Иниян

Мотоцикл тормозит у уже знакомого дома. Джисон чуть заваливает его набок, придерживая ногой, чтобы Минхо, сидящий сзади, мог слезть. Тот размыкает объятия без особого желания и поправляет толстовку на животе: возвращаться домой в развратной атласной рубашке после двух ночей неизвестно где — так себе затея, поэтому Джисон любезно одолжил Минхо свою толстовку. Она таит в себе нотки хвои, одеколона и немного салона тёмно-серебристой BMW. Ли надеется, что этот запах никогда не выветрится. Джисон снимает с себя шлем, не глуша мотора, и смотрит прямо в глаза со смешливо поджатыми губами. Минхо переминается с ноги на ногу. Последние полтора дня, что они провели вместе, были самыми напряжными и одновременно самыми счастливыми в его жизни. И теперь, после стольких часов откровений, близости, тепла, поцелуев и совместного завтрака уходить совсем не хочется. Но он понимает, что надо. Дома его ждут последние страницы диплома — уже скоро сдача и защита, к которой тоже не мешало бы подготовиться. Хотя теперь Минхо вряд ли сможет нормально сосредоточиться на теме: все его мысли будут заняты Джисоном. Будто раньше что-то было иначе… — Спасибо, что подвёз, — говорит Ли. — Не за что, — такие простые разговоры сейчас, вне стен квартиры Джисона, почему-то кажутся весьма неловкими. — Поедешь на работу? — Да, но сначала заеду домой. Расходники остались в машине, — парень тарабанит пальцами по шлему. Минхо засматривается на блестящий на неярком солнце пластик маски, закрывающей лицо. Шлем у Джисона простой, полностью чёрный, без вставок и наклеек. Классика — всё, как он любит. Удивительно, для человека, который часть тела забил татуировками. — У тебя только один шлем, да? — спрашивает Минхо. Уходить всё ещё не хочется, и он старательно ищет темы для разговора, чтобы не отпускать Джисона как можно дольше. Но ему на самом деле интересно, почему Джисон никогда не давал ему шлем — ведь это часть экипировки, необходимая для безопасности. — Да, только этот, — он ударяет по пластику. — Второй мне никогда не был нужен — я никого не катал. У всех друзей были свои байки и своя защита. Да и хорошие шлемы стоят довольно дорого. Если мотоциклист покупает второй шлем, значит, человек, для которого он куплен, очень для него важен. — Вот как… — Ли закусывает губу. За спиной открывается дверь дома, и Минхо машинально оборачивается, чтобы проверить, не Чанбин ли это. Хотя ему, конечно, придётся всё рассказать и при этом умудриться не разрушить дружбу. Но как это сделать, Минхо придумает попозже. — Ладно, я пойду, пожалуй. — Давай, — Хан кивает. Минхо ещё недолго мнётся на месте, а затем решительно подходит ближе, берёт лицо парня в свои ладони и целует в губы. Он чувствует руки, обвивающие талию поверх толстовки, и блаженно выдыхает через нос. Конечно, они целовались всё утро, но Минхо всё равно мало. — Кажется, кто-то собирался идти домой? — Джисон отрывается первым и поднимает одну бровь. Ли, который явно слишком увлёкся, хлопает ресницами. — Ещё один поцелуй — и я ухожу. — Хорошо, только один, — соглашается Джисон как бы неохотно, но Минхо знает — ему тоже нравится, ему тоже мало. Они сливаются в очередном — последнем — поцелуе, и Хан шутливо ползёт рукой ниже по пояснице, прикусывает чужую нижнюю губу и одновременно с этим неожиданно сжимает ладонью ягодицу. Минхо мычит в поцелуй и отстраняется. Хан Джисон — чёртов искуситель. Он отходит подальше, к двери дома, но не разрывает контакта. — Иди-иди, я дождусь, пока ты зайдёшь. — Контролёр, — Минхо усмехается и открывает дверь ключом. — Увидимся. — Напиши мне, когда будешь ложиться. Я к тому времени закончу, — парень улыбается. — Хорошо. И Минхо исчезает за тяжёлой входной дверью. Джисон выдыхает, осматриваясь по сторонам. Его сердце бешено колотится — это приятно и странно одновременно. Кажется, такого он не ощущал с самой старшей школы. Взгляд его вдруг останавливается на углу дома, где мелькает чья-то тень. Джисон щурится. Из-за угла больше никто не появляется, но парень чётко ощущает чужое присутствие. Настораживается. Если клан действительно собирается установить за Минхо слежку — он это сделает. Нужно будет предупредить того, чтобы был осторожнее. Хан решает на этот раз не проверять. Если на него снова нападут, ничем хорошим это не закончится, а отбиваться ему снова нечем. Он надевает шлем, не отрывая взгляда от угла дома, разворачивает мотоцикл, подъезжает ближе и присматривается. Никого. Может, это всё же глюки, но Джисону так не кажется. Он тяжело вздыхает, выкручивает газ и наконец трогается с места. Нужно быть осторожнее, думает он. До дома Джисон доезжает быстрее, чем ожидалось. Останавливается прямиком у машины, припаркованной недалеко от двора, слезает с мотоцикла и вдруг встаёт столбом. На лобовом стекле машины лежит совершенно безобидный лист бумаги. Хан стягивает с рук перчатки, берёт его и разворачивает. Читает, не снимая шлема. «Завтра в полночь в Бездне. Приходи один и не опаздывай, иначе тебе же будет хуже». Джисон вздыхает. Комкает в руках листок и выбрасывает в ближайшую урну. Этого человека он узнает даже по почерку — Хёнджин никак не может оставить его в покое. Внутри начинает зарождаться огонёк страха. Поехать будет опрометчиво, скорее всего его ждёт ловушка, из которой нужно будет ещё постараться выбраться живым. Но не поехать тоже нельзя — Минхо от этого может серьёзно пострадать. Хан снимает шлем, садится в машину и кидает его на заднее сидение. Кладёт руки на рулевое колесо и задумчиво пялится на спидометр, показывающий ноль. Первая запись начнётся уже через полчаса. Нужно спешить на работу. Но Джисон со всем разберётся. Пока не знает, как, но разберётся. Непременно.

///

Минхо заходит в квартиру тихо. Прикрывает за собой дверь и старается не привлекать внимания. Он понятия не имеет, как Чанбин отреагирует на то, что его не было дома пару ночей, но ничего хорошего заранее не ждёт. Порой ему кажется, что Чанбин возомнил себя матерью Минхо и считает, что он несёт за него какую-либо ответственность просто потому что они друзья и живут вместе, хотя по сути это далеко не так. Это раздражает, но теперь, когда Минхо узнал от Джисона о важной части его жизни, ему кажется, что волновался Чанбин не спроста. Поэтому он совершенно не злится, когда Со встречает его, выходя в прихожую, и складывает руки на груди с недовольным взглядом. — Где ты был? — спрашивает. Минхо в глаза не смотрит. — А тебе теперь есть до этого дело? — Прекрати, ты же знаешь, что я за тебя волнуюсь. — Когда ты кричал на меня и говорил не приходить к тебе плакаться, на это было не похоже, — Ли передёргивает плечами. Чанбин промаргивается и сцепляет зубы. — Я хотел, чтобы ты понял, как я к этому отношусь. — Я и так прекрасно понимаю, как ты к этому относишься, поэтому ничего не рассказываю, — Минхо успевает лишь снять ботинки, как его прорывает. Волнение от очередной ссоры перебивает всё удовлетворение от сегодняшнего утра. — Джисон не самый хороший человек, но и я не душка, знаешь ли. И от того, что ты мне постоянно будешь повторять, какой он плохой, ничего не изменится. Я не перестану быть влюблённым в него, а твои слова только ранят меня, потому что это в очередной раз напомнит мне о том, что человек, который мне важен, не одобряет мой выбор. Снова. Что в этом хорошего? Чанбин не отвечает. Он чувствует себя пристыженным, это видно по опущенным глазам и потерянному воинственному положению плеч. — Блин, я всю свою жизнь слышал от родителей что и как нужно делать, кем нужно быть. Но ведь ты мой друг, разве ты не должен меня поддерживать и понимать? Знаю, ты хочешь, как лучше, но я не могу взять и отключить свои чувства, неужели это непонятно? — Минхо глубоко вдыхает. — Мы не всегда влюбляемся в хороших людей, но такова жизнь. И правда в том, что мне с Джисоном хорошо. Но и с тобой хорошо тоже. Ты мой друг и я не хочу терять тебя только потому что тебе не нравится тот, кто нравится мне. Нам уже не пять лет, мы переросли тот период, когда стоит закатывать истерики по этому поводу, — Чанбин закусывает щёку. — Поэтому… прости, но я не буду подстраиваться под твои желания, — на глаза накатывает тонкая пелена слёз. — И если это будет значить конец нашей дружбы… что ж, мне пожалуй стоит пойти искать квартиру, потому что… Он не успевает договорить — Чанбин подходит ближе, обхватывает его руками за плечи и прижимает к себе. Минхо опешивает от такого порыва нежности, несколько секунд стоит столбом, но потом всё же криво улыбается и обхватывает Чанбина в ответ. Тёплые дружеские объятия — это то, чего ему так долго не хватало. Он тихо шмыгает носом, утыкаясь другу в плечо, а сам слышит приглушённое бурчание: — Прости, я поступил как идиот. — Ничего, ты ведь и правда волновался, — и действительно есть за что, думает Минхо, но вслух не произносит. — Я глупостей наговорил, — он поглаживает Ли по спине, от чего тот только больше расслабляется и становится мягким, как только что вытащенная из печи булочка. — Я не лучше, — усмехается Минхо, стараясь смягчить ситуацию и разделить ношу, которую берёт на себя Чанбин. Всё же доля его вины в этом тоже есть. — Но… — он собирается с мыслями и говорит серьёзно, — я останусь с ним. И тебе придётся принять это. Он чувствует, как Чанбин кивает. — Я знаю, — говорит Со. Минхо обнимает крепче, внутренне радуясь, что конфликт наконец закончился. Возможно, в будущем их будут ждать новые разлады, но теперь то, что мучило их обоих пришло к своему логическому концу. — Только домой его не приводи. — Он не выживет под твоим испепеляющим взглядом, — Ли смеётся. — И то верно, — Чанбин смеётся в ответ. Они расцепляют объятия и вздыхают. На душе у обоих становится немного легче. — Обедать будешь? — Не откажусь. Соскучился по твоей стряпне. Довольный Чанбин шагает на кухню, пока Минхо плетётся в комнату, чтобы переодеться. Когда он снимает толстовку, под которой прячется белая атласная рубашка, то слышит голос из глубины квартиры: — Но имей в виду, — Минхо тут же настораживается, — если он тебя ещё раз обидит, я пущу его на органы. Чанбин говорит настолько серьёзно, будто и правда это сделает, не побоявшись сесть в тюрьму. Но Минхо знает, что он в очередной раз лает, но не кусает. Поэтому губы растягиваются в лёгкой улыбке, и парень снисходительно бросает в ответ: — Как скажешь. И, кажется, будто после этого недолгого разговора жизнь наконец начнёт налаживаться.

///

Сегодня ночью Бездна горит ярче обычного. Двери кафе-бара практически не закрываются — люди шастают туда-сюда без остановки. Парковка под завязку забита машинами и мотоциклами, дорога по обе стороны от въезда перекрыта, создавая большее пространство для размещения. Десятки машин самых различных марок стоят в несколько рядов, байкеры протирают свои мотоциклы под гул толпы и встречают знакомые лица. Свет фар слепит каждого присутствующего, а пьяный запах бензина, железа и покрышек сводит с ума. В Бездне сегодня организована Большая гонка, на которую собираются все, кто пожелает. Это значительное событие, ради которого люди приезжают с разных закоулков города, чтобы поучаствовать, сделать ставку или просто посмотреть на состязание диких железных коней. Раньше такие гонки организовывались часто, людям нравились пьяные состязания, адреналин и азартные игры, но за последние полтора года они стали большой редкостью в Бездне. Поэтому сегодня кафе-бар наполнен до краёв, а на парковке и возле неё настоящий сумбур из поддатых людей, девушек в коротких юбках, татуированных парней, машинных фар и рёва двигателей. Незаконные гонки. Гонки без правил. Именно то, чего им всем так давно не хватало. Хёнджин, абсолютно трезвый, стоит, привалившись к своему мотоциклу бёдрами, и внимательно наблюдает за происходящим поверх чужих голов. Сегодня на гонку собрались два клана: Восточный и Северный, поэтому он ненароком высматривает в толпе знакомые лица, за которыми нужен глаз да глаз. Конечно, здесь также много людей, никак не связанных с кланами, но они, по-хорошему, не представляют особой опасности. В большинстве своём это лишь полупьяные девушки и парни, готовые отдать деньги на ставку за какого-нибудь очередного гонщика. Многие на такой гонке не в первый раз, и их окатывает ностальгией и воспоминаниями о старых добрых временах. Хёнджину тоже хочется повеселиться и порадоваться. Хочется отпустить всё, что его тревожит, и просто насладиться гонкой, но так не получится. Ему нужно держать ухо востро, нужно следить за всем, что происходит и не упускать из виду ни одного подозрительного человека. Незаконные гонки — вещь опасная. Конечно, поэтому они и влекут к себе такое количество народа, но, если среди присутствующих окажется крыса, готовая сдать их полиции, ничем хорошим эта авантюра не закончится. По обеим сторонам от въезда стоят машины, создающие перекрытие. Хёнджин поставил патрульных ребят из клана, чтобы те, если что, сообщили ему о приближающихся копах. Вестей от них, слава богу, пока никаких. От линии старта, по бокам от которой толпится больше всего человек, слышится рёв двигателей. Повезло, что район здесь почти не жилой, а то от таких громких звуков их бы давно уже прогнали отсюда ссаными тряпками. Хёнджин кидает короткий взгляд в сторону старта, но за гонкой не следит. У него сегодня слишком много дел, чтобы отдавать всё своё внимание жаждущим скорости незнакомцам. Он поглядывает на часы на экране телефона. Половина одиннадцатого. Время сегодня тянется чертовски медленно. Хёнджин достаёт из кармана пачку сигарет, выуживает одну, зажимает зубами и поджигает. Внутри такое напряжение, что органы скоро полопаются подобно красным воздушным шарикам. Хван сводит брови, выдыхает дым и вновь обращается к толпе. Приближающуюся тёмную чёлку он замечает только тогда, когда Феликс протискивается между небольшой компании и подходит к его мотоциклу. Сегодня Феликс сам на себя не похож. На губах его играет лёгкая улыбка, волосы в мягком беспорядке, поверх чёрной джерси накинута потрёпанная куртка из плотной джинсовой ткани. Грубые ботинки с высокой шнуровкой и чёрные, рваные на коленях джинсы. Пальцы на руках обвиваются сияющими железками, в одном ухе болтается серёжка с крестом. Нет в Феликсе сегодня привычной строгости и отстранённости, он скорее напоминает ребёнка, которого пустили в парк аттракционов. Хёнджин знает: Рюджин не единственная в их компании, кто фанатеет по таким большим гонкам. Феликсу они тоже нравятся. Как минимум, потому что на одной из таких гонок они с Хёнджином и познакомились. Да, Феликс обычно не гоняет. Он не стремится к скорости, не любит её так, как любят другие, да и гонок в лихой молодости (читать как в подростковом возрасте) ему хватило за глаза. Но атмосфера, витающая в Бездне в это время, привлекает знатно, даёт почувствовать себя в своей тарелке. — Не хочешь прокатиться сегодня? — спрашивает Ли, подходя к парню почти вплотную. Хёнджин усмехается, качая головой, и выдыхает дым. — Нет. Да и не с кем особо, — Хёнджин не участвовал в заездах с того момента, как Джисон ушёл из клана. Никто точно не знает, почему. Может, он просто не считает, что в клане найдутся для него равные соперники, а может не хочет вспоминать о том, что гонки когда-то для него значили. — Что насчёт меня? — Феликс склоняет голову набок. Хван прищуривается, смотрит с непониманием, а затем до него наконец доходит. — Боже, нет, — твёрдо отвечает он. — Ни за что, даже не думай. Феликс уговаривать не собирается. Лишь смотрит в сторону старта, откуда вновь доносятся звуки двигателей, и пожимает плечами. — Как хочешь. — Я думал, ты с Йеджи, — Хван стряхивает пепел к ногам. У него нет никакого настроя на разговоры сегодня, да и ощущение такое, будто его вот-вот вывернет от нарастающей тревоги. Сигареты не помогают. — Юри позвал её погонять, они где-то у старта, — парень приподнимается на носках, чтобы увидеть что-нибудь за людскими головами. Но все попытки оказываются тщетны. Он выдыхает, подходя ближе к Хёнджину, и кладёт руки ему на плечи. — Ты как? — Всё нормально. Пока что без происшествий, ребята ничего не сообщали, — он опускает взгляд в пол. Феликс, очевидно недовольный ответом тянет его голову за подбородок и встречается с парнем глазами. — Я спросил, как ты, а не обстановка на гонке, — он будто с вызовом вздёргивает брови. Знает, что Хёнджин не способен такому сопротивляться, и убирает руку от чужого лица. Хван какое-то время молчит, затем сглатывает вязкую горьковатую слюну и вновь затягивается. — Пойдёт. Феликс неимоверно сильно жалеет, что не может сейчас Хёнджина обнять. Не потому что стесняется, а потому что для них это не принято. Здесь десятки людей, которым не хочется показывать даже такой элементарной, почти дружеской близости. Будто это что-то личное, что-то для них двоих. Феликсу нравится придерживаться такой позиции, но порой хочется наплевать на всё это и поцеловать Хёнджина на глазах у всех остальных, забыв, где они вообще находятся. Конечно, позволить он себе такого не может, но думать об этом никто не запрещает… Судя по звукам, начинается гонка. Толпа расступается, образуя широкий проход для мотоциклов, которым предстоит вернуться и пронестись мимо зрителей на бешеной скорости. Рычат двигатели, воет и свистит толпа в предвкушении заезда. Хёнджин и Феликс вытягивают шеи, замечают два мотоцикла и парня с красным платком между ними. Обычно объявлением старта занимается Йеджи — она умеет сделать это горячо и эффектно, — но в этот раз Йеджи сидит на своём мотоцикле и напряжённо смотрит вперёд сквозь пластину в шлеме. Её чёрно-красная Honda хорошо видна в толпе, как и массивный бомбер с красными вставками на рукавах. Длинные волосы убраны под шлем и лишь самую малость струятся по шее, ладони в перчатках лежат на рулевых ручках. Рядом с ней Юри на своём чёрном-серебристом Suzuki с наклейкой лотоса на рычащей выхлопной трубе газует, поднимая пыль и сильнее распаляя толпу. Хёнджин видит, как платок резко опускается и гонщики срываются с места. Разносится ужасающий рёв двух двигателей, и фигуры всё сильнее удаляются от линии старта под восторженные крики людей. Отсюда, где они стоят с Феликсом, не видно, кто вырывается вперёд, кто кого обходит на поворотах и как маневрируют участники заезда. Когда оба мотоцикла заходят в поворот и скрываются из виду, толпа немного затихает в ожидании. Обычно каждый такой заезд длится не больше пятнадцати минут, поэтому за одну Большую гонку их может пройти около сорока. Это не только буря эмоций для зрителей и участников, но и неплохой заработок для тех, кто решается сделать ставку. Сигарета между пальцев медленно дотлевает. Хван затягивается, прожигая фильтр, едва ли не закашливается и выкидывает окурок под ноги, чтобы прижать его и потушить носком ботинка. Феликс наблюдает неотрывно, за тем, как разглаживается складка у него меж бровей, как остатки дыма струятся через ноздри. Даже напряжённый и задумчивый Хёнджин невыразимо красивый. Феликс не может оторвать глаз. — Ну и чего мы тут стоим грустим? — из-за спины Феликса вдруг доносится женский голос. Рюджин подходит ближе, держа в руке банку безалкогольного вишнёвого пива, и улыбается во все тридцать два. Все сегодня, кажется, навеселе, довольны и счастливы, один Хёнджин не чувствует этой всеобщей лёгкости. Его с каждой минутой пожирает ощущение неминуемого конца. — Большую гонку наконец устроили спустя столько времени, а короли дорог остаются в стороне? — Хёнджин сказал, что он не в настроении гонять сегодня, — Феликс пожимает плечами. Хван смотрит в сторону. — Ну, а ты? Хочешь со мной проехаться? — девушка толкает Ли локтем под рёбра и игриво поднимает брови. Рюджин любит гонки и более того, любит в них выигрывать. Не потому что ощущаешь сладостный вкус превосходства над другим человеком или становишься более значимым. Ей нравится тягаться с самой собой, нравится делать то, чего раньше она сделать не могла, бороться с собой и своим мотоциклом, доказывая своему внутреннему родителю, что она может больше, лучше, быстрее. Феликс закусывает нижнюю губу с внутренней стороны и кидает взгляд на Хёнджина. Как бы ему ни хотелось потягаться с новичками, утереть нос Юри или просто повеселиться на трассе с Рюджин, он лучше останется рядом с Хваном. Ему определённо не помешает Феликсова поддержка прямо сейчас. Даже если этой поддержкой будет простое присутствие. Толпа взрывается криками, а воздух прорезают приближающиеся звуки ревущих двигателей. Феликс и Рюджин успевают лишь обернуться, когда прямо напротив них пролетают два мотоцикла с мизерным отрывом друг от друга. Люди восторженно хлопают и свистят, кто-то с понурым лицом отдаёт в чужие руки проигранные деньги. Двигатели глушатся, зрительницы облепляют Юри, слезающего с мотоцикла и победно снимающего с себя шлем. Йеджи спрыгивает с сидения, срывает с себя шлем, не заботясь о растрепавшихся волосах. На щеках её румянец то ли от гнева, то ли от адреналина. Движения резкие, недовольные. Она подходит к Рюджин, которую быстро находит в толпе, поджимает губы и складывает руки на груди. — Сукин сын, — шипит девушка сквозь зубы, готовая проклинать Кан Юри на чём свет стоит. Рюджин обнимает её одной рукой за плечи и позволяет выхватить из ладони банку с пивом. Йеджи выпивает половину залпом и сдерживает икоту. Она всегда выглядит так мило, когда злится. Хотя, может, так кажется одной только Рюджин. — Он подрезал меня на кольце, я думала, что влечу в кювет, — она возмущается, хотя знает, что ни к чему эти возмущения не приведут. Гонки без правил, здесь нет запретов и суть лишь одна — прийти к финишу первым, не важно, каким именно способом. Здесь можно играть грязно, и лишь ты сам берёшь ответственность за свою жизнь. Но Рюджин всё равно похлопывает девушку по плечу, касается лбом виска и шепчет в самое ухо: — Ты всё равно умница. — Спасибо, — Йеджи выдыхает и, повернувшись, оставляет на губах Шин быстрый поцелуй. — Но я хотела, чтобы он подавился пылью за свои слова тогда, в Бездне, — Феликс приваливается к мотоциклу Хёнджина бёдрами, оказывается рядом и невесомо кладёт подбородок тому на плечо. Приобнимает одной рукой под кожаной курткой и поглаживает бок незаметно. Хван тяжело вздыхает, но это и правда немного помогает. — Ну, — Рюджин улыбается и осматривает друзей. Затем оглядывается на Юри, празднующего победу, и в глазах её загорается какой-то устрашающий, почти безумный огонёк, — это можно устроить. — Что ты… — Йеджи осекается, когда Шин отдаёт ей банку с напитком и идёт в сторону беснующейся толпы. — Эй, Кан, — кричит она, чтобы тот услышал. Чужие возгласы стихают. Юри останавливает взгляд на подошедшей девушке. — Что, победил один разок и вознёс себя на пьедестал? — Ещё бы. Это была самая лёгкая победа в моей жизни, даже не интересно, — парень усмехается. — С вами, девчонками, тягаться проще простого. — Да? — Рюджин вздёргивает бровь, берёт чёрный шлем, оставленный самим Юри на мотоцикле, и со всей силы заряжает им парню в грудь. Тот ловит его двумя руками и хмурится, следя за каждым движением девушки. — Ну, тогда поехали. Покажешь, насколько это просто. Юри щурится, толпа вновь расступается в ожидании новой гонки. Рюджин седлает свою Yamaha и выкатывает её с парковочного места. Ультрамариновая сталь переливается в свете фонарей и светодиодов. Девушка завязывает волосы в низкий хвостик и вешает шлем на ручку руля. Пальцы быстро проскакивают в перчатки, короткие чёрные ногти выглядывают из-под плотной ткани. Йеджи, успевшая привести себя в порядок, ухмыляется и закусывает губу, наблюдая за ловкими движениями нежных рук, которые, кажется, совсем не созданы для мотоциклетного руля. Оба мотоцикла подъезжают к линии старта. Ультрамариновая Yamaha не уступает чёрно-серебристому Suzuki ни по размерам, ни по впечатлению, которое оказывает на зрителей. Юри опускает лицевую часть шлема, пока Рюджин крутит головой, чтобы найти свою девушку. А когда наконец находит, подзывает её к себе. Йеджи подбегает даже как-то слишком робко для такой уверенной в себе особы, как она. Рюджин, опираясь на подножки, встаёт, нагибается, кладёт одну ладонь на щёку Хван и целует в самые губы под ошеломлённые вздохи толпы. Плевать, если кому-то не нравится, плевать, если кто-то считает это вульгарным или неправильным. Рюджин хочет, чтобы люди знали, ради кого она идёт на эту гонку. Хочет, чтобы люди знали, что победа будет принадлежать не ей — она посвятит её Йеджи. Той самой Йеджи, которая растворяется в поцелуе, закрыв глаза, и размазывает свою яркую бордовую помаду по чужим губам. Когда они отрываются друг от друга, зрители в нетерпении и восхищении поднимают шум. Рюджин смотрит девушке в глаза, поглаживает большим пальцем щёку и просит: — Дашь старт для меня? Та юрко облизывает губы и кивает. Она забирает у парня красный платок, пока гонщики готовятся к началу. Выходит в середину, поднимает руки к ночному небу. Рюджин держит одну ногу на подножке, а другой опирается об асфальт. Она вспоминает трассу, которую проезжала уже, кажется, сотню раз. Где нужно снизить скорость, где можно обогнать, как зайти в поворот. Юри показательно выкручивает газ, стирая шины о землю, создавая шум и пуская пыль в глаза. Привлекает к себе внимание. Губы Шин растягиваются в ухмылке. Йеджи опускает руки и даёт старт. Мотоциклы с пронзительным рычанием срываются с места. Идут вровень первые несколько секунд. Рюджин выжимает газ, меняет передачу, увеличивает скорость. Юри не отстаёт — пронырливости ему не занимать. Они мчатся по прямой, слышат, как стихают голоса людей, заглушаемые звуками железных коней. Девушка прижимается к баку, набирает скорость, движется по прямой. Юри нагоняет её почти сразу, не давая случиться отрыву, прижимается ближе, старается подрезать. Сидение вибрирует, бёдра сжимают мотоцикл по бокам. Рюджин снижает скорость и заходит в первый поворот плавно, накреняясь к асфальту. Кан чуть отстаёт, следуя за ней, — хороший шанс вырваться вперёд. Юри может проиграть ей в сухую. Оба мотоцикла выравниваются, Рюджин теряет момент и не успевает увеличить скорость, из-за чего даёт парню несколько секунд, и тот обгоняет её. Suzuki маячит прямо перед глазами, не даёт себя догнать. Девушка ускоряется, вновь прижимается к баку, чтобы уменьшить сопротивление воздуха и достаёт передним колесом до середины чужого байка. Юри замечает приближение, внутри просыпается мимолётная тревога. Он держит левее, сокращает расстояние между корпусами мотоциклов, надеясь, что Рюджин это напугает и она отступит. Но на повороте налево приходится снизить скорость. Юри спохватывается в последний момент и едва ли не вылетает на обочину, в то время как Рюджин по левую сторону чётко заходит в поворот, а затем даёт по газам. Она вылетает вперёд пулей, создавая отрыв несколько метров, и оставляет на асфальте следы жжёных покрышек. Ультрамариновая сталь отблеском отдаёт в свете Луны, и парень разгоняется до двухсот, стараясь догнать соперницу. Та заходит в последний поворот, выходя на длинную прямую, на которой всё решит одна только скорость. Юри следует за ней, выравнивается и подаётся вперёд. Шин газует, едва не вставая на дыбы, — переднее колесо мотоцикла заметно отрывается от земли. Разгоняясь по прямой, Юри догоняет Yamaha лишь передним колесом, вырваться дальше не получается. Неминуемо приближающаяся толпа ревёт, в жилах кипит гнев. Парень старается вырваться вперёд, но вдруг голоса людей бьют по ушам, и он понимает — они пересекли финиш. Рюджин замедляется и выпрямляется, останавливает мотоцикл, развернув его на дороге так, что на асфальте остаются чёрные следы. Зрители кричат и аплодируют, Юри останавливается напротив, снимает шлем со взмокшей головы и вдыхает свежий ночной воздух с привкусом пыли и горечи. Рюджин победно вскидывает кулак вверх и поднимает мотоцикл на заднее колесо, нарезая мелкие круги перед зрителями. Внутри у девушки, точно от молока с мёдом, разливается тепло и удовлетворение. Она довольна собой, довольна гонкой, но больше всего довольна тем, что может отдать эту победу своей маленькой неугомонной бестии. Когда Шин наконец останавливает мотоцикл, снимает перчатки и шлем, чтобы взглянуть Юри в глаза, плечи её обвивают чужие руки. Йеджи едва не вешается на шею, радостно целует в щёку, а когда Рюджин поворачивается к ней и обнимает за талию, притягивая к себе, касается чужих губ своими. Они целуются глубоко, неосторожно, до звона в ушах. И Юри кривится, наблюдая за этим. Неясно: не нравится ему вид или чувство, которое окутывает его грудную клетку после проигрыша. Он знает лишь одно — настроение на участие в заездах на сегодня у него пропало. Не из-за проигрыша — из-за публичного унижения. Такое людям не прощают. — Проще простого, говоришь? — усмехается Юна, стоящая рядом с Каном, которая, как оказалось, тоже вышла посмотреть на заезд. Юри кривит губы, слезает с мотоцикла и плюётся, пробираясь через толпу: — Да пошли вы. Юна тянет уголок губ вверх, переводит взгляд на Рюджин и показывает большой палец. Подруга отвечает благодарным кивком. Все они знают: кто-то должен был поставить Юри на место. — Это было красиво, — щебечет Йеджи над самым ухом и довольно клюёт девушку в щёку. Рюджин приобнимает её за талию и притягивает к себе поближе.

///

Ветер холодный, треплет волосы. Грубые пальцы касаются толстого чёрного пластика. Искусственная кожа обивки мягко ощущается под ногами, но не придаёт привычного спокойствия. Возле старого дома тихо, даже вороны не каркают. Из открытой двери подвала заметно тянет гнилью, за спиной шуршат нестриженные кусты, вдалеке со скрипом покачиваются качели. Парень осматривает двор, будто видит его в последний раз. Железо за поясом холодит кожу, впивается в бок, но он не обращает на него внимания. Попытка в защиту, нелепая осторожность. Верно ли предчувствие, что сегодняшняя ночь не несёт за собой ничего хорошего? Судная ли это ночь? К чему стоит готовиться? Прятаться или идти на смерть с высоко поднятой головой? И что ждёт выживших с рассветом? И наступит ли рассвет когда-нибудь на самом деле? Что, если в реальности он уже умер. Что, если его тело лежит в гнилом гробу где-то под землёй или витает прахом над Тихим океаном. Что, если всё это — лишь проекция мёртвого мозга и ничего более. Попытка расплатиться за всё, что он сделал в этой жизни, страдания, на которые он обрёк сам себя. Что, если он действительно разбился о морскую гладь, когда падал с неба, и теперь его душа похоронена среди глубоководных рыб и кораллов, а падальщики медленно пожирают его разбухшую плоть, чтобы выжить. Смерть — продолжение жизни. Скрытое ото всех, неизвестное, тёмное, но продолжение. Смерти нельзя бояться, ведь она настигнет каждого из нас. Рано или поздно. И он не боится. Или просит себя не бояться и не жалеть, когда надевает шлем и заводит двигатель. Когда чувствует, как Yamaha рычит под бёдрами и медленно трогается с места. «Смерть — продолжение жизни» твердит он себе, когда приближается к окраине города. И почему-то вдруг думает о Минхо. О Минхо, который сейчас сидит дома, который делает презентацию для скорой защиты диплома и вспоминает чужие прикосновения. О Минхо, который тянет горячий малиновый чай, едва не обжигая губы, и смотрит в экран, довольный собой. О Минхо, который улыбается и чувствует долгожданное тепло где-то внутри. Не из-за чая — из-за воспоминаний, окутывающих его денно и нощно. О влюблённом Минхо, таком нежном и нуждающемся. И от этого почему-то мысли о смерти становятся страшнее. Превращаются в кошмарных чудовищ, кружат хороводы вокруг разума-костра и нашёптывают страшилки, которые станут реальностью. Парень жмурится, снижая скорость перед светофором, и гонит их из головы. Потому что мешают, потому что не к делу. Железо за поясом точно становится холоднее и холодом этим прожигает кожу. Он тянет воздух носом и давит на газ. Смерть — продолжение жизни. Смерть — продолжение жизни. Смерть — продолжение жизни.

///

Где-то в толпе происходит передача денег. Музыка начинает звучать из выставленных у кафе-бара высоких колонок. Мусорные баки полнятся жестянками и стеклом от пивных бутылок. Юна возвращается за барную стойку, где также орудует её помощница. Вместе они разливают алкоголь по стаканам новоприбывших гостей. Напряжение сходит на нет, следующие гонки, в которых уже участвуют не такие известные ребята, проходят без особого восторга со стороны зрителей. Даже Хёнджин, кажется, немного расслабляется, смотря на часы. Сегодня веселью нет предела. Большая гонка кружит людям головы. Объединяет, будто сгоняет под одну крышу, где каждый должен подчиняться определённым негласным правилам. Но ведь всегда найдутся те, кто захочет эти правила нарушить, верно? Это происходит нежданно. Никто не успевает спохватиться и осознать, что видит. Группа людей расступается, толкаясь, когда слышит рядом звуки двигателя, а в глаза бьёт яркий лунный свет фар. Хван резко поднимает голову и сводит брови, когда перед ним проявляется чёрный силуэт на массивном мотоцикле. Этот, казалось бы, ничем не примечательный байк он узнает из тысячи. Обтекаемая форма, серебристые диски, вместо которых когда-то стояли позолоченные, витиеватый значок Yamaha на баке, двойное лобовое стекло и особый разрез фар. Как только мотоциклист останавливается, заваливает байк на бок и опирается ногами об асфальт, Хёнджин замирает, прожигая шлем глазами. Расступившиеся люди перешёптываются, музыка стихает. Всё это выглядит, как сцена из дешёвого подросткового кинофильма. Даже из кафе-бара выходят люди, чтобы посмотреть на образовавшееся столпотворение. Хёнджин отталкивается бёдрами от своего мотоцикла и делает несколько шагов вперёд. Парень перед ним, облачённый во всё чёрное, наконец снимает шлем. Раздаются громкие охи, вновь прокатывается волна шепотков, и лишь из уст некоторых можно поймать осторожно-восхищённое: «Это же Укротитель ночи!» Джисон смотрит Хёнджину в глаза. С вызовом и привычной виной, которая за столько времени стала уже как родная. Он слезает с мотоцикла под напряжённые и восторженные взгляды со стороны — некоторые даже направляют камеры телефонов на него, чтобы заснять на память «живую легенду» Бездны. Джисон игнорирует всех, кроме Хёнджина. Подходит к нему почти вплотную и говорит тихо: — Ты хотел, чтобы я пришёл. Что ж, вот он я. Хван сжимает ладони в кулаки. Джисон, кажется, чувствует это по одним лишь колебаниям воздуха и ждёт. Ждёт, что его сейчас вновь изобьют, из его лица сделают кровавое месиво, быть может переломают ноги и подвесят где-нибудь рядом с Бездной для всеобщего обозрения. Но его это не останавливает. — Тебе больше не нужно за мной бегать, как послушной собачке Кима. Я сам пришёл к тебе в руки, прям как ты и попросил, доволен? — он видит, как Хван сжимает губы в тонкую полоску. — И что теперь? Изобьёшь меня до полусмерти на глазах у всех? — Джисон усмехается тихо, так, чтобы услышал только Хёнджин. Десятки глаз прикованы к ним, люди затаивают дыхание. — Лучше заткнись, пока я реально тебя не избил, — Хёнджин цедит сквозь зубы. — А я-то думал, ради этого ты меня и позвал, разве нет? Хочешь показать Киму, что имеешь надо мной власть. Ну давай же, покажи, — последнее слово Джисон выдыхает парню в лицо и чувствует, как ткань чёрной футболки на его груди сминается в чужой хватке. Феликс всё так же стоит у мотоцикла, руки сплетаются на груди, а язык елозит где-то по малярам. Хёнджин, по правде говоря, понятия не имеет, что с Ханом делать. Ему кажется, он как слепой блуждает среди трёх сосен и не может выбраться из леса. Ведь очевидно, что Джисона за эти полтора года поймать было реально. Просто Хёнджин никогда не хотел этого делать. Если спросить у него "почему?", ведь это потрясающий способ мести, о котором он желает время от времени, вряд ли Хёнджин сможет найти единственно верный ответ. Правда в том, что он понятия не имеет, как поймать Джисона и не дать пострадать собственной душе. Понятия не имеет, что делать дальше, когда Джисон оказывается рядом. Поймать, связать и кинуть в грузовик? Пробить ему голову и оставить умирать? Вырубить, привязать к стулу и пытать, пока он не согласится вернуться? Вряд ли Хёнджин сможет сделать хоть что-то из этого. Не потому что у него кишка тонка, не потому что страшно, а потому что он знает — чувства начнут жрать его изнутри. — Ещё одно слово, и я… — Хёнджин, кажется, скоро зарычит от злости, что копится в нём по капле. Он, если честно, чувствует себя самым потерянным человеком на свете. Внутри такое давление, что его вот-вот разорвёт на части, а ошмётки тела придётся собирать по всей парковке. Ему хочется ударить Джисона, хочется закричать, чтобы тот больше никогда сюда не приходил, потому что одно лишь его лицо вызывает боль в грудной клетке; хочется разрыдаться громко и с чувством у всех на глазах, чтобы люди посчитали, что он сходит с ума и заперли его наконец в какой-нибудь психушке, потому что больше Хёнджин этого не вынесет. Ему нужно поймать Джисона сегодня, привести его к Сынмину и забыть о нём навсегда. Нужно сделать это… Но их вдруг прерывает чужой голос. Юри, явно подвыпивший и уже больше навеселе, чем был до этого, выдавливается из толпы с выкриком: — Какие люди! Хан Джисон! — он звонко хлопает в ладони, а затем подходит и обхватывает одной рукой шею Джисона. — Давно не виделись, дружище, — от него разит алкоголем, и хочется кулаком стереть с губ эту язвительную улыбку. Хёнджин хочет послать Юри куда подальше, но тот не даёт ему открыть рта. — А чего вы тут такие напряжённые стоите? Сегодня же Большая гонка, вы разве не повеселиться приехали, м? Джисон, — он поворачивается к Хану. — Ты-то наверняка не просто так здесь. Не хочешь официально восстановить свой статус «Укротителя ночи»? — Кан поворачивается на толпу и поднимает руку, как бы приказывая им пошуметь. И толпа подчиняется. — Что скажете, ребята? Хотите увидеть легендарного Укротителя в деле? — люди отзываются одобрительными криками. Многие здесь знают Джисона и видели его в деле раньше, другие, кто пришёл в первый раз, оказываются заинтересованы даже сильнее первых. — Он здесь не за этим, — плюётся Хёнджин. — Да? Жаль, — Юри наигранно выпячивает вперёд нижнюю губу. То ли он действительно так накидался, что не отдаёт себе отчёта в том, что делает, то ли специально выводит их с Джисоном на эмоции. — Потому что тебе тоже не помешало бы выпустить пар. Какая была бы гонка! — восклицает парень, а затем обращается к публике. — Что думаете, друзья? Предводитель Чёрного лотоса и Укротитель ночи, как вам такое?! — толпа вновь взрывается восторженными криками. Хёнджин и Джисон переглядываются. Они не были на одной трассе уже более полутора лет, но оба помнят, каково это — соревноваться друг с другом. — Видите, люди хотят на вас посмотреть. Сегодняшний день — событие. Неужели вы хотите всех разочаровать? Юри провоцирует — это видно невооружённым глазом. Хёнджин и Джисон это прекрасно понимают. Но внутри зарождается нечто незнакомое, нечто, что сподвигает их пересечься взглядами и, точно связавшись умами, согласиться. Может, это прежняя подростковая горячность и неусидчивость. Может, желание вспомнить, каково это гонять вместе по одной, давно знакомой трассе. Может, простой способ утереть нос друг другу, как они делали по молодости — безобидно, со смехом, легко признавая поражение. Но в этот раз ведь будет не так. В этот раз это не дружеская гонка, а борьба за жизнь. Она не будет безобидной, не вызовет смеха и поражение уж тем более никто признавать не собирается. — Ну же, публика ждёт! — усмехается Юри. Он явно доволен собой и своим умением так легко выводить людей на эмоции. Хёнджин играет желваками, раздумывая. Джисон опережает его: сжимает челюсти и надевает шлем. Выглядит, как вызов, как перчатка, брошенная в лицо. Люди расступаются и пропускают Yamaha к старту, пока Хёнджин, неосознанно напрягая спину, разворачивается и идёт к своему мотоциклу. Феликс отходит в сторону, чтобы парень смог сесть на байк, но рук не опускает. Он ничего не говорит, лишь молча наблюдает, как Хван надевает защиту. Рюджин, стоящая напротив, переглядывается с Ли настороженно и немного нервно. Хёнджин не гонял столько времени, и теперь, всё, что понадобилось, чтобы вытащить его на трассу — Хан Джисон? Это ли не абсурд? Но Хёнджину прямо сейчас кристаллически поебать на то, насколько абсурдно это выглядит. Насколько странно, что взрослый мужчина ведётся на такую, совершенно ребяческую провокацию. Он делает это не ради публики, не ради Юри и даже не ради самого себя. Он хочет, чтобы Джисон наконец заплатил. Чтобы он почувствовал то же, что чувствовал Джун когда-то. Чтобы понял, как на самом деле виноват. Он опускает лицевую часть шлема, когда подкатывает передним колесом к линии старта и равняется с Джисоном. По рукам прокатываются электрические разряды, заставляющие пальцы подрагивать, из-за чего приходится сжимать ручки руля в два раза сильнее, до побеления костяшек. Хёнджин смотрит вперёд, на прямую удаляющуюся трассу, которая затем уходит в крутой поворот. Они ездили здесь, ещё будучи подростками-неумёхами, казалось бы, что сложного проехаться по тому же пути в сотый раз. Но у Хвана почему-то пересыхает во рту от осознания, что он вновь будет ехать бок о бок с человеком, который когда-то имел право называться его лучшим другом. Люди становятся по бокам и затаивают дыхание, когда Йеджи вновь выходит на середину дороги. Она поглядывает сначала на Хёнджина, затем на Джисона и будто не верит ни одному из них. Не зря у Хвана было предчувствие, что сегодня случится что-то непоправимое. Кто-то из них может вылететь с трассы, неудачно зайти в поворот, столкнуть другого к обочине или свернуть себе шею. Это гонки без правил, здесь возможно всё, что угодно. Джисон чувствует разъедающее предвкушение вперемешку с накатывающей паникой. Кажется, будто время начинает течь иначе, будто он возвращается на несколько лет назад, когда они с Хёнджином только наткнулись на объездную дорогу и поехали наперегонки на своих самых первых мотоциклах. Будто не было между ними ссор и скандалов, не было недопонимания и полутора лет молчания и горькой ненависти. Хотя ненавистью это вряд ли можно назвать. Скорее… избегание? Гнев, страх перед каждой встречей, попытка оправдаться перед самими собой и друг перед другом. Вся эта какофония чувств превращается в нечто непередаваемое, в нечто, что могут ощутить между собой лишь Джисон и Хёнджин. Хан посильнее перехватывает ручки руля и смотрит вперёд. Никто из них не газует для виду, не заводит толпу. Они лишь ожидают старта в томном напряжении, давящем на грудину. Перед глазами проносится несколько кадров. Вот они, смеясь, без шлемов едут со школы, вот вместе пробуют сигареты со старшеклассниками за школой, вот получают приказы о зачислении и отмечают дешёвым пивом. А затем становятся старше. Принимают первую поставку, стреляют по банкам, чтобы научиться держать оружие в руках, впервые встречаются глаза в глаза с Господином Кимом… Всё это было так давно и вместе с этим так недавно. Джисон зажмуривается, прогоняя ненужные мысли, которые так и навевает Бездна, и почему-то чувствует, что Хёнджин думает о том же. О том, что было до. О том, что было лучше. О том, как всё пошло по пизде. А затем красный платок опускается. Ноги отрываются от земли, оба парня дают по газам и вылетают за линию старта. Публика взрывается несдержанными криками, блестят вспышки камер, Хёнджин и Джисон вновь вступают в гонку. По прямой едут без отрыва. Хан пригибается, касается грудью бака, пока ветер развевает подолы кожаной куртки. Мотоцикл Хёнджина агрессивно рычит, когда тот выкручивает ручку и немного вырывается вперёд. Джисон не отстаёт, повторяя за ним. Перед поворотом они ожидаемо сбавляют скорость, но Хан всё же вырывается вперёд, склонившись к самой земле и едва ли не стерев колено об асфальт. Адреналин даёт в голову, нагоняет на глаза пелену. Джисон слышит рёв чужого двигателя, чувствует Хёнджина на хвосте, но не боится. Как настоящий наркоман, улыбается, бросая беглый взгляд на соперника, и повышает передачу. Хван сжимает челюсти. Мир вокруг расплывается, оставляя лишь одну фигуру бывшего друга перед ним. Летящий вперёд мотоцикл и спину, которую хочется прожечь взглядом. Агрессия накапливается, растёт в крови подобно эйфории от скорости, кажется, в геометрической прогрессии. Джисон обходил его почти всю их дружбу, Джисон больше нравился людям, Джисон был правильным и хорошим. Джисон был голосом разума, который Хёнджин отказывался слушать. И Джисон же стал причиной смерти их дружбы. Смена передачи, Хёнджин прибавляет газу. Ему удаётся нагнать Джисона и подобраться вплотную. Хочется пнуть чужой мотоцикл, заставить его слететь с трассы, услышать, как будут ломаться чужие кости, но как только Хван ловит себя на этой мысли, его неминуемо начинает тошнить. Не от картинки перед глазами — от самого себя. От отсутствия человечности, от жестокости, которой наполнила его нынешняя жизнь. От того, что от былой преданности и дружеской любви в нём ничего не осталось. Если бы Хёнджин не разучился плакать — он бы обязательно заплакал. Не от боли, не от обиды, даже не от ненависти к Джисону (или к самому себе). А от того, какие эмоции его сейчас переполняют. Это не похоже на обычную эйфорию, которую ловишь от скорости, потому что тогда начинаешь забывать обо всём плохом и хорошем, тогда сливаешься с мотоциклом, становишься с ним одним целым и чувствуешь только адреналин, который хлещет в крови. Сейчас не так. Сейчас Хёнджин чувствует всё и сразу. Ему кажется, что он вот-вот задохнётся, что непременно размозжит голову одному из них сегодня. Он чувствует вину и одновременно с этим переносит её на другого. Хёнджину плохо. Или хорошо. Или он хочет умереть прямо сейчас, чтобы не чувствовать больше всего этого. Он вылетает вперёд. Чудом вписывается в поворот, оставляя чёрные следы на асфальте, и обгоняет Джисона. Отрыв у них небольшой, но Хёнджин удерживает его, когда понимает, что теперь имеет откровенное преимущество. Он виляет из стороны в сторону, чтобы Хан не смог подобраться ближе, перекрывает ему обходные пути. И Джисон заметно злится. Сжимает губы до побеления, в глазах загорается огонь. Он вылетает на обочину рядом со склоном, едва балансируя на границе с дорогой на такой бешеной скорости, и всё же объезжает. Опасно и грязно, но что поделать. Ямаха возвращается на трассу, равняясь с чёрным БМВ, и они вновь едут бок о бок. Пара поворотов, и совсем скоро они выруливают на конечную прямую. Вдалеке виднеется толпа, люди кричат что-то неразборчивое, болеют то за одного, то за другого, но ни Джисону, ни Хёнджину нет до этого никакого дела. Они лишь устремляют свои бешеные взгляды на дорогу, где совсем скоро должна виднеться линия финиша, и теряют связь с реальностью. А затем случается неизбежное… Flashback В кафе-баре тихо, почти пустынно на самом деле. Занята всего пара столиков, Юна за стойкой пробует смешивать какие-то новые коктейли, чтобы пополнить меню, у бара грустно сидит пара уставших тушек. Джисону двадцать. Он разваливается на диване и закидывает в рот картошку фри. На губах играет улыбка от закончившегося очередного глупого спора, в котором он одержал победу. Парень напротив тянет через трубочку колу. Тёмные, почти чёрные волосы спадают на глаза нестриженной чёлкой. Удивительно, как его не отругали в школе за такие патлы. А вот девчонкам наоборот нравится — Джисон не сомневается. Он в очередной раз проходится взглядом по чужому лицу, отмечая глубокую, почти болезненную схожесть братьев. Острый подбородок, худые щёки, особый прищур глаз и ехидная клыкастая улыбка, которой невозможно противостоять. В лице его нет взрослости, которая со временем начала отражаться на Хёнджине, нет складок от мелких, только пролегающих мимических морщинок у глаз, нет бледности в коже и тяжести во взгляде, которая обычно появляется у человека, многое повидавшего. Ёнджуну всего семнадцать, и он полон сил и азарта жить эту жизнь, чего бы оно ни стоило. С Ёнджуном Джисон познакомился примерно тогда же, когда начал ходить к Хёнджину в гости. Два младших брата всегда наводили суматоху в их маленьком, но таком уютном доме, играя в рыцарей, пиратов и космических исследователей. Правда, Ники обычно приходилось быть инопланетным монстром, от которого Ёнджун героически спасал их домашний корабль, или маленьким вредным троллем, живущим под мостом. Но Джисона это всегда забавляло. Разница в три года не кажется такой уж большой, когда вы растёте вместе. Но Хёнджин всегда считал Ёнджуна недостаточно зрелым, чтобы лезть в его «взрослые» дела. Делал он это, конечно, не из вредности, а из-за простого желания отгородить младшего от передряг, проблем и сложностей, с которыми пришлось столкнуться ему самому. Может, Хёнджин порой и был занозой в заднице для Хан Джисона, но о семье и своих близких людях он всегда старался позаботиться. Чем старше они становились, тем больше времени Ёнджун начинал с ними проводить. Ему было интересно, чем занимаются старшие, хотелось пообщаться с ними, попробовать что-то новое, что обычно недоступно сверстникам. Он чувствовал, будто у него есть некие привилегии, благодаря старшему брату, и охотно этим пользовался, когда появлялась возможность. А появлялась она довольно часто. Хёнджин всегда любил Ёнджуна. Возможно, даже больше чем маму, которой из раза в раз старался помочь и угодить. Между ними будто построилась нерушимая связь, настолько прочная, что её можно пронести через года и вселенные. Будто она не подвластна ни времени, ни законам физики. И Джисон знал об этом с самого начала. Ёнджун стал первым, кого Хёнджин прокатил на своём самом первом мотоцикле. Ёнджун — тот, с кем Хёнджин всегда делится едой, даже если самому мало. Тот, кому Хёнджин уступит свою кровать, отправившись спать на холодный пол, если придётся. Пусть он обычно не показывает этого, как самый типичный на свете старший брат; пусть, не говорит открыто, что любит; пусть вредничает и взаимно потешается над ним время от времени. Джисон знает: Хёнджин сделает для Ёнджуна всё, что только сможет, чтобы уберечь его от страданий, отдаст всё, что у него есть. Даже если придётся отдать свою жизнь за жизнь Ёнджуна. — Хёнджин не сказал, во сколько приедет? — спрашивает Джисон, кидая взгляд на друга. За несколько лет их тесного с Хёнджином общения, Джисон прикипел к Ёнджуну не меньше. У самого Хана никогда не было младших братьев или сестёр, и в этом он, может, даже немного завидовал Хёнджину. Ему всегда нравилось — и нравится до сих пор — проводить время в доме семьи Хван. Там всегда тепло и сухо, на фоне щебечет телевизор, из комнат доносятся родные голоса, а с кухни тянет домашней едой. Небогато, порой грустно, но это то, чего Джисону так сильно порой не хватает. Простой заботы, семейной любви. И, когда Ёнджун стал постарше, а Хёнджин разрешил ему тусоваться вместе со своими друзьями, Джисон начал понимать, что ближе этих двоих в его жизни никого и никогда больше не будет. Он сблизился с Ёнджуном настолько, что со временем сам начал воспринимать как младшего брата. Их трио стало единым, вечным, нерушимым. Они стали опорой и поддержкой друг для друга, о чём когда-то не могли и мечтать. И вот теперь они сидят в Бездне, говорят о различных глупостях и ждут, когда же приедет Хёнджин, чтобы втянуть его в такой же бессмысленный спор и накормить остатками вредностей, которые Юна предложила им по доброте душевной (на самом деле, чтобы скормить остатки с кухни). Под одеждой у них чернильными линиями на рёбрах выведены лотосы. Три цветка, три жизни, сплетающихся в вечность. Это не о верности клану, ведь Ёнджун в этом клане даже не состоит, — Хёнджин не разрешает, ибо нечего соваться — не о метках и не о символичности. Это о желании связать себя на веки общим прошлым, которое, даже если сотрётся из памяти, останется рисунком на теле. — Как только маме закончит помогать, так объявится, — Ёнджун пожимает плечами и вновь тянет газировку из стакана. Голос у него мелодичный, уже сломавшийся. Джисон всегда с улыбкой вспоминает те времена, когда Ёнджун был непоседливой пигалицей, вечно таскающейся у брата на хвосте. Ники в сравнении с ним более спокойный и усидчивый, почти мальчик-одуванчик. Наверное, миссис Хван нарадоваться не может, что хоть один из трёх сыновей не попадает в неприятности день ото дня. — И почему это его постоянно запрягают, а не тебя? — усмехается Хан. — Потому что он старший. «Кто первый родился — тот больше всех пригодился», слышал о таком? — Никто так не говорит, — прыскает Джисон. Ёнджун пожимает плечами. — Ну, а у нас в семье говорят. С улицы доносится звук старого ревущего двигателя. Кто-то на ночь глядя вновь гонит по объездной дороге, наплевав на ограничение. Ёнджун совсем недавно вышел на эту трассу, когда официально получил права и разрешение от Хёнджина тусоваться в Бездне при условии не лезть во всякие передряги. Спойлер: без передряг не обошлось, но это уже другая история. Вдруг к их столику выплывает грузная мужская фигура. Седая щетина проступает на подбородке, на голове повязана старая выцветшая красная бандана, на пальцах набиты неразборчивые буквы. Джисон помнит его — это один из старожил клана. Сейчас, под недавно начавшимся предводительством Хёнджина клан меняется, приходят новые, более молодые и способные люди, в то время как из старых, заставших прошлого представителя Кангпэ этих районов, остаются лишь единицы. Может, поэтому их так легко запомнить на лицо. — Парни, это случайно не ваш Кавасаки на парковке стоит? — спрашивает мужчина. Джисон хмурится и переглядывается с Ёнджуном. — Чёрно-зелёный? — Джун поднимает одну бровь. Мужчина кивает. — Да, мой. — Отлично, — он удовлетворённо и даже добродушно поджимает губы и разворачивается. Джисон останавливает его вопросом в лоб: — А к чему это? — Да так, интересный. Давно я таких не встречал, — отвечает мужчина, не оборачиваясь, а затем уходит восвояси. Он заходит за угол, и парни уже не видят, как он выходит на улицу. Джисон оседает обратно на диван, но хмуриться не перестаёт. Байк у Ёнджуна совершенно обычный, две тысячи шестого года выпуска, насколько он помнит. И для Джисона этот мотоцикл — своеобразная легенда. Сколько времени они провели над ним с Хёнджином и Чаном на пару, сколько раз откручивали и закручивали болты и гайки — не пересчитать. Хан до сих пор смотрит на эту Квасю с воздыханием, хотя свою нынешнюю Yamaha, которую купил совсем недавно, любит гораздо сильнее. — Странный какой-то мужик, — Хан бурчит себе под нос и хватает очередную картошку фри. — Да ладно тебе, забей, — Ёнджун отмахивается, смотря в окно. Там по окружной дороге, светя фарами, в крутой поворот заходит чей-то мотоцикл. Парень склоняет голову вслед за мотоциклом и наблюдает заворожённо. — Все так сильно замедляются перед поворотами… — Ну… да, — Джисон часто моргает, будто друг говорит какую-то глупость. — По-другому и не получится. Вылетишь на обочину просто. — Почему это? Просто нужно лучше траекторию держать, — Ёнджун пожимает плечами. — Так даже легче обгонять будет, выходя из поворота, если не сильно снижать скорость. — Так не работает, — Хан ухмыляется. Ёнджун не так долго ездит на мотоцикле, чтобы освоить все тонкости вождения, и за этим очень интересно наблюдать. — Для обгона на повороте лучше заходить со внутренней стороны, так будет больше шансов и выровняться будет легче. Но скорость нужно наоборот сильнее снижать для такого. — Ну я же и говорю тебе, что тогда лучше обгонять с внешней стороны. Скорость не придётся сильно снижать и набрать её получится быстрее, а значит, у тебя будет преимущество. — Это небезопасно, я эту трассу уже вдоль и поперёк объездил. Доверься мне, у меня больше опыта, — Джисон вздыхает. Ёнджун упёртый до жути и спорить с ним о чём-то почти невозможно. — Твой опыт ничего не решает. Я тоже хорошо езжу на байке, — Джун ставит стакан с остатками колы на стол и сплетает руки на груди. Джисону хочется рассмеяться его ребячеству. Настоящая копия Хёнджина. — Я не спорю, но то, что ты научился делать всякие трюки на мотоцикле, не означает, что в гонках ты будешь профи. — Ой-ой, мастер нашёлся, — корчится парень. Джисон всё же над ним смеётся. — Мои трюки тоже дают преимущество! — Ага, конечно. Нарезать круги на дыбах и на руле сидеть и я могу, — Хан вздёргивает брови. Ёнджун театрально поражённо открывает рот. — Погоди, это ты меня так на слабо берёшь?! — Ещё чего! — отнекивается Джисон, но Ёнджун, со своим неугомонным характером уже разгорелся. Он поднимается из-за стола, суёт руки в карманы и смотрит в окно на трассу. — Нет-нет, ещё как берёшь! Давай проедемся, и я покажу тебе, что не только трюкачить могу! Джисон ему, конечно, и так верит. Но с какой-то стороны Ёнджуна понимает: Хёнджин сам с ним не гоняет, потому что знает, во что это может вылиться, а ребята из клана редко соглашаются на гонку с младшим Хваном. Во-первых, потому что у него своё шило в заднице, с которым не хочется иметь дело, а во-вторых, потому что если с Ёнджуном во время гонки что-то случится, Хёнджин прикончит того, по чьей вине это произошло. Но Джисон ведь не чужой человек, и с Ёнджуном они ездили пару раз в тайне от Хёнджина. Так что эта гонка не станет чем-то необычным для них обоих. — Ладно, — вздыхает Хан, поднимаясь. А внутри занимается какое-то странное чувство, точно росток сомнения поселяется в почках. Они выходят из Бездны и пересекают парковку. Несколько мужчин стоят около входной двери и курят. В одном из них Джисон узнаёт того, что подходил к их столику, и, сам того не осознавая, щурится. Дорога местами всё ещё влажная после прошедшего дождя, но никого это не останавливает. Когда Ёнджун и Джисон одновременно перекидывают ноги через сидения своих мотоциклов и уже тянутся за шлемами, издалека слышится уже знакомый голос: — Уже уезжаете? — Хотим проехаться по трассе наперегонки, — отвечает Ёнджун, находя ремешок на шлеме. — И обязательно они надевают эти пластмаски на головы, — усмехается вдруг мужчина, и остальные люди в их небольшом кругу этот смешок подхватывают. Джисон смотрит на шлем в своих руках, и понять не может, что плохого в защите, которой пользуются буквально все. — Молодёжь совсем скучная пошла, — вторит ему другой мужчина. — Мы вот в своё время даже без футболок могли гонять, вот это я понимаю, ходить по лезвию. — Защиту сейчас все носят, — подаёт голос Джисон, но на фоне чужого гоготания это выглядит как несчастный писк в пустоту. Ёнджун оглядывается на него, недолго думает и оставляет шлем на асфальте. Хан смотрит на него с укором и непониманием. — И что в этом хорошего? — отвечают ему. — Вы даже не можете почувствовать настоящей свободы, когда едете, потому что вас постоянно что-то «защищает», — мужик коверкает последнее слово так, чтобы звучало почти унизительно. — Поехали без них, — говорит вдруг Ёнджун, глядя на шлем. Джисон смотрит на него как на поехавшего. Неужели он так просто поддался чужой тупой провокации? — Зачем? Какая разница, что они говорят, Джун? — Да давай же, — тот улыбается. — Утрём нос этим старикам. Джисон смотрит на него со страхом, почти паническим. Это ведь такая глупость — ездить без шлема, без самой минимальной защиты. То, что эти мужики когда-то не боялись умереть, не значит, что они должны делать то же самое. Но Ёнджун не станет его слушать. Как минимум, потому что он, больше не говоря ни слова, отталкивается ногой от асфальта и медленно катит в сторону старта. Джисон ещё недолго сверлит взглядом усмехающихся старых байкеров, сжимает зубы, оставляет шлем на бордюре и со смирением едет вслед за Ёнджуном. Пока они стоят на линии старта, вся эта затея уже сама по себе начинает казаться чем-то отстойным. У Джисона на душе скребутся кошки, будто стараются предупредить о чём-то. Но он всё равно смотрит вперёд, с трудом настраиваясь на заезд. Ёнджун улыбается, газуя на месте, чтобы поднять им обоим настроение, и Хан давит из себя улыбку, чтобы не пугать друга. А сам думает о Хёнджине, который вот-вот должен приехать к ним в Бездну. Ёнджун отсчитывает до трёх. Медленно и с чувством. А когда наконец выкрикивает «Газуй!» и сам срывается с места, у Джисона стынет кровь в жилах. Он стартует на автомате, как делал кучу раз до этого, идёт вровень с Ёнджуном до первого поворота. Хван, как и хотел, оказывается с внешней стороны, но обогнать соперника у него не получается. Джисон столько раз обходил этот чёрно-зелёный Kawasaki Ninja 650, когда тот ещё принадлежал Хёнджину, что и не вспомнит точное количество побед. Понятное дело, что зависит всё не от мотоцикла, а от того, как с ним управляются. Джисон вот, видимо, был рождён, чтобы сидеть в кожаном седле железного коня. Поэтому теперь, когда они проходят первый, не особо крутой поворот, а Ёнджун рядом разгоняется по прямой всё сильнее, он скорее входит в раж, чем боится. Страх отходит на второй план, скорость повышается и даёт в голову. Ездить без шлема действительно приятно — не то чтобы он не знал этого раньше. Ветер играет в волосах, сушит губы и глаза, но без раздражения. Будто ты сильнее начинаешь ощущать приходящую с каждой передачей скорость. За этим наслаждением Хан теряет бдительность, и Ёнджун вдруг вырывается вперёд. Он проносится мимо пулей. Впереди виднеется особо крутой поворот, в который заходят с аккуратностью на малых скоростях даже самые опытные гонщики. Но Ёнджун скорости не снижает. Джисон перестаёт прижиматься к баку, выпрямляется и старается друга нагнать. Поворот всё ближе, расстояние между мотоциклами всё меньше, а страха в груди всё больше. Потому что Ёнджун не замедляется. — Джун! — кричит ему Джисон. — Джун, снижай скорость! Ты слетишь с трассы! Но тот то ли действительно не слышит из-за ревущего двигателя, то ли делает вид, что ему всё равно. Он старается доказать Джисону, что был прав, что в повороты можно заходить на большой скорости и не терять преимущества. Упёртый до ужаса, ещё хуже, чем сам Джисон. Но Хан замедляется перед поворотом, накреняет мотоцикл и вдруг слышит гудок. На трассе, где обычно никто не ездит. Фары слепят Джисону глаза — машина двигается прямиком на него, и он, выравниваясь, быстро меняет траекторию, едва не попав в лобовое столкновение… это могло стоить ему жизни. Сердце в груди бешено колотится, Хан не успевает прийти в себя, почти теряет управление. Он тормозит, забив на гонку, и старается восстановить дыхание. А затем, когда приходит в себя, оглядывается. Машина уехала, оставив за собой лишь лёгкий запах выхлопных газов и животный страх где-то в желудке. И теперь вокруг сплошная тишина. Джисон поднимает голову и осматривается. Дорога пуста. Где Ёнджун? Хан вновь заводит двигатель, проезжает чуть вперёд, не понимая, что ему делать. Ощущение такое, что Хван просто испарился, ибо звуки его мотоцикла должно было быть слышно, если бы он ещё ехал вперёд. А затем Джисон оборачивается. К горлу моментально подкатывает тошнота. Всё тело точно льдом сковывает. Джисон видит, отпечаток жжёных покрышек на асфальте, уходящий к обочине. Там прорыта сухая земля, очевидно, большим мотоциклетным колесом. А дальше след обрывается и растёт ярко-зелёная летняя трава. Хан в полной тишине сходит с мотоцикла, ставит его на подножку и медленно шагает к следу на обочине, боясь взглянуть вниз, на скат, в который превращается эта самая травянистая обочина. Он сухо сглатывает и подходит ближе. А затем замирает гранитной статуей. Внутри вдруг становится пусто и холодно, а ещё страшно. До жути страшно, и всё кажется таким нереальным-нереальным. Будто плохой сон, какой-то кошмар. Джисон смотрит вниз, на лежащий на склоне мотоцикл с оторванным крылом, и глупо крутящимися колёсами. Покрытие испачкано в грязи и, кажется, в чём-то ещё. В чём-то липком и влажном. Одна фара поломано мигает спасительным огнём — быть может, это азбука Морзе. А чуть дальше от мотоцикла лежит бездвижное тело. Джисон перестаёт дышать. Проходит несколько бесконечно долгих мгновений, прежде, чем он вновь начинает ощущать своё тело и вспоминает, как двигать ногами. Тогда его становится не остановить. Его прорывает на крик — крик отчаяния и ужаса. А может быть крик безверия. Потому что это не может быть Ёнджун. Не сейчас, не в эту ночь, не по его вине. Это не может быть Ёнджун, лежащий на боку в измаранной из-за падения одежде и на вид почти не дышащий. Джисон в это не верит, но всё равно подходит. Спускается на ногах-палках, с дрожащими губами и пальцами рук. Ему кажется, что кто-то решил пошутить. Напялил на манекен одежду Ёнджуна и кинул его к обочине. Но, когда Хан подходит с широко раскрытыми глазами, то чувствует тепло чужого тела. На секунду он думает, что Ёнджун просто шутит. Он ведь притворяется, он любит так шутить. Сейчас Джисон со страхом нагнётся к нему, спросит, всё ли в порядке, а Ёнджун вскачет на ноги, как ни в чём не бывало. Целый и невредимый. А потом он кашляет. Гортанно и с бульканьем. Будто вот-вот выплюнет половину органов. И Джисон понимает — вот он момент начала безумия. — Джун! Блять, ты как? — он присаживается на корточки, резко разворачивает парня за плечи, укладывает на спину. Тот открывает рот в попытке что-то сказать, но изо рта начинает струиться красная пена. В глазах, устремлённых к небу, читается открытая боль. Столько физической боли, которая вдруг превращается в моральную и заполняет Джисона до краёв. — Джун, Ёнджун, смотри на меня, слышишь? — начинает тараторить Джисон. Он берёт чужое лицо с свои руки, и чувствует, как неестественно лежит голова. Ёнджун задыхается в собственной крови, а из пробитого лба течёт струя алой крови до самого уха и размазывается по лицу, по волосам. Джисон старается положить его на спину, а тот поддаётся, как тяжёлая глиняная кукла. Не реагирует на боль, которая горит во всём теле, отражается как эхо от стен пустого концертного зала. На груди у Ёнджуна неестественная вмятина. Если бы Джисон был врачом, он бы понял, что два сломанных ребра пробили парню левое лёгкое, задев аорту. Он бы знал, что они открыли сильнейшее внутренне кровотечение, вдобавок к травме шейного отдела позвоночника и сильнейшем сотрясении с вероятной черепно-мозговой травмой. Возможно, если бы Джисон был врачом, он бы понимал, что для скорой, о которой он вдруг спохватился, уже поздно. — Погоди, сейчас, — приговаривает он, доставая телефон одной рукой, а второй придерживая голову Ёнджуна у себя на коленях. В собственной пусто, ничего кроме гуляющей паники. Джисон набирает номер скорой, прикладывает телефон к уху и слышит протяжные раздражающие гудки. Ёнджун из последних сил, превозмогая боль, хватается рукой за ладонь Джисона. Точно ищет в нём поддержки, точно надеется, что это спасёт его от чего-то неминуемого. И Джисон сжимает его ладонь покрепче, стараясь забрать боль, которой полнится чужое тело. Ему страшно, настолько страшно, что вот-вот начнёт трясти и тошнить, но пока что Ёнджун здесь, он смотрит на него и всё не так уж плохо. Не так уж плохо, верно? — Я… сейчас позвоню… они приедут… всё будет хорошо, слышишь? — говорит Хан не то другу, не то сам себе. — Ты только держись, Ёнджун, пожалуйста. Потерпи немного, хорошо? — в трубке вдруг раздаётся женский голос. Девушка что-то спрашивает, Джисон пытается что-то отвечать, но пока он смотрит в распахнутые глаза Ёнджуна, слова не клеятся. В голове всё смешивается, по спине ползёт холод. А когда девушка задаёт очередной вопрос, Хан чувствует, как хватка на его ладони ослабевает. Глаза, в которых до этого было столько боли, сколько человек только может выдержать, вдруг становятся пустыми. Пустыми, бездвижными, почти стеклянными. Напряжённое тело Ёнджуна обмякает, и голова со струящейся изо рта кровавой пеной едва не скатывается с Джисоновых колен. Телефон выпадает на траву, пока голос на той стороне продолжает повторять «Алло? Алло?». Джисон дрожащей рукой прикасается к чужой окровавленной щеке. — Ёнджун, — шепчет он. — Ёнджун, вставай, пожалуйста, — он гладит ладонью щёку и начинает раскачиваться вперёд-назад, точно убаюкивает уже бездыханное тело. Грудная клетка больше не поднимается, сердце не бьётся. — Ёнджун, поехали домой, — шепчет Джисон, а губы дрожат как проклятые и язык заплетается. Глаза покрываются пеленой слёз и через пару секунд те катятся градом по щекам. И это так больно, что Джисону, будто рвут душу на части. Будто вся боль Ёнджуна действительно передалась на чужое тело и теперь душит Хана слишком буквально. — Пожалуйста, поехали домой. Он обнимает тело Ёнджуна посильнее, прислоняясь щекой к груди, за которой теперь только промозглая пустота. Джисон больше не слышит чужого сердца. Потому что Ёнджуна больше нет. Потому что отныне Ёнджун будет знать ответ, что же скрывается за гранью жизни и смерти. И Джисон больше ничего не может с этим сделать. Больно так, что ломает кости. Джисон плачет, прижимаясь щекой к грязной футболке на чужом теле и всё ещё раскачивается, точно убаюкивает друга, который успел стать для него младшим братом. Это так несправедливо, что хочется кричать. И Джисон кричит. Кричит, что есть силы, утыкаясь лицом в остывающее тело, которое никак не может отпустить. Потому что, если отпустит, это будет значить, что Ёнджун ушёл навсегда. А Джисон дал ему уйти. Потому что это будет его виной до конца дней. Он мог остановить Ёнджуна. Сказать «нет», отказаться от гонки. Но он этого не сделал. Он позволил ему поехать без шлема, даже если бы тот его не спас. Он позволил Ёнджуну подумать, что берёт его на слабо. А теперь Ёнджуна нет. И Джисон качает на руках его тяжёлое бездыханное тело с пробитым лёгким и окровавленным лицом. Потому что больше ничего не может с этим сделать. Только шептать долго-долго и с надеждой: «Пожалуйста, поехали домой» И ждать ответа, которого больше никогда не услышит. End of flashback Они вспоминают об одном и том же — Джисон знает. Чувствует, что Хёнджин тоже об этом думает, что перед его глазами стоит бездыханное тело брата, а в ушах всё ещё застревает дичайший крик отчаяния. Если бы Джисона спросили, какой момент своей жизни он ненавидит больше всего — он без зазрения совести сказал бы о том, как держал на руках тело мёртвого друга, пока второй самый близкий человек на свете отрекался от него раз и навсегда. Разум становится туманным. Джисон вцепляется в руль и выкручивает газ на максимум. И в момент, когда он ощущает сопротивление воздуха, когда прижимается грудью к холодному баку, когда гонит по прямой под двести пятьдесят, всё вдруг кажется таким неважным. Одно неверное решение — и он слетит с трассы. Больше не будет никакого Хан Джисона, его душа покинет тело и растворится в небытие. И это как раз заставляет его держаться. Слишком просто, слишком глупо, чтобы отдавать за это жизнь. Это не та гонка, в которой Джисон должен умереть — он это знает. Поэтому устремляется вперёд. Он обгоняет Хёнджина на колесо, подъезжает вплотную, не давая места для обгона и почти прижимает его к обочине. Адреналин даёт в голову, тело точно перестаёт подчиняться и действует само по себе. Джисон мчится так, будто от этого зависит его жизнь. Потому что она, быть может, действительно от этого зависит. Скорость пожирает его, мотоцикл ощущается роднее некуда, становится с ним единым целым. Джисон мчится так, будто убегает от смерти. Так, точно собирается обогнать дьявола. А затем всё заканчивается. Неожиданно, быстро, без осознаний. Джисон просто пересекает линию финиша, на несколько секунд опередив Хёнджина, отрывает грудь от бака, точно встревоженный сурикат, и оглядывается на людей. Те восторженно что-то кричат, хлопают, свистят. Но Джисона это не волнует. Он останавливает мотоцикл и слезает с него в тот же момент, когда Хёнджин кидает свой байк на асфальт. Хан снимает шлем и оставляет его на сидении. А в следующую секунду чувствует хватку на грудках своей футболки и удар куда-то в мягкую кожу щеки. Внутренняя часть моментально рвётся, ударяясь о зубы, но равновесия Джисон не теряет. В нём, так же как в Хёнджине, кипит злость. Хан отталкивает его от себя за плечи. Толпа охает и расступается, боясь вмешиваться. — Какого хуя ты меня подрезал? — рычит Хёнджин, вновь налетая на парня. — Это гонка без правил, ты долбаёб? — таким же рыком отвечает Джисон, толкает того и валится вслед на асфальт. Он пытается усесться сверху, чтобы обездвижить хаотично колотящие его тело чужие руки, но Хван меняет их местами за считанные секунды. Джисон нехило прикладывается затылком о землю и чувствует себя звенящей тарелкой с барабанной установки. Он на миг теряется, ослабевает, но успевает увернуться от летящей в лицо руки, так что костяшки Хёнджина врезаются в асфальт и в очередной раз раздираются в кровь. — Успокойся… блять… — кряхтит Джисон, но Хван его не слышит. Он оглушён болью, которая захлёстывает его как в самый первый раз, и гневом, просыпающимся всегда, когда Джисон появляется в поле зрения. Правда, только Хёнджин воспринимает это как гнев на Джисона. На самом же деле на себя он злится не меньше. — Это ты виноват, слышишь! Сука, почему ты снова здесь! — кричит Хван и лупит уже раскрытыми ладонями, потому что костяшки кровоточат. Из глаз точно вот-вот польются слёзы. — Почему ты всё ещё жив?! Почему?! — он спрашивает, хотя не хочет представлять обратного. Хёнджину кажется, что, если Джисон когда-то умрёт, это будет означать конец всего, даже если сам он этого никогда не признает. Будто без Джисона прошлое перестанет существовать, будто забудется всё, что было так для них важно, а Ёнджун испарится даже из воспоминаний. Никто в семье не говорит о его смерти. В доме, откуда Хёнджин ушёл, нет ни одной его фотографии. Забавно, ведь обычно умерших почитают даже больше, чем живых. По ним скучают, их больше любят. Это не хорошо и не плохо, это правда. Но мама будто специально притворяется, что Ёнджуна в их доме никогда не было. Лишь раз в полгода ездит, чтобы убраться на могиле и принести цветов. Смерть брата в своё время стала ударом для них всех — не только для одного Хёнджина. Мама почти перестала улыбаться с тех пор, начала остерегаться старшего Хвана. Наверное, потому что в глубине души всё же винила его в смерти среднего сына. Она понимала, что Ёнджун связался с мотоциклами из-за Хёнджина, знала, что старший сын связан с чем-то нехорошим, куда может втянуть и своих братьев, но почему-то никак этому не перечила. А стоило бы. Иначе всего этого бы не произошло. Она бы не потеряла одного из своих сыновей. Хотя бы не таким способом. Хёнджин ушёл из дома почти добровольно. Он знал — мама больше не сможет смотреть на него как прежде. В любом её взгляде, слове, вздохе будет чувствоваться вина, которую она совершенно справедливо перекладывает на Хёнджина. Он не хотел более подвергать опасности свою семью, не хотел, чтобы Ники ввязался в это точно так же, как когда-то сделал Ёнджун. Младшего брата нужно было отгородить от всего, в чём варился — и варится до сих пор — Хёнджин, чего бы это ни стоило. И в день, когда старший Хван ушёл из дома, вся его жизнь изменилась. Начало казаться, что смерть Ёнджуна стала громадной трещиной в дамбе, ограждающей Хёнджина от накатывающего пиздеца, поэтому, когда стена окончательно рухнула, его захлестнуло с головой. И если бы не Феликс, Хёнджин бы однозначно утонул. — Это твоя вина! — кричит Хван, вновь хватая парня за грудки. Ощущение, будто он наконец выплёскивает всё то, что так долго копилось внутри. — Его кровь на твоих руках, и ты это знаешь! И Джисон действительно знает. Не только метафарично, потому что виноват в смерти друга. Ему кажется, будто руки до сих пор испачканы в крови, стекающей по Ёнджунову лицу, и от этого чувства никак не получается отделаться. — Я знаю! — выкрикивает Джисон, и Хёнджин вдруг замирает. — Я, блять, знаю, что виноват, настолько, что не могу дышать. Мне не нужны твои ёбанные напоминания, — он шипит сквозь зубы, ловит момент и сталкивает Хвана с себя. Тот оседает на землю напротив Джисона, но не проходит и пяти секунд, как он вновь старается наброситься, но не успевает. Джисон прижимает его к земле и усаживается сверху, приковывая руки к телу. Дышать становится слишком тяжело. — Скажи, что тебе от меня нужно. — Что мне от тебя нужно? — усмехается Хёнджин почти безумно. Уголки его губ подрагивают. — Чтоб ты сдох. Чтобы поплатился и почувствовал то, что чувствовал Ёнджун, когда умирал. Когда ты столкнул его с трассы, лишь бы потешить своё эго. — Я этого не делал, — тихо произносит Джисон. Но на самом деле он не может быть уверен в собственных словах. Он помнит лишь свет фар и гудок машины, которую обгонял. Быть может он действительно столкнул друга с трассы, не заметив этого… Сердце неумолимо колет. — Пизди… что хочешь, — Хван брыкается. — Только правду мы оба знаем, — Джисон сжимает губы и чувствует, как толпа становится всё ближе. Волосы на затылке встают дыбом от ощущения страха и собственной беспомощности. Будто он только сейчас начинает осознавать, куда приехал и в какой заднице находится, фактически нападая на главу клана. — Но потом не удивляйся, если с Ли Минхо что-то случится, — Хёнджин говорит это с оскалом, и Джисон замирает, смотря ему в глаза. В глаза, которые когда-то были роднее некуда, а теперь взирают на него с отвращением и болью. Хан зачёсывает спадающие на лицо волосы и боковым зрением замечает, как парни из клана всё сильнее к нему приближаются. Конечно, это то, что им нужно. И дураку ясно, что эта записка, это приглашение — лишь очередная попытка загнать парня в клан благими намерениями. Постараться вернуть его без особых усилий или, быть может, наоборот припугнуть. Вывести на эмоции. Взять силой. Нападение со спины — низкий приём, но рабочий. И парни из клана им активно пользуются. Точнее могли бы воспользоваться. — Не приближаться, — говорит вдруг Джисон. Ему хватает пары секунд, чтобы достать из-за пояса нагретый кожей пистолет и направить дуло прямиком Хёнджину в голову. Повисает гробовая тишина. Никто больше не двигается. Из толпы доносятся шепотки, и краем уха Джисон улавливает, как один из парней говорит: «Это всего лишь игрушка. У него кишка тонка для настоящей пушки». Поэтому, не оборачиваясь, он направляет пистолет к небу и нажимает на курок. Раздаётся громкий выстрел, от которого люди вздрагивают. Кто-то машинально отходит подальше, кто-то в ступоре продолжает стоять рядом, кто-то пробивается в первые ряды, чтобы выяснить, что здесь происходит. А Джисон всё так же неотрывно смотрит Хёнджину в глаза. Будто общается не вербально. Джисон понимает: отпусти он Хёнджина, и живым из Бездны он сегодня вряд ли выберется. Так что приходится действовать по наитию, пока в крови всё ещё хлещется адреналин, и жалеть ни о чём не можется. — Поднимайся, — строго произносит Хан, хватая парня за плечо. Он слезает с Хёнджина, позволяя тому подняться на ноги, но продолжает держать пистолет у лба. Хван поражённо, вынужденно, но без страха поднимает руки. Джисон заходит ему за спину, захватывает рукой шею и приставляет дуло к виску. — Предлагаю договор, — громко начинает он, оглядывая парней из клана. — Вы даёте мне уйти, а я по доброте душевной оставлю мозги вашего лидера в его черепушке. Никто не отвечает. Даже с учётом того, что у некоторых из ребят наверняка есть с собой пушки, никто не осмеливается лезть за пояс, ибо это может стоить Хёнджину жизни. Они ведь не знают, на что Джисон способен на самом деле. Только лишь сам Хван усмехается болезненно, пока из уголка губ стекает струйка крови, и хрипит так, чтобы слышал один лишь Джисон: — Ты этого не сделаешь. Но верит ли он своим собственным словам? Прошло столько времени, Джисон изменился. Кто знает, на что он теперь способен. Однако Хёнджин, больше походящий на психически больного прямо сейчас, от слов своих не отказывается. — Заткнись, — шипит Хан и сильнее прижимает железо к чужому виску. — Ким не оставит тебя в покое, ты же в курсе? Где бы ты ни прятался, в конечном счёте он тебя найдёт, — продолжает Хёнджин, как в бреду. Джисон пятится назад, держа его за шею, и грудью чувствует, как бьётся чужое сердце. — Какая часть в слове «заткнись» тебе не понятна? — Хан подходит к своему байку и, не снимая с прицела Хёнджина, перекидывает ногу через сидение. Шлем в порыве гнева оказался откинут в сторону, до него не дотянуться, да и хрен с этим уже. Нужно как можно скорее уехать отсюда. Не потому что страшно, не потому что он настолько боится быть пойманным, — в конце концов Джисон сам пришёл в лапы зверю — а потому что находиться здесь невозможно. После этой несчастной гонки всё напоминает о Ёнджуне, и грудь сдавливает так, что дышать невозможно. Усевшись на мотоцикл и сняв его с подножки, Джисон ненадолго замирает. В следующий миг он осторожно наклоняется к уху Хёнджина и говорит тихо: — Тебе нужно отпустить его. Нам обоим… нужно отпустить. Хван ничего не отвечает. Джисон перестаёт сжимать его горло, переносит одну руку на руль, а второй всё ещё направляет пистолет на Хёнджина. Тот лицом не поворачивается. Стоит и смотрит на толпу, будто ледяная статуя. Джисон бросает напоследок короткое: — Прости. И в считанные секунды хватается за руль обеими руками, а затем даёт по газам, пока остальные члены клана не успели ничего осознать. Когда они срываются с мест и выхватывают пистолеты у себя из-за поясов, Джисон отъезжает достаточно далеко, чтобы целиться было уже бессмысленно. Поэтому парни вздыхают не то с разочарованием, не то с облегчением. Юри закрывает лицо руками и в очевидной вспышке гнева теряется среди спокойно вздохнувших людей. Один лишь Хёнджин продолжает стоять неподвижно и смотреть вслед удаляющемуся свету фар. Юри появляется буквально из неоткуда, вырастает рядом как фантом и тараторит что-то Хвану в лицо. Тот не разбирает почти ни слова, погружаясь в свои мысли, и лишь отстранённо кивает. — Его нужно догнать. Сейчас же. Иначе мы, блять, снова упустим шанс поймать его, — гневается Кан, смотря на столпившихся рядом парней. Хёнджину хочется сказать, что это бессмысленно, хочется забить хер и просто уехать домой. Но его опережают. Феликс выходит из небольшого круга, держа руки на груди, и шагает к своему мотоциклу. — Я догоню, — флегматично кидает он. Юри тут же вздёргивает голову. — Один? Ты не сможешь этого сделать. У него пушка, он будет сопротивляться, поэтому… — но Феликс его не слушает. Не надевая шлема, он седлает свой байк и выезжает на ту же дорогу, по которой умчался Джисон. Остальные ребята из клана продолжают стоять в ступоре и ждут хоть каких-то указаний, что им делать дальше. Но вместо того, чтобы что-то решать, Хёнджин утирает кровь в уголке губ и уходит в сторону кафе-бара. Феликс нагоняет Джисона чудом. Тот летит по прямой, будто в задницу ужаленный, и, как только замечает, что его преследуют, начинает петлять по улицам. Но Ли это не пугает. Он садится Джисону на хвост и, когда наконец ровняется с ним так, чтобы столкнуться взглядами, кивает в сторону обочины. Хан поначалу хмурится, но потом, когда понимает, что Феликс едет за ним без оружия и сам тормозит, съезжает за ним с проезжей части и останавливается. С мотоцикла Джисон не слезает — ждёт, пока Ли сам подойдёт и скажет, что ему нужно. И тот действительно подходит. — И что это был за цирк? — спрашивает он. Джисон глупо моргает, будто стоит перед учителем, который вот-вот начнёт его отчитывать. — О чём ты? — Обо всём. О гонке, о драке. Зачем ты заявился, если потом так же быстро слился оттуда? — взгляд у Феликса строгий, почти отцовский, но Джисона это не пугает. Неудивительно — Феликс младше. И даже с учётом того, что он всегда был более зрелым, чем они с Хёнджином, он никогда не являлся для Джисона полноценным авторитетом. — Это вынужденная мера. Мне сказали, что, если я не приду, будет плохо. Я пришёл. Остальное — не мои проблемы, — Хан пожимает плечами. Ему и правда совершенно плевать, как выглядело его появление и кто чего от него ждал. Он лишь выполнил свою часть условного договора. Хотя прекрасно понимал, что на то договор и условный, что гарантий того, что «плохо» не будет, никто не даёт. Феликс вздыхает. — Ты знаешь, почему Ким тебя ищет? — он задаёт вопрос в лоб. Всё это время Хану казалось, что он то знает, то не знает. У него были определённые размытые догадки, почему он так нужен Господину Киму. Может, потому что его уход мешает чужому самолюбию, а может, потому что он считает, что Джисон должен отвечать за своё непослушание чисто с этической точки зрения. Хотя вряд ли Ким Сынмин имеет что-либо общее с этикой и моралью. Но настоящей, основной причины он не знает. Поэтому теперь ничего не отвечает, дабы не казаться глупым, а лишь смотрит в тёмные Феликсовы глаза. Тот снова вздыхает. — Он считает, что ты украл у него наркотики. Хочет, чтобы ты вернул долг. По крайней мере, это всегда выставлялось предлогом… — спокойно объясняет Ли и тут же замечает непонимающий взгляд Джисона. — Погоди, какие наркотики? — Понятия не имею, не спрашивай, — Феликс отмахивается. — Насколько я понял, до Кима донесли эту информацию ещё в самом начале. Мол, ты украл какую-то часть поставки и продал её самостоятельно, чтобы заработать больше денег, — парень поясняет, но пазла в голове Джисона всё равно не складывается. Как минимум потому, что никакие наркотики он не крал. Он вообще ненавидел работать с наркотой, в особенности с порошком. И никогда бы не пошёл на то, чтобы продавать его самостоятельно. — На самом деле, мне кажется, что суть куда глубже. Ким — явный нарцисс, и возможно даже психопат, я понимаю это по одним только Хёнджиновым рассказам, хотя сам никогда вживую его не видел. И он действительно не остановится, пока не поймает тебя и не отомстит. Ты для него — своеобразный сдвиг по фазе, как маниакальная идея, от которой он никак не может отвязаться, понимаешь? — Понимаю, — кивает Хан. — Но зачем ты мне всё это говоришь? — Чтобы ты наконец понял, что от тебя хотят, и что с этим нужно делать, — Феликс говорит так, будто это самая очевидная вещь на свете. — Ты думаешь, мне в кайф видеть, как Хёнджин варится во всём этом? Как ебётся каждый раз над заданиями Кима, который всё пытается тебя поймать, как блоху в собачьей шерсти. Ты мне не друг, Джисон. Но ты и не моя головная боль. Поэтому я предупреждаю тебя: Ким Сынмин больше не станет доверять Хёнджину. Скорее всего он начнёт искать тебя сам. И, если найдёт, вряд ли оставит в живых. — Это я и без тебя прекрасно знаю. — Думаю, он захочет устроить показательную казнь или что-то в этом роде. Раз уж ты подпортил ему репутацию, это нужно будет как-то исправлять. Но я, конечно, могу ошибаться, — Ли передёргивает плечами и отводит взгляд куда-то в сторону. — Ты предостерегаешь меня, — скорее утверждение, нежели вопрос. До Джисона вдруг доходит. — Для чего? — Потому что Хёнджин хотел бы сделать то же самое. Просто ему гордость не позволяет. Джисон потирает уставший лоб. Слова Феликса застревают в голове и крутятся волчком. Ему ещё многое предстоит обдумать за эту ночь, а голова уже невыносимо пухнет. — Это всё? — спрашивает наконец Хан. Феликс кивает. — Тогда… спасибо, — он покачивает мотоцикл из стороны в сторону. — Обращайся, — коротко отвечает Феликс. Он стоит и смотрит вдаль ещё пару секунд, а затем разворачивается и направляется к своей Априллии. Джисон окликает его в самый последний момент: — Тебя ведь послали поймать меня, да? Ли неохотно кивает: — Я сам вызвался. — Но вернёшься ты без меня. И что скажешь им? — За меня не переживай, — парень садится на байк и парой простых движений заводит двигатель. — Скажу, что ты скрылся раньше, чем я успел тебя нагнать. Джисон смотрит в глаза и благодарно поджимает губы в последний раз. А ведь в самом начале Феликс не очень-то ему нравился. Парень разворачивается на пустой дороге и, махнув рукой, уезжает обратно в сторону Бездны. А Джисон так и остаётся стоять в гордом одиночестве и обдумывать всё, что успело произойти за эту поганую ночь. От воспоминаний о Ёнджуне до драки с Хёнджином. Но больше всего в голове, конечно, крутятся слова Феликса. Хёнджин хотел бы сделать то же самое. Просто ему гордость не позволяет. И всё же… Можно ли верить в это? Ведь Феликс знает Хёнджина так, как никто другой… Больше него мог знать разве что Ёнджун. Но его мнения Джисон, к сожалению, больше никогда не услышит. Зато навсегда запомнит свой дрожащий тон и катящиеся по щекам горячие слёзы в тихой-тихой просьбе, адресованной близкому другу. «Пожалуйста, поехали домой» А затем напомнит себе простую истину, чтобы дышать стало чуть легче: Смерть — продолжение жизни.