, находит его ухо и шепчет так же горячо: — В таком случае… держись крепче. Хан раскачивается, ускоряясь, и Минхо действительно вцепляется в него сильнее, чувствуя всё и сразу. Джисон заполняет его так хорошо, так правильно, и он не стесняясь стонет ему в ухо, почти оглушая, когда член попадает по простате. Минхо сжимает бёдрами его бока, обнимает за шею, вцепляясь ногтями в кожу спины, и оставляет красные следы. Он готов кричать, готов стонать имя Джисона на всю квартиру, но всё, на что его хватает — томные выдохи и поскуливание с редкими вскриками. Джисона это, кажется, даже заводит, потому что он начинает двигаться быстрее, яростнее, сталкивается своими бёдрами с чужими и дышит тяжело. Минхо несильно кусает его где-то в районе шеи, когда член снова бьёт по простате, — не может совладать с собой. — Боже… боже, — выдыхает Минхо, ведя носом по коже. Джисон не останавливается. Им обоим слишком давно не было так хорошо. В головах сплошная пустота. Не существует ничего кроме них двоих и этого самого интимного момента, который они делят друг с другом. Джисон понимает, что Минхо близко, когда тот начинает сжиматься вокруг члена. Его собственный пульсирует, зажатый между двумя телами, всё тело напряжено, внутренние органы точно скручивает. Джисон тяжело вздыхает, не замедляясь, чувствует, как по спине вновь скользят ногти. Минхо откидывает голову, цепляется пальцами за спину Хана и дрожит почти каждой клеточкой своего тела. Когда оргазм медленно подступает к ним обоим, то ощущается как непредвиденное слияние душ. Они чувствуют, как превращаются в одно целое, даже будучи противоположностями. Чувствуют, как дополняют друг друга, находят баланс, принимают все плюсы и минусы. И это по-настоящему незабываемо. Мир перестаёт существовать. Окситоцин взрывает голову. На глаза находит туманная дымка. Они кончают одновременно, пока по телу бегут дрожь и молнии. У Минхо закладывает уши и, кажется, будто он лишается дара речи. Всё его тело обмякает, а Джисон наваливается сверху, придерживая себя одной рукой. Они вновь лениво целуются, касаясь лишь припухшими губами. Джисон выходит с шипением, снимает презерватив и, с тяжестью поднявшись, уходит в ванную. Минхо не открывает глаз, стараясь прийти в себя, и возвращается к реальности только когда чувствует, как его живот вытирают влажными салфетками. — Спасибо, — хрипло отвечает он, укрываясь одеялом. Джисон выкидывает салфетки, натягивает бельё и ложится рядом на живот, складывая руки под голову. На спине всё ещё виднеются красные полосы от ногтей. Минхо поворачивает к нему голову и улыбается. Они смотрят друг другу в глаза неотрывно какое-то время, а затем Ли переводит взгляд ниже, на тело парня. Он придвигается чуть ближе, пробегается по рисунку на боку, на спине, и зовёт тихо: — Джисон. Тот, разнеженный оргазмом, но уже приходящий в себя, приподнимает голову. — М? — А ты… расскажешь мне про свои татуировки? — Минхо пытается прощупать почву. Джисон отвечает серьёзнее, чем ожидалось: — Расскажу, если хочешь. — Хочу, — Ли кивает незамедлительно. Кажется, они не смогут когда-нибудь ещё стать ближе, чем сегодня. — Ты в них все вкладываешь какой-то смысл? Обычно ведь люди так делают. — Я — да. Некоторые бьют татуировки просто потому что это красиво смотрится на теле. Но мне нравится придавать каждому рисунку своё значение, — Джисон потирает плечо, на котором, рядом с двумя родинками, набита шрифтом печатной машинки надпись «Burn until the world makes you fade away». Джисон косит на неё взгляд и рассказывает: — Эту я набил пару лет назад, когда в клане началась суматоха, и он стал тянуть больше сил, чем обычно. Мир всегда будет истощать нас, будет просить больше, чем мы можем ему дать. И всё, что нам остаётся — гореть до тех пор, пока есть силы. — Красиво сказано… а эта? — он показывает на небольшой цветок лотоса, выбитый у Хана под рёбрами. Джисон машинально прикасается к нему рукой, будто место до сих пор болит. Поджимает губы, решая, нужно ли рассказывать об этом. Ведь он пообещал Минхо быть честным и ничего не утаивать. — Это знак Восточного клана. Мы придумали его вместе с Хёнджином, когда он стал главой. Это помогало отличать своих от чужих. — И… все члены клана обязаны бить такую татуировку? — Минхо удивляется, ибо такое видел только в фильмах про мафию. — Нет, достаточно опознавательного значка на мотоцикле или машине. Татуировки были только у нас троих, и набиты они скорее не для клана, а в знак вечной дружбы. Которая вечной, конечно, не оказалась, — Хан выдыхает с горечью, стараясь не возвращаться к воспоминаниям. Минхо видит по лицу, что эта тема болезненная для Джисона, и тут же думает, на что её можно сменить. Взгляд его падает на татуировку сзади у самого основания шеи, так, что сразу и не заметишь. На первый взгляд это какой-то замысловатый узор, но, если присмотреться, можно различить двух рыбок, кружащихся рядом друг с другом. Размашистые хвосты и плавники выведены мягкими линиями. Одна рыбка чёрная с белыми пятнами, а другая наоборот — белая с чёрными. Вместе они образуют круг и, кажется, будто сливаются друг с другом, образуя одно целое. Минхо рассматривает татуировку с интересом, склоняет голову, подбираясь чуть ближе. — А что значит вот эта? Та, что на загривке сзади, — поясняет он. — Это карпы кои. Они показывают Инь и Ян — символ гармонии и спокойствия. Тот что чёрный это Инь. Он олицетворяет тьму, ночь, нечто плохое и таинственное. Тот что белый — Ян. Он наоборот о чём-то светлом, мягком, открытом, хорошем. Они — противоположности друг друга, но образуют одно целое. — Это что-то из философии? — спрашивает Минхо. Джисон кивает. — И из неё тоже. Этот знак обрёл популярность не так давно, но глубинную его суть понимают не все, — мечтательно произносит парень. — Инь и Ян символизируют жизнь. Показывают наш мир таким, какой он есть. Каждую вещь, каждого человека, — пока Джисон рассказывает, Минхо продолжает смотреть на татуировку и будто погружается в неё всё сильнее, различает детали, проваливается, окунается в этот омут с карпами Инь и Ян и может дотянуться до них рукой. — Они — прародители всего живого. Они — причина, по которой этот мир ещё не разрушился до основания. — Рыбки? — Минхо в недоумении. — Не сами рыбки — то, что они означают. Это баланс. Гармония. Слияние противоположностей, из которых образуется нечто единое, вечное. В Ини есть Ян, а в Яне есть Инь, только в малых количествах. Так же как в плохом есть хорошее, а в хорошем плохое. Во тьме есть свет, а в свете — тьма. Ничто не однозначно, не однобоко, — он делает паузу и вздыхает. — Как и в каждом из нас. Нет только плохих людей или только хороших. Каждый из нас, соединение противоположностей. Многие думают, что тогда должен возникать конфликт, война, но это не так. Противоположности создают друг друга. Без жизни не было бы смерти, а без смерти жизни, понимаешь? Когда Инь становится слишком большой, Ян, находящийся в ней, старается её подавить и берёт верх. Это вечная смена, вечная жизнь… — И… почему ты выбрал именно этот знак? Почему именно этих рыбок ты набил? — Потому что… это то, чего я хочу достичь. Баланса. Мне бы хотелось жить в гармонии и спокойствии, но пока почему-то никак не получается. Это очень важно для меня, поэтому я отразил это на своём теле. Чтобы всегда помнить, что я часть этого мира: его Ини или Яна — не важно. И сам по себе я воплощение этого значения. Как и любой из нас. И весь мир в целом. Минхо не знает, что сказать. Кажется, перед ним только что вывернули душу, а он и двух слов связать не может. Поэтому вместо этого он нагибается и оставляет на губах Джисона лёгкий поцелуй, наполненный осязаемой благодарностью и доверием. Джисон отвечает на поцелуй так же медленно и осторожно, лишь касается губами. — Спасибо тебе, — произносит Минхо. — Это потрясающе, — он не знает, что конкретно имеет в виду: сегодняшний вечер, их разговоры или смысл, который Джисон вкладывает в рисунки на своём теле. Но Хан, кажется, и так его понимает. — Это ты потрясающий, — шепчет Джисон в ответ. Они лежат так ещё немного, обнимаются, переплетают пальцы и говорят о всякой ерунде, что только придёт в голову. В какой-то момент, когда оба замолкают, Джисон осторожно отнимает от своей груди голову Минхо и поднимается с постели. — Ты куда? — тут же подрывается Ли. — Хочу закурить, — говорит Джисон, надевает вновь серые штаны и находит в кармане полупустую пачку с чёрной зажигалкой. Он отодвигает штору, чтобы открыть обзор на остальную часть квартиры, и идёт на кухню. Распахивает там окно, чтобы дым не летел внутрь, садится на подоконник и выуживает из пачки сигарету. Минхо наблюдает за всем этим заворожённо. Находит бельё и остальную одежду — ходить по квартире голым как-то не очень. Он косолапо поднимается с постели и плетётся к Джисону, чтобы быть поближе. Расставаться сегодня не хочется совсем. Хан сгибает ноги в коленях, освобождая место на подоконнике, Минхо садится рядом. Джисон поджигает сигарету, делает первую затяжку и выпускает дым в окно. От сигарет Джисона пахнет непривычно — чем-то терпким и сладким. Минхо юркает языком по нижней губе, рассматривая его сосредоточенное лицо. Глаза чуть прищурены от дыма, губы аккуратно обхватывают сигарету, от синяка на скуле не осталось и следа. Джисон выглядит привлекательно, когда курит, и это сложно отрицать. Джисон в принципе выглядит привлекательно — Минхо готов падать перед ним на колени. В прямом и переносном смысле. Хан выпрямляет руку и упирает локоть в колено, свешивая сигарету над подоконником. Минхо смотрит, как она тлеет вблизи и вдруг забирает её из чужих пальцев. Джисон тут же поворачивается и глядит вопросительно. — Что ты делаешь? — спрашивает. — Хочу попробовать, — Минхо улыбается и подносит сигарету к губам. Вдыхает, ощущая давление на горло, глаза слезятся, и он тут же закашливается, не успев втянуть дым в лёгкие. На языке моментально оседает вкус сигарет: не такие уж они вкусные, как на запах — но на губах остаётся приятная сладость. Минхо чувствует её, когда перестаёт кашлять и наконец облизывает губы, отдавая смеющемуся Джисону сигарету. — Не смешно. — Первое время у всех так, — Хан стряхивает пепел в окно. — Но тебе это не нужно. — А тебе нужно? — Иногда. Когда слишком много стресса или… чувств в принципе. Как таблетка от головы, знаешь? Только это, — он показывает истлевшую наполовину сигарету, — таблетка от эмоций. — Разве эмоции — это плохо? — Нет, но иногда их бывает так много, что ты не можешь с собой совладать, — Джисон пожимает плечами. Остаток времени они сидят в тишине. Минхо погружается в свои мысли, пока Джисон докуривает, тушит сигарету о раму и кидает бычок обратно в пачку. За окном давно расцветает ночь, лунный свет озаряет тихие улицы. Минхо чувствует умиротворение, разливающееся по всему его телу. С Джисоном так хорошо и спокойно. Душа ликует где-то внутри, запертая в грудной клетке. Но Минхо слышит её и поддаётся этим восторженным крикам, которые не позволяют ему усидеть на месте. Он спрыгивает с подоконника, бежит в спальню под непонимающий взгляд Джисона и возвращается с телефоном в руках. Заряда осталось не так уж много, но им должно хватить. — Что ты удумал? — спрашивает Хан. Но вместо ответа Минхо включает песню, делает громче и кладёт телефон на столешницу рядом с плитой. — Ты серьёзно? Минхо совершенно серьёзен. Он улыбается и начинает плавно двигаться под музыку, не отрывая глаз от Джисона. Странно, но парень всё же узнаёт песню по начальным словам. Минхо откровенно веселится, танцуя под любимую музыку на чужой кухне в три часа ночи, когда весь остальной мир погружён в абстрактные сновидения. Для него сегодня реальность лучше любого сна. Из динамика телефона звучит Rihanna — Don`t Stop The Music, и Минхо качает головой под бит. Ведёт плечами, делает оборот на триста шестьдесят градусов и подходит к Джисону ближе, чтобы схватить его за руку и стянуть с подоконника. Тот даже не сопротивляется, слезает и встаёт напротив танцующего Минхо. Его самого танцы никогда не забавляли, в клубы он приходил лишь выпить и отдохнуть, но никак не танцевать, чего не скажешь о Ли. Тому, кажется, очень даже нравится чувствовать музыку всеми клетками тела, двигаться плавно и не очень и полностью растворяться в мелодии. Минхо подпевает и, качая головой, приближается к лицу Джисона. Тот усмехается и впервые за долгое время решает наплевать на всю серьёзность и сдержанность. Он поддаётся чарам, которым Минхо его окутывает, и тоже начинает двигаться в такт музыке. Ли, не стесняясь, поёт громче и улыбается, когда Джисон начинает танцевать вместе с ним. — I wanna take you away, — напевает вдруг Хан, хватая парня за руку и прокручивая, как в вальсе. Минхо ошарашенно смотрит на него и смеётся, когда останавливается. Он не отпускает руки Джисона, подходит к нему почти в плотную. — Ты же говорил, что не знаешь её песен! — восклицает он. — Я послушал, после того, как ты сказал, что они тебе нравятся, — Джисон передёргивает плечами. Глаза Минхо сияют. Он резко обнимает парня за шею и прижимается своими губами к чужим, чуть привстав на носочки. — Спасибо, — шепчет Минхо ему в губы. Джисон обнимает его за талию, притягивает ближе, не оставляя пустого пространства между телами. Он целует Минхо глубоко и мягко, говорит всё, что не может выразить словами, и Минхо его понимает. Отвечает на поцелуй охотно, под касания подстраивается и льнёт ближе. Джисон отстраняется, касаясь своим лбом лба Минхо. В этот момент время для них двоих останавливается. Хан обхватывает ладонями щёки парня, закрывает глаза и шепчет трепетно в самые губы: — Я тебя не заслуживаю. Вместо ответа Минхо поглаживает шею Джисона и дарит последний поцелуй. Он вкладывает в это касание всё, что так хочет до парня донести. Минхо говорит: это неправда. Говорит, ты — самый прекрасный человек из всех, кого мне приходилось встречать. Говорит, я влюблён в тебя бесповоротно. А ещё осторожно и тихо даже для самого себя: Ты заслуживаешь весь мир. Но мир не заслуживает тебя. Джисон чувствует, как плохое и хорошее в этот момент становятся одним целым. Обретает баланс. Может прикоснуться к нему рукой. Превращает баланс в материю. Он принимает всё происходящее как данность, больше не боится. И где-то на подкорке сознания слышит тоненький голосок, адресованный Минхо: Ты и есть мой мир. Моё море. Моё спасение. Мой Ян.