Иниян

Как часто гнев толкает людей на необдуманные поступки? Когда кипит, пузырится язвительно где-то в печёнках. Когда затмевает рассудок, становится главным двигателем во всём теле, подчиняет себе головной мозг. Когда перерастает в необузданное желание мести. Но разве месть плоха? Человечество твердит, что месть, как и зависть, не заслуживает прощения. Оно дружно верит в принцип бумеранга, в судьбу, в кару небесную и прочую поеботу, хотя на самом деле, на дне сознания каждый человек знает, что всё это лишь иллюзия. Мы тешим себя уверениями, что тот, кто сделал нам плохо, непременно получит по заслугам, вместо того, чтобы самостоятельно подойти и плюнуть мрази в лицо. Если судьба накажет негодника, почему мы сами не можем стать этой судьбой? Почему не можем снять с себя ношу раздражения и гнева, которое накрывает нас при воспоминаниях о человеке? Почему мы обязаны лишь сидеть и ждать у моря погоды, при этом не будучи уверены, что судьба — или любое другое нечто — сочтёт проступок этого человека достойным наказания? В таком случае, разве месть не способ активного правосудия? Ведь это лишь равновесие, которое мы сами приносим в свой мир. Какую часть этих поступков можно назвать по правде необдуманными? Человек всегда знает, на что он злится. Разница лишь в том, что не каждый хочет признавать причины. Человек выстраивает в голове причинно-следственные прежде, чем совершить то или иное действие. Слова могут быть порывистыми, но действия… Разве не слишком сложна идеомоторная система, чтобы мочь совершать любые действия полномерно необдуманно? Можно быть в состоянии аффекта, можно не отдавать себе отчёт, но думать прекратить нельзя. Так и Кан Юри думать не прекращает, когда оказывается у дубовой двери и нажимает на кнопку звонка. По ощущениям время останавливается в тот момент, когда он ясно начинает ощущать под собой массивное крыльцо коттеджа. Через несколько секунд парень встречается носом к носу с квадратным лицом охранника, открывающего ему двери, а затем пропускающего за порог. Юри был в этом коттедже от силы дважды, но ни один из этих визитов не был похож на сегодняшний. Как минимум потому, что Кан всегда был не один. Он выступал скорее в роли сопровождающего, малой массовки, фальшивой группы поддержки, ибо с Господином Кимом диалог из раза в раз вёл только Хёнджин. Теперь же желудок скручивает в сладостной мысли, что всё внимание Господина будет предоставлено ему одному. Сколько Юри себя помнит, Хёнджин всегда был в приоритете. У клана, у девушек, даже у Господина Кима. Будто все они видят в нём что-то, чего не видит сам Юри. Или надумывают то, чего нет на самом деле. Чем дольше Кан варится в клане Чёрного лотоса, тем больше понимает: Хёнджин не лидер. Он не создан для того, чтобы руководить людьми, не создан, чтобы к нему прислушивались люди статусом выше. Он не умеет держать подопечных в ежовых рукавицах, и один единственный синяк, что он поставил под глазом Юри, ничего не решает. Хёнджина слишком легко сломать. Он прогибается под чёртовым Хан Джисоном, хотя уже три сотни раз мог поймать его и привести к Господину по частям. И тот факт, что Хван тянет с поимкой сукиного сына, как может, и даже не старается удержать его, если тот вдруг попадает в клан, ужасно раздражает. Лезет под кожу гремучей змеёй и впрыскивает яд в мышцы. Хёнджин не заслуживает быть лидером, вот что думает о нём Юри. Он не тот, кому Сынмин должен доверять, не тот, кто встанет на сторону Господина. Чего, конечно, не скажешь о самом Юри. Он куда сильнее верен Господину, поэтому сейчас готов хоть колено перед ним преклонить и голову отдать на отсечение, чтобы Ким Сынмин понял, что он не пустое место, что ему можно доверять гораздо больше, чем несчастному Хёнджину, который рано или поздно окажется предателем. Его проводят в просторную гостиную. Всё вокруг выглядит совершенно нежилым. Словно пришёл в музей, где все вещи только и созданы для того, чтобы красиво стоять на своих местах. Парень оглядывается: кожаный диван, пустующий стеклянный кофейный столик, плазма, которая наверняка не используется, — кто в здравом уме может представить себе Господина Кима за просмотром телевизора? — целый шкаф с хрустальной посудой, красивой ровно настолько, насколько бесполезной. Хотелось бы Юри тоже обладать таким коттеджем. Но всему своё время, верно? Он суёт руки в карманы джинсов и делает оборот на сто восемьдесят, когда слышит за спиной тяжёлые шаги охраны. Господин Ким, одетый совершенно непривычно — в чёрную шёлковую пижаму и лёгкие тапочки — спускается по широкой лестнице в сопровождении телохранителей. Он быстро находит Юри взглядом и старается вспомнить имя по лицу, однако выходит у него плохо. Он щёлкает пальцами одному из мужчин и тот удаляется на кухню, в то время как сам Господин встаёт напротив, тяжело смотрит на Юри через полуприкрытые глаза и спрашивает наконец: — Что тебе нужно? — Добрый день, Господин Ким, — Юри кланяется на девяноста градусов, прикладывая ладонь к сердцу. В горле как-то внезапно начинает першить. Он впервые находится под таким прямым испытывающим взглядом Господина. Это непривычно и даже с какой-то стороны некомфортно: ощущение, что на тебя смотрят не то как на тварь дрожащую, не то как на кусок неживой полупрозрачной материи, заглядывая в самые укромные части сознания. — Быстрее, у меня нет времени. Телохранитель возвращается с высоким стаканом, наполненным какой-то мутной золотистой жидкостью — похоже на яблочный сок. Юри всеми силами старается собрать мысли в кучу, но это оказывается сложнее, чем ожидалось. Он прочищает горло, выпрямляется и немедленно начинает: — Я пришёл поговорить с вами о Хван Хёнджине, — Ким на эти слова заметно хмурится, однако не перебивает. Юри воспринимает это как зелёный свет и продолжает: — Понимаете… дело в том, что он совершенно ничего не делает, чтобы продвинуться в деле с Хан Джисоном. Не знаю, что он говорит вам, но на самом деле мы стоим на месте, — Юри сглатывает. Сынмин смотрит на него неотрывно, будто пытается прожечь дыру или увидеть то, что увидеть пока не получается. Читать других людей всегда просто — у них есть эмоции, которые выдают всю подноготную. Так и с Юри сейчас — каким бы холодным, стойким и рассудительным он ни хотел показаться, Сынмин увидит всё, что нужно и ненужно просто потому что он хорошо считывает чужие эмоции за неимением собственных. — В последний раз, когда Хан Джисон буквально сам пришёл к нам в руки, приехал в Бездну, его умудрились упустить. Точнее будет сказать, что упустил его Феликс, — после прозвучавшего имени Господин Ким заметно оживает. Он осушает стакан и отдаёт его телохранителю. — Феликс. Ли Феликс, верно? Парень, с которым встречается Хёнджин, — уточняет мужчина, хотя знает, что он прав. Ли Феликс. Единственная уступка. Последняя ниточка, на которой Хван держится. — Да, он. Он поехал за Джисоном, но вернулся с пустыми руками, а Хёнджин ничего с этим не сделал. Он мог бы послать как минимум целую группу за Джисоном, но… просто опустил руки, — он уставляется в пол и облизывает губы почти маниакально. Шустро, как змея. — Господин, я понимаю, что вы доверяете Хёнджину больше, чем всем нам, но… поверьте, он не искренен с вами. Он даже не пытается сделать то, о чём вы его просите, а такие люди, как Ли Феликс лишь потакают ему. Язык Господина скользит по задним зубам. Его черепная коробка уже давно полнится мыслями, которые прямо сейчас находят подтверждение в чужих словах. Разумеется, он и сам давно начал замечать слабость и отстранённость со стороны Хёнджина. Поначалу он думал, что ему лишь кажется, но теперь, когда Ким слышит подтверждение из чужих уст, всё наконец встаёт на свои места. Хёнджин сдулся, раскис. И непременно нужно что-то, что заставит его двигаться дальше. Мотивация, вещь, ради которой он готов будет снова взять себя в руки и двигаться дальше, боясь покинуть клан и отойти от своего Господина хотя бы на шаг. Стоит напомнить Хёнджину, кому он должен подчиняться, и сделать это можно только одним, самым действенным способом — надавить на больное. Обычно, когда напоминаешь людям о чём-то, что стало для них большой болью в прошлом, они закрываются в себе. Сынмин прекрасно знает, как это работает. Поэтому погружать Хёнджина в прошлое, в котором он и так мысленно варится большую часть времени, бессмысленно. Нужно что-то новое, что-то шоковое. Что-то, из-за чего он просто не посмеет опустить руки. Или кто-то… — И что я по-твоему должен сейчас сделать? — тон у Господина холодный, режет прямо по шее. — Хочешь, чтобы я поверил тебе на слово и перестал доверять Хвану, с которым работаю уже который год? — он делает вперёд пару шагов, от чего Юри пятится назад. — Н-нет, Господин, я не это имел в виду. — Да? А по-моему как раз это, — на глаза спадает тёмная прядь волос. — Ты приходишь в мой дом, тратишь моё время, не предоставляя никаких доказательств, так ещё и наговариваешь на человека, с которым я работаю уже не первый год и ждёшь похвалы за это? — он не повышает голоса, но Юри слышит откровенное недовольство в чужих словах. Воздух становится каким-то слишком плотным, а вся уверенность улетучивается за мгновение. Сынмин наблюдает, как сменяются эмоции на чужом лице, и чувствует лёгкую нотку удовлетворения где-то в груди. Собственное выражение лица, конечно, ни капли не изменяется, он лишь продолжает прожигать парня взглядом, пока тот сам всё не осознает. На это уходит чуть меньше минуты. Почти рекорд. — Нет, Господин… просто решил, что вы должны знать… Извините за беспокойство, — Юри вновь кланяется, поджимая губы и делает ещё один шаг назад. Ким последние секунды пилит его взглядом, а затем разворачивается и уходит, не сказав больше ни слова. Телохранители смотрят на растерянного Кан Юри, всё ещё стоящего посреди гостиной и не знающего, что делать дальше. Не так должен был пройти этот разговор… Страх медленно начинает улетучиваться и вновь заменяется старым добрым раздражением. На день, на ситуацию, на мир… на Хёнджина, которого всё ещё ставят в приоритет. Два мужчины-охранника всё же подходят к нему, один кладёт ладонь на плечо и подталкивает его окаменевшее тело к выходу. Юри не сопротивляется — себе дороже. Просто послушно шагает всё к той же дубовой двери. А когда оказывается за ней, возвращаясь обратно к внешнему миру, время, остановившееся тогда, когда он взошёл на это крыльцо, начинает идти заново.

///

С самого утра в кофейне было не продохнуть. Минхо, пришедший на работу в самом лучшем расположении духа, успел задолбаться в край и потеряться в реальности. Ненависти к работе в нём, правда, не прибавилось — слишком уж хорошее у него настроение, мало что сможет его подпортить. Даже Сынчёль, который вышел сегодня вместе с Минхо на смену, тупящий в экран кассы с самого утра, не раздражает. Удивительно. Ли улыбается и подходит к кофе машине. Он делает в голове заметку, что это первый латте на кокосовом за весь сегодняшний день и опускает ручку пресса. Быть может, Минхо чувствует себя настолько счастливым, потому что смог этой ночью наконец хорошо выспаться, чего не удавалось сделать, к слову, все предыдущие полторы недели. Несколько дней он с горящей задницей носился до научрука, чтобы утвердить все правки и добавить к несуразному диплому последние штрихи. Пару дней убил на презентацию, распечатку и подготовку устного выступления. Даже попытался накидать примерный список вопросов, которые могут прилететь от комиссии. Всё это время Минхо казалось, что он за всю свою жизнь так не тревожился, как за весь этот чёртов год. Когда он поступал в университет, то не думал, что на последнем курсе ебать будут ещё жёстче, чем на первом. Несколько почти бессонных ночей, подъёмы в шесть утра, пальцы, приросшие к клавиатуре и болящие от экрана глаза — вот она, самая настоящая эстетика диплома. Минхо её терпеть не может. Куда больше его, конечно, раздражало даже не то, что он не может нормально выспаться и даже не то, что преподаватель постоянно находит, за что зацепиться в этом громадном куске текста, который даже читать-то на защите никто, блять, не будет. Больше всего Минхо бесило то, что он не мог увидеться с Джисоном. Они не могли встретиться, ибо Хан сказал, что не хочет отвлекать его от учёбы, а сам проводил большую часть времени на работе. Они списывались нормально лишь по вечерам, едва успевая пожелать друг другу спокойной ночи. И Минхо это жуть как не нравилось. По ощущениям примерно то же самое, как дать ребёнку конфетку, а потом забрать, отломить малюсенький кусочек и кормить с рук. Вроде и растягивает удовольствие, но в то же время бесит неимоверно. Минхо хочет свою конфету! Хочет всю и сразу! Так какого же чёрта он не может её получить?! В такие моменты приходилось глубоко вдыхать, потирать глаза, проверять телефон на наличие (точнее отсутствие) уведомлений и возвращаться к работе. Он, конечно, старался думать о Джисоне как можно реже. Хотя куда реже, если девяносто процентов мыслей занимали размышления о скорой защите, которая Минхо, которому вообще-то изначально было глубоко насрать, напишет он этот диплом или нет, почему-то неимоверно пугала. За ночь до комиссии ему стало настолько тревожно, что он даже сам решился набрать номер Джисона. Лежал в постели, свернувшись калачиком, пока готовый диплом покоился на рабочем столе, и чувствовал, что вот-вот разрыдается от напряжения и желания просто почувствовать Хана рядом. Странно, но за всё это время, что они не виделись, Минхо не думал о близости. У него не возникало никаких фантазий о Джисоне, никаких эротических снов. Всё, чего ему хотелось, — чтобы Джисон приехал, обнял его со спины, нашептал на ухо, что всё непременно будет хорошо и уснул рядом, под самым боком. Но это было невозможно. И это угнетало Минхо ещё сильнее. В тот вечер Хан ответил спустя несколько долгих гудков. Они провели больше получаса, делясь друг с другом событиями за день. Минхо, хоть и понимал, что Джисон не рядом и приехать не может, — хотя бы потому, что Чанбин не пустит его за порог их квартиры — всё же начинал чувствовать себя лучше, слыша чужой голос в трубке смартфона. Он знал, что Джисон совсем недавно приехал домой, что стоял тогда на кухне в своей старой домашней одежде и грел еду, оставшуюся со вчерашнего вечера. Он знал, что Джисон далеко и приехать не может — иначе Минхо проведёт ночь перед защитой полностью без сна — одни его слова, его мнимое присутствие и спокойный голос помогали Минхо расслабиться, почувствовать себя… в тепле и комфорте. Он забывается рядом с Джисоном. И забвение это, самое сладостное, что может быть на свете. А затем наступила защита. Несколько часов томительного ожидания и нервотрёпки, затем его фамилия и имя на всю аудиторию, трясущиеся ноги и единственное сообщение в диалоге инстаграма «Удачи на защите, драгоценность». Пустота, потому что Минхо понятия не имеет, что говорил там, перед комиссией. Речь на защите запомнилась лишь урывками. Странные и глупые вопросы, действующие на нервы, Минхо, старательно держащий себя в руках, кивающий и поясняющий всё по новой. Покачивание голов, относительно одобрительные взгляды. Ещё несколько часов томительного ожидания в соседней аудитории, пока не закончится приём остальных дипломов. А затем конец. И официальное «хорошо» за работу, над которой Минхо корпел последние полгода. Всё это было так нереально, почти сюрреалистично. Такого ведь просто быть не может. Минхо думал, что «удовлетворительно» — его потолок, на большее он не надеялся. А теперь он смотрит на «хорошо» за сраный диплом в официальных документах и на глаза накатывают слёзы облегчения и радости. Неужели всё это закончилось, думается ему. Неужели теперь он свободен. Сейчас на работе, вспоминая свои дрожащие руки, набирающие номер телефона, и сухие губы, которые еле-еле удалось разлепить, он усмехается собственным эмоциям. Как же он был ребячески счастлив в тот момент… И в следующий стал ещё счастливее… Flashback Сумка болтается на плече, за спиной хлопает массивная дверь главного университетского корпуса. Минхо на полу-гнущихся ногах выбегает на крыльцо и тут же замечает припаркованную у тротуара тёмно-серебристую BMW. Сердце его заходится так же бешено, как за секунду до начала несчастной защиты диплома, а в животе вмиг теплеет, точно после плотного обеда. Он видит, как дверь машины открывается, и на тротуар ступает Джисон. У Минхо перехватывает дыхание. Они не виделись, кажется, всего ничего — какие-то полторы недели, но и они показались ему адовой вечностью. Поэтому, как только Хан захлопывает дверцу, он мигом спускается, перебирая ступеньки, пролетает пять размашистых шагов и впечатывается в тело парня так, что воздух едва из лёгких не выбивает. Он обнимает Джисона за плечи, пока чувствует руки на своей талии, прижимается носом к коже и жмурит глаза, не веря, что наконец оказался так близко. — Судя по твоей реакции, всё прошло хорошо? — ухмыляется Джисон, но в тоне его слышится явный вопрос. — Лучше, чем я думал. Они поставили «хорошо», — бубнит Минхо куда-то в кожу шеи, ибо отлипать не хочется. Он не видит, как расширяются глаза Джисона, но чувствует счастливый резкий вдох. А затем чужие руки смыкаются на его грудной клетке, и Джисон приподнимает Минхо над землёй, приговаривая: — Вот видишь! Ты умница, — и слышать от Джисона это так непривычно, что сердце изнывает где-то за рёбрами. На руках чужих хочется клубочком свернуться и тереться о щёку ласковым котёнком, чтобы услышать ещё. Когда Минхо наконец чуть отдаляется, чтобы взглянуть Хану в глаза, тот улыбается совершенно искренне, поправляет двумя пальцами чёлку Минхо и спускается невесомым касанием на щёку. А после шепчет: — Я в тебе не сомневался, драгоценность. А Минхо так больше не может. Кажется, что рано или поздно он умрёт ото всех чувств, которые Хан Джисон в нём вызывает. Потому что сейчас его сердце плачет и мечется, не зная, куда себя деть, а телу хочется быть ближе, хочется объятий и касаний, которых так не хватало всё это время. Хочется слышать «умница» и «драгоценность», записать их на диктофон и крутить, пока не надоест. А надоест очень вряд ли. Ведь это Хан Джисон. Чёртов Хан Джисон, по которому Минхо просто невыносимо соскучился. Они смотрят друг другу в глаза. Так, как делали, наверное, уже несколько десятков раз за всё это время. Но насмотреться всё ещё не могут. Правду говорят, что «глаза — зеркало души»? У Джисона они юркие и чернющие, притягательные до жути, в них утопиться мало будет. А у Минхо чуть светлее, звёздные, с отблесками цветастыми, но такие большие и завораживающие, что душу продать можно. И Джисон, наверное, уже подписал контракт с дьяволом. Ему больше ничего не нужно: ни деньги, ни гонки, ни машина, ни свобода. Он понимает это, когда Минхо тянется за поцелуем. Когда касается его губ, прикрыв глаза, и прижимается сильнее. И Джисон отвечает ему незамедлительно, приоткрывает губы, целует верхнюю. Тянет ближе за талию, вжимает тело в тело и ощущает, как Минхо выдыхает в поцелуй. Джисон ловит чужое дыхание, точно частичку души, и запирает где-то в стенках трахеи, чтобы через лёгкие и в кровь. Минхо в его руках такой мягкий и нуждающийся, теперь и не скажешь, что когда-то своими когтями он готов был разорвать Джисону глотку. Он сам тянется за поцелуями, сам просит больше, почти вжимает Джисона в двери машины, потирает пальцами тонкую кожу шеи у адамова яблока. В порыве чуть прикусывает нижнюю губу Хана, и когда тот кусает в ответ, резко выдыхает через нос, усмехаясь. Ему нравится играться так, нравится дразнить и чутка выводить Джисона на эмоции. И плевать, что они сейчас у университета, где их кто угодно может увидеть. Минхо просто хочет Джисона ближе. Минхо получает свою конфету и ни с кем делиться не станет. — Я соскучился, — шепчет Ли, касаясь своим лбом чужого. Джисон потирается кончиком своего носа о его и мелко кивает. — Да, я чувствую, — а затем, спустя несколько секунд добавляет: — Я тоже. — Давай поедем куда-нибудь? — просит Минхо воодушевлённо. — Куда, например? — Не знаю. С тобой — хоть на край света, — он глупо пожимает плечами и слышит, как Хан усмехается. — Но я имел в виду куда-нибудь поесть. Я сегодня не завтракал. — Хорошо, что-нибудь придумаем, — шепчет Джисон. Он вновь тянется своими губами к чужим, зажимает нижнюю и мягко пускает в ход язык. Поцелуи выходят тягучими, медленными, но в этом вся соль. — Минхо, — парень вдруг останавливается и говорит так тихо, будто боится спугнуть. В голосе его серьёзность твёрдой сталью отсвечивает, и Минхо неосознанно напрягается, — у меня есть одна просьба. — Какая? — Не ходи один, пожалуйста, — Джисон в глаза не смотрит. Ему стыдно просить о таком, он чувствует собственную слабость, понимает, что не может Минхо защитить и поэтому просит его осторожничать. — Не хочу, чтобы ты попал в руки парней из клана, а они совсем скоро точно слетят с катушек. Мне жаль, что я не могу быть рядом постоянно, чтобы защитить тебя, и знаю, что всё это моя вина, поэтому будь осторожен, чтобы, если не я, то рядом был хоть кто-то… — Джисон, — он перебивает осторожно, касается щеки Хана и поднимает его взгляд на себя. — Хорошо, я постараюсь. Со мной всё будет в порядке, — Минхо улыбается, чтобы хоть немного унять чужие тревоги. Джисон тяжело вздыхает и роняет голову парню на плечо. — Я очень на это надеюсь, — бубнит он куда-то в ткань рубашки и обнимает крепче. Минхо привычно запускает пальцы в чужие тёмные пряди на затылке и неуклюже целует в висок. Больше ему для счастья и не нужно. End of flashback Минхо улыбается невольно, отходит от кофемашины и ставит стаканчик на стойку выдачи, называя имя посетителя. Время на работе летит быстрее обычного, через два часа уже нужно будет закрываться, а Ли чувствует лишь зудящую в ногах усталость и тихое голодное урчание желудка. Сынчёль уходит раньше на час и просит закрыть кафе самостоятельно. Правда, обещает остаться в следующий раз, но Минхо ему не особо верит — плавали, знаем. Он уже не бубнит и не обижается, лишь пожимает плечами и принимает это как факт. За полчаса до закрытия, когда посетителей приходит самый минимум, Минхо позволяет себе наконец залезть в телефон. Он быстро проверяет уведомления, уверяя себя, что ему действительно интересно смахивать в сторону сообщения из старых университетских групп. Будто он не ищет среди всего этого хлама одного единственного человека. И, к счастью, находит. Губы плывут в улыбке, а работа на миг забывается, когда Минхо нажимает на сообщение и переходит в диалог, где в самом низу высвечивается: øne: Закончу через 20 минут и приеду за тобой Можешь начать собираться Он давит в себе это безмерное, разрастающееся белоснежным бутоном чувство где-то внутри, приглушает эмоции, которые вот-вот начнут бить через край. Хотя, казалось бы, что в этом такого? Ведь Джисон просто сказал, что заедет за ним, как делал уже не единожды. Нет в этом ничего особенного, но Минхо всё равно чувствует трепет в желудке от осознания, что они снова смогут увидеться и побыть рядом хотя бы какое-то, пускай совсем недолгое время. Ли обслуживает последнего посетителя и наконец поворачивает табличку на двери надписью «закрыто». Протирает стойку, кофемашину, снимает с себя фартук и переодевается. Он не забывает даже немного причесаться и поправить одежду, ведь Джисон уже закончил и должен совсем скоро приехать. Всё, что остаётся не сделанным — вынос мусора. Конечно, Минхо мог бы дождаться Джисона и попросить его вместе романтично прогуляться до помойки, но ему так сильно хочется выйти из кафе, забыть о работе, запрыгнуть в потрясающе комфортную BMW и не думать больше ни о чём кроме Хан Джисона, чьи губы он собирается нацеловывать весь оставшийся вечер. А может быть и ночь, кто знает. Именно поэтому Минхо завязывает чёрный мусорный пакет, хватает его за ручки и, звеня колокольчиком, выходит из кафе. До помойки он идёт почти вприпрыжку и, наверное, выглядит слишком счастливым для человека, выносящего мусор вечером, в начале десятого. Зелёные, почти переполненные мусорные баки стоят в метрах пятидесяти от входа в кафе, Минхо добегает за пару минут. В небольшом переулке, куда он заходит, темно. Только свет вышедшей Луны озаряет асфальт и очертания баков. Минхо быстро закидывает мешок, отряхивает руки и уже поворачивается, чтобы довольный потопать обратно, но тут на асфальте отображаются три вытянутые, размазанные тени. Минхо замирает, не оборачиваясь, и смотрит на них глупо, будто ждёт, что они вот-вот исчезнут. Но тени не исчезают. Они начинают только сильнее наливаться дымчатой серостью, пока по асфальту шуршит чужая обувь. — Эй, ты, кажется, Ли Минхо, да? — окликает вдруг незнакомый голос. Минхо резко поворачивается. Позади него три парня в чёрных масках, скрывающих половину лица. Ли не успевает ничего ответить, его голос проседает, связки будто исчезают, и парень может лишь безмолвно открывать рот, подобно рыбе. — Давно не виделись, не думаешь? — Минхо не думает. Все его мысли разом вышибает из черепной коробки, когда парни начинают обступать его со всех сторон. Он не замечает, как его зажимают у холодной бетонной стены, в которую вдруг упираются лопатки. — Вы кто? — ему хватает смелости лишь просипеть. В ответ из-под масок слышится смешок. — Мы от Господина Кима, слышал о таком? Твой паренёк ведь наверняка о нём рассказывал, не так ли? «Слишком много вопросов» — мелькает у Минхо в голове. Он затаивает дыхание, машинально втягивает живот, когда один из незнакомцев, тот, что посередине, подходит ближе. Вдруг в живот упирается что-то холодное и твёрдое. Минхо замирает, в горле моментально сохнет. Страх берёт верх, перекрывает все остальные мысли и чувства. Только сейчас парень вспоминает слова Джисона, в голове эхом отзывается просьба не ходить по улицам в одиночку, которую Минхо в какой-то момент даже перестал воспринимать всерьёз. Ему казалось, что это излишняя мера безопасности, разве смогут с ним что-то сделать на улице, где много людей. Но почему-то он не подумал о том, что на улице, где людей нет совсем, с ним могут сделать всё, что угодно. — Хан Джисон ведь уже всё тебе рассказал, мы знаем. И сам ты наверняка знаешь, зачем мы здесь. Так что будь паинькой и делай всё, что мы тебе скажем, — Минхо чувствует, как холод железа поднимается по животу к груди. Он поднимает голову, едва дышит от страха. Кажется, губы вот-вот задрожат. Он понятия не имеет, что делать и как отсюда выбираться. Вдруг его сейчас схватят и куда-то увезут, вдруг Джисона начнут им шантажировать, вдруг они убьют его из-за Минхо. — Что вам нужно? — почти шепчет Минхо, когда пистолет касается его шеи. Незнакомец с наслаждением ведёт оружием по чужой коже, точно наслаждается, как психопат, мучающий больного запуганного котёнка. От напряжения, пронизывающее всё тело, Минхо не может ни пошевелиться, ни закричать, ни заплакать. Хотя хочется всё и сразу. Прямо сейчас он корит себя за собственную глупость и безалаберность, поносит чёртова Господина Кима, кем бы он ни был, и мысленно молится, чтобы поблизости оказался хоть кто-нибудь, кто сможет этих парней спугнуть. Но район пустует, ни единой живой души. Только машины проносятся где-то вдалеке, напоминая о существующей вокруг жизни. — Ох, малыш, всё просто, — парень склоняет голову набок, и Минхо даже сквозь маску видит, как он довольно улыбается. — Нам нужен Хан Джисон, только и всего. А ты — единственное, на что он клюнет. Смекаешь? — он отводит пистолет от лица Минхо, но легче от этого не становится. Ли смотрит на приблизившееся лицо, но ни по глазам, ни по мимике человека не узнаёт. — Так что сейчас ты послушно поедешь с нами, а потом мы вместе дождёмся твоего ненаглядного и решим, что делать дальше, — по его интонации можно понять, что живыми они с Джисоном из этого дерьма не выберутся, но разве Минхо может не подчиниться. Он чувствует такую беспомощность, что та приковывает его ноги к асфальту и давит на грудь цементным блоком. — Я упрощу задачу, — а затем звук возведённого курка. Голос раздаётся точно из закромов сознания. На секунду Минхо кажется, будто он сходит с ума, начинает слышать голос Джисона в своей голове, но когда открывает глаза и заглядывает за чужое плечо, то действительно видит Джисона. Джисона, направляющего пистолет в голову незнакомца, прижимающемуся к Минхо вплотную. Выражение лица его нечитаемое, Минхо боится представить, что творится у Хана в голове. Но всё, что он сам может вымолвить, так это тихое и такое спасительное: — Джисон… — точно умоляет помочь ему. Как будто Хан может оставить всё просто так и скрыться восвояси. Но он не уходит, а остаётся твёрдо стоять на ногах и направлять на незнакомца пистолет, даже когда парень со смешком оборачивается и напрочь забывает о Минхо, стоящем у стены. — Вот это чудо. Всё оказалось проще, чем я думал, — усмехается тот. Джисон перехватывает оружие поудобнее и дёргает бровями. Двое парней по бокам в растерянности — они совершенно не понимают, что им сейчас нужно делать. Хан смотрит на каждого по очереди и твёрдо говорит: — Оружие на землю, быстро. Те, переглянувшись, медленно опускают пистолет и ножи на асфальт. — Ко мне их, — он кивает на железки у чужих ног, а когда к собственным ботинкам подкатывается пистолет и два боевых ножа, Джисон пинком отправляет их к проезжей части, чтобы вообще было не достать. — Руки вверх, — говорит он, подбородком кивая тому, что стоит посередине. — Какой серьёзный. Неужели этот мальчишка и правда так тебе важен? — Уж явно важнее, чем тебе твои же яйца, которые я отстрелю, если ты прямо сейчас не сделаешь то, что я говорю. Руки! — он выкрикивает, заставляя Минхо, прижимающегося к стене, вздрогнуть. Он впервые видит Джисона таким серьёзным, даже… злым или разъярённым. Обычно он спокоен, как слон, его почти ничего не может вывести из себя, а случаи, когда это случалось, можно пересчитать по пальцам. Но теперь перед ним совершенно не тот Хан Джисон, которого Минхо знал всё это время. Это тот Джисон, которого воспитала Бездна. И лик его страшен, как ни посмотри. Парень всё же сдаётся, поднимая руки вверх, держа в одной из них пистолет. Джисон жестом показывает, чтобы его оружие тоже оказалось на земле, и незнакомец роняет его с грохотом. Хан делает несколько шагов в сторону, не сводя взгляда с главаря этой никудышной шайки. — Иди сюда, — просит Джисон так же строго, и Минхо понимает, что это адресовано ему. Он делает несколько робких шагов в сторону Хана, тот шагает навстречу, теряя прицел. И именно в этот момент, когда на одном запястье сцепляются пальцы Джисона, а со второй стороны цепляется кто-то другой — Минхо не разбирает, кто именно — всё идёт по пизде. Минхо чувствует, как его куда-то тянут, затем кто-то хватает его за плечо, раздаётся выстрел, крик, хватка ослабевает. Перед глазами мир плывёт, всё смешивается в один большой комок событий. И в этом комке ему удаётся лишь разглядеть чужую окровавленную руку, отцепляющуюся от его куртки, и словить микроинфаркт. Джисон, чей мозг, очевидно, не отключился, хватает Минхо за руку и тянет за собой, тут же срываясь на бешеный бег. Он слышит чужие ноги, преследующие их, и стреляет ещё раз, попадая самому наглому в голень. Третий не решается даже с места сдвинуться, наблюдая, как его товарищ падает на землю и хватается за ногу. — Ты выстрелил в него? — потеряно лепечет Минхо, оборачиваясь, когда они скрываются за углом дома. Джисон продолжает хмуриться и бежать вперёд. — Не задавай вопросов, двигай ногами! — и Минхо подчиняется. Они добегают до кафе, дверь за ними закрывается, и Ли дрожащими пальцами поворачивает замок со внутренней стороны. Он старается отдышаться и, кажется, вот-вот выплюнет собственные лёгкие, в то время как Джисон, осматривающийся по сторонам, будто находится тут впервые, проходит в зал. Минхо, разогнувшись, следует за ним. Хан зачёсывает волосы, облизывает губы и стреляет глазами бешено. Весь он сейчас кажется каким-то до ужаса нервным, взвинченным. Оно и понятно, вот только Минхо совсем не знает, что с этим делать. У самого внутри всё ещё животный страх бьётся. Он не успел осознать всего, что только что произошло. Поэтому сейчас, ощущая себя самым крошечным существом на планете, продолжает лишь наблюдать за сменяющимся выражением лица Джисона, который вдруг останавливается и смотрит прямо в глаза. — Какого хуя, Минхо? — выпаливает вдруг Хан. Тот встаёт столбом, не зная, что на это отвечать. Все слова вдруг теряются, застревают в гортани. — Я же просил тебя, не ходить по улицам одному! Я же, блять, предупреждал, что это опасно, что на тебя могут напасть! Почему ты, блять, меня не слушаешь?! Ощущение, что я со стеной разговариваю, — он нервно зачёсывает волосы, а выглядит так, будто готов рвать их клоками. И хотя всё уже, казалось бы, позади, кортизол в крови всё хлещет, не прекращая, а мир вокруг вращается, как на карусели. — Ты хоть представляешь, что они бы сделали с тобой, если бы я не оказался рядом? А если бы я не пошёл тебя искать? Они могли бы сделать с тобой буквально что угодно, нахуй! Думаешь, я хочу потом тебя по частям по всему городу собирать?! — Хан резко замолкает, прекращает бегать неугомонным взглядом по заведению и останавливается на Минхо. Смотрит тому в лицо, и точно чувствует удар под дых. Потому что в глазах у Минхо стоят слёзы, а руки подрагивают то ли от страха, то ли от напряжения. Ли обхватывает себя за плечи, обнимая, и хочет спрятаться, залезть под стол, убежать в кладовую, чтобы не слушать больше ужасов, что говорит ему Джисон. — Блять, — выдыхает парень, когда понимает, что наделал. Он подходит ближе, пока Минхо не двигается, заглядывает в его наполненные солью глаза и обхватывает руками за талию, прижимая к себе. Минхо не сопротивляется, обнимает Джисона за плечи, прижимается щекой к ткани его кофты и позволяет себе дать волю эмоциям. Он плачет от страха, который наполнил его до краёв, и дичайшего эмоционального напряжения. Плачет из-за вины и обиды одновременно. Он понимает, что Джисон прав, что Минхо поступил опрометчиво, когда ослушался, когда не подумал. Но слышать, как Хан повышает голос впервые за столь долгое время, когда ломает то условное и до тошноты шаткое «долго и счастливо», на которое Минхо уже так наивно начал надеяться, оказывается просто невыносимо. — Прости, я перегнул, — шепчет Джисон, прикрывая глаза, и гладит Минхо по спине, от чего тот только сильнее расклеивается в чужих тёплых руках. Хан сглатывает, стискивая его в объятиях посильнее, чтобы не посмел никуда вдруг убежать. — Я просто… блять, я так испугался. Казалось, что прямо там с ума сойду, — Минхо шмыгает носом, слюна становится вязкой, а ноги совсем скоро перестанут держать. Поэтому он хватается за Джисона, как за единственную в этом мире опору. — Прости… я не… не знал… — Ли начинает заикаться ему куда-то в шею, но Джисон только терпеливо гладит его по спине. Его самого по кости начинает обгладывать вина за чужие слёзы. Надо же было так сорваться, господи боже. — Всё хорошо. Всё будет хорошо, слышишь? Они сюда не сунутся, — уверяет Хан и начинает раскачиваться из стороны в сторону. Минхо успокаивается спустя несколько минут. Сердцебиение Джисона, разошедшееся в край, приходит в норму примерно в то же время. Всё оказывается позади, сейчас они оба в безопасности и ничего им не угрожает. Сейчас нужно лишь постараться пережить это и двигаться дальше. Так же, как Джисон делал всегда. Когда Минхо утирает влагу тыльной стороной ладони, Джисон не убирает рук с его талии. Гладит по бокам большими пальцами и виноватым побитым псом в глаза смотрит. А после без слов аккуратно целует в лоб и поджимает губы. — Хочешь чай или кофе? — спрашивает Минхо, отводя взгляд и стараясь перевести тему. Джисон нежно ведёт пальцами по лезущей в глаза чужой чёлке и пытается зачесать её за ухо, несмотря на слишком короткие волоски. Хан отрицательно мотает головой. Минхо понимает — ему тоже ничего не хочется. Ли приваливается бёдрами к одному из столов, подпуская Джисона чуть ближе. Тот берёт чужую ладонь в свою и начинает неловко перебирать пальцы, рассматривать ногти, поглаживать большим пальцем тёплую кожу с внутренней стороны ладони. Минхо наблюдает за всеми этими махинациями и с плеч точно камень сползает. В этот раз они не разругались в пух и прах, не стали убегать и умалчивать всё, что их волнует и тревожит. Они здесь, рядом друг с другом, притираются ко всему происходящему, принимают чувства друг друга и учатся их переживать. Потому что понимают: они оба живые люди, и без этого никуда. — Мне жаль, что это случилось, — говорит вдруг Хан. Минхо тут же качает головой. — Я должен был защитить тебя, но чуть не опоздал. Боже, прости, что из-за меня всё это происходит с тобой… Ли перехватывает его ладонь покрепче и переплетает их пальцы. — Наоборот, если бы не ты, меня бы здесь не было. Спасибо, что ты пришёл так вовремя. Я сам виноват, мне стоило дождаться тебя и пойти вместе, — говорит Минхо, но Джисон несогласно хмурится. Первый поднимает глаза, замечая, как чужой рот начинает открываться, чтобы возразить: — Но ты ведь не должен был… Но его тут же перебивают, и остаток предложения теряется в поцелуе. Джисон успевает лишь закрыть глаза, как ощущение это тут же исчезает, а на краешках губ остаётся невесомое прикосновение, точно от крыльев бабочки. Хан распахивает глаза — ему хочется больше. Минхо склоняет голову набок, как игривый котёнок, тянет к себе ближе за руку, сильнее опираясь на стол, и шепчет: — Давай больше не думать об этом. Я соскучился. Джисон тоже соскучился. Конечно, он не думал о Минхо любую свободную секунду и не страдал от того, что не может увидеть его прямо в моменте, пока бил татуировку, например. Он прекрасно понимает, что всему своё время. Но порой быть рядом с Минхо хотелось невыносимо. Не то чтобы целовать его, прижимать к себе, тереться своим телом об его. А просто… чувствовать чужое присутствие. Наверное, это странно, но Джисону вполне хватило бы одного короткого взгляда на сидящего рядом Минхо, чтобы утолить свой голод «скучания» по нему. Чего, к слову, не скажешь о самом Минхо. Тому как раз не хватало физического контакта. Настолько, что он даже начал задумываться, а не превратил ли его Джисон в чёртова кинестетика. Постоянные мысли о том, как не хватает чужих объятий, желание оказаться прижатым к стене — или прижимать, ему без разницы — фантомное ощущение поцелуев, доходящее едва ли не до выломанных рёбер. Если бы Минхо не заглушал в себе эти порывы, то давным-давно слетел бы с катушек. Его тянет к Джисону почти безумно, без какой-либо романтизации. До заломанных пальцев и искусанных губ, пока в голове крутится картинка, как Хан целует его в шею и спускается ниже. И это, наверное, ненормально, но движет им совершенно животное иррациональное чувство хватать, пока дают. Будто рано или поздно всё это закончится. Будто совсем скоро Джисон уйдёт, оставив от себя лишь шлейф воспоминаний, и это всё, чем Минхо сможет наслаждаться до конца своих дней. — В таком случае, я предлагаю наконец свернуть лавочку, и поехать, — Джисон вздыхает, кидая взгляд на дверь кафе и заодно проверяя, нет ли снаружи кого. К счастью, там оказывается пусто. — Куда? — Ли потирает большим пальцем изгиб чужой шеи. Джисон делает вид, что задумывается, хмурится и выдаёт: — Ну… у тебя дома сосед, а я вроде как всё ещё живу один, и доставка еды работает до двенадцати, — он мечтательно и с намёком отводит взгляд в сторону. Минхо не сдерживает улыбки, оставляет на щеке парня быстрый поцелуй и выпутывается из объятий. — Тогда фильм на вечер выбираю я, — он шагает спиной к выходу, увлекая за собой Хана. — Хорошо, но если это опять будет какой-нибудь ужастик, смотреть я не буду, — произносит ему вслед Джисон. Минхо наконец открывает дверь и выпускает их обоих на прохладную вечернюю улицу. День подходит к концу, и в его остаток их обоих ожидает мягкая постель Джисоновой квартиры, фильм на общий вкус на стареньком ноутбуке и еда на вынос, к которой несомненно можно пристраститься. А ещё крепкие жаркие объятия и протяжные поцелуи, грозящие перетечь во что-то более интересное...

///

Солнце нос щекочет. Точно ведёт пёрышком, заставляет поморщиться и приоткрыть сонные глаза. Странно, неужели он забыл закрыть штору? Обычно свет в спальню не проникает. Джисон вздыхает рвано, разлепляя глаза, и расфокусировано смотрит по сторонам. Он впервые за долгое время уснул настолько крепко, что вставать сейчас — неподъёмная тяжесть. Хочется остаться в кровати, в тепле, утонуть головой в подушке спустя такое количество бессонных тревожных ночей. Он моргает медленно, закрывает глаза, будто вот-вот снова отрубится, и как-то сами собой вспоминаются чужие руки, обвивающие его ночью. Минхо уснул вчера глубоким вечером, свернувшись клубочком под Джисоновым боком, после сотни поцелуев и мягких кругов, выведенных друг у друга на коже. А затем переполз повыше и прижался к спине отвернувшегося Хана грудью. Он обнимал Джисона всю ночь и дышал размеренно куда-то в загривок, и это успокаивало каждый раз, когда тревожному сознанию хотелось вдруг проснуться. Сейчас же взгляд Джисона тормозится на выросшей в утреннем свете светящейся фигуре Минхо. У того кожа ещё немного блестит от воды, а кончики волос немного намокли и потемнели. Он стоит в растянутой футболке и Джисоновых шортах и растягивает губы в широкой улыбке. Джисону вдруг кажется, что это единственное, что он хотел бы видеть по утрам. Ли подходит к кровати вплотную, упирается коленями в каркас. Джисон неуклюже приподнимается на одном локте и второй рукой потирает глаза. — Доброе утро, — почти шепчет Минхо, укладывая ладонь на ногу Хана, прячущуюся под одеялом. — Доброе, — хрипло отзывается парень и вновь валится на подушки. Минхо посмеивается и перебирается на колени, чтобы оказаться лицом напротив чужого. — Вставать не собираешься? — склоняет голову набок воробушком и смешит неимоверно. Джисон привык всегда вставать рано, так что теперь видеть Минхо таким бодрым и уже после душа очень непривычно. Он мельком рассматривает чужое лицо, оказавшееся так близко, и тянется за утренним поцелуем, но к его губам тут же прижимается чужая ладонь. — Нет-нет! — Эй, — Хан возмущённо хмурится. — Это ещё почему? — У тебя во рту помойка, — Минхо старается выглядеть серьёзным, но глупая влюблённая улыбка всё же время от времени пробивается сквозь кожную маску. — Вот как? — парень вздёргивает брови. Минхо уверенно кивает. А затем ему в лицо несвеже выдыхают. Он морщится, тут же отстраняясь, и закрывает глаза. Заваливается набок, старается увернуться, но Джисон каждый раз оказывается у его лица и выдыхает на него клубы утренних ароматов ротовой полости. Они смеются и дурачатся так несколько минут, перехватывая ладони, сталкиваясь носами и уворачиваясь друг от друга, но в конечном итоге Минхо оказывается лежащим на спине с прижатыми над головой руками. Он смотрит на нависшего над ним Джисона и облизывает подсохшие губы. Ниже старается не смотреть — только на лицо — ибо Хан вновь без футболки. За это время Минхо понял прекрасно две вещи: первое — Джисон спит без верха почти всегда. Не то чтобы это плохо, не то чтобы Минхо жалуется, он просто констатирует факт. Из плюсов: тепло, можно трогать и рассматривать татуировки. Из минусов: иногда слишком тепло и трогать хочется всегда, что рано или поздно станет настоящей зависимостью. Второе — как бы близко Джисон ни был, Минхо всё равно будет мало. Казалось бы, вот он, рядом, спит с ним в одной кровати, обнимает и даже с утра никуда не уходит. Но Минхо всё равно эгоистично хочется больше. Ему мало Джисона. Всегда будет мало. И он не знает, чем утолить этот специфический голод. — Боже, какой же ты придурок, — смеётся Минхо, уворачиваясь, когда Хан в очередной раз подставляет к его носу свою открытую зубастую пасть. — Прекрати. И Джисон действительно прекращает. Просто замирает горгульей на какие-то несколько секунд. И пока Минхо ни о чём не подозревает, быстро клюёт его в щёку. Ли распахивает глаза от неожиданности и чувствует, как вдруг теплеют кончики ушей. Да что же с ним такое! Ему вдруг хочется забить на то, что Джисон не почистил свои чёртовы зубы, на то, что вообще проснулся парой минут назад и весь такой тяжёлый и неуклюжий. Ему хочется зацеловать его сонное припухшее лицо, укусить за нижнюю губу, повиснуть на его шее и оказаться ближе, хотя ближе, кажется, некуда. Но он не успевает обмолвиться ни словом, потому что Хан вдруг отпускает его руки, прижатые над головой, и поднимается с кровати. Минхо смотрит за тем, как парень удаляется в сторону ванной, почти разочарованно. Будто ждал, что Джисон сам всё поймёт, что поцелует, несмотря ни на что, а он… учитывает то, что хочет Минхо и исполняет наконец его просьбу — идёт в душ. И тот остаётся один в небольшой, освещённой утренним солнцем спаленке. Сидит посреди кровати и смотрит то в потолок, то по сторонам, точно что-то выискивает. Точнее, он даже знает, что именно. В прошлый раз Минхо оставил у Джисона дома несчастную кожаную портупею. И, когда он вспоминает об этом, в голову сами собой закрадываются самые различные, не очень невинные мысли. Он поднимается и лезет в шкаф, а затем под кровать, чтобы найти кипу переплетённых ремешков — Минхо без понятия, куда Джисон дел эту портупею. Вполне возможно, что засунул куда-нибудь в уголок, с глаз долой. Хотя Ли почти уверен, что ему понравилось, как он выглядел тогда в клубе. Пускай пьяный и растрёпанный, но атласная рубашка, обтягивающие брюки и портупея явно делали своё дело. Жаль, что Минхо не помнит точно… Джисон проводит в душе не больше десяти минут. А когда выходит, прямиком напротив, у стены, его встречает голодный взгляд Минхо и незабываемая игривая ухмылочка. Хан вытирает подмокшие волосы полотенцем, наброшенным на шею. Ли прижимается лопатками к стене, чуть выгибается в спине и мажет масляным взглядом по Джисону с головы до ног. — Что? — спрашивает тот. — Что? — Минхо зеркалит вопрос. А затем, когда Хан замирает, наблюдая за его нерасторопными действиями, парень отталкивается от стены, хватается за свисающее с шеи полотенце и тянет на себя. Джисон поддаётся моментально, впечатывается в чужие губы, едва не разбив внутреннюю сторону о кромку зубов. Минхо целует его жадно, будто не занимался этим весь вчерашний вечер. На языке ощущается вкус ядрёной ментоловой зубной пасты. Он пятится, вновь врезается в стену спиной, так, что воздух из лёгких почти выбивает. Хан ловит его в клетку из собственных рук, а затем переносит одну ладонь на чужую талию, чтобы притянуть к себе поближе. Минхо чувствует, как сталкиваются их животы, и слышит, как Джисон мычит в поцелуй, кусая нижнюю губу. Они никуда не спешат, но каждое действие друг друга заставляет их гореть ярче, хотеть больше. Напряжение в паху растёт, и Минхо задирает ногу, чуть обхватывая Джисонову талию. Тот времени не теряет — подхватывает под колено вторую, заставляя обвить собственный торс. Он чувствует нарастающее возбуждение Минхо и собственного скрыть не пытается — чего тут уже стесняться. Даже наоборот, Хан открыто переходит поцелуями на шею, покусывая нежную кожу под линией челюсти. Минхо дрожаще выдыхает ему на ухо и прячет расширенные зрачки под веками. Ладони Джисона постепенно перемещаются с бёдер на ягодицы. Хватает одного решительного рывка, чтобы отлепить Минхо от стены и позволить ему повиснуть на себе непослушной обезьянкой. Не то чтобы Джисон потрясающий атлет, на его счету лишь длительные тревожные пробежки и пара десятков отжиманий — не больше. Но сил на то, чтобы удержать Минхо, прижимая его податливое тело к себе, и донести до кровати, ему вполне хватает. Ли плюхается задницей на мягкий пружинящий матрас и голодно смотрит на Джисона снизу-вверх. Тот встаёт на постель коленями, и Минхо повторяет за ним, чтобы сравняться и не дать преимущества. Вот только это не работает. Как бы они друг на друга ни смотрели, на какой бы высоте ни находились, у Джисона всегда будет преимущество над Минхо. А у Минхо над Джисоном. И всё это из вечности в вечность будет выливаться в парадокс, которым они будут своевременно наслаждаться, напитывая изголодавшиеся души. Минхо приближает своё лицо к чужому, игриво опаляет горячим дыханием скулу и пальцами лезет под кромку белья. Оттягивает эластичную резинку на себя, чтобы между телами осталось как можно меньше расстояния. Хан никуда не торопится: улыбается довольно, ладонями медленно ползёт под футболку, очерчивает пальцами чужие мягкие бока. Минхо задерживает дыхание. Джисон сминает ткань, поднимаясь касаниями выше, и вдруг, дойдя до рёбер, останавливается. Отрывается, проводит пальцем по шершавому шву и дальше, к небольшой металлической пряжке, и смотрит Минхо в глаза с нечитаемым вопросом. У того губы в шальной ухмылке растягиваются, он закусывает уголок нижней губы и на вопрос «Что это?», теперь светящийся красным таблом в глазах Джисона, говорит: — Хочешь посмотреть? Хан ничего не отвечает — ему не дают возможности. Минхо чмокает его в губы, а затем чуть отдаляется и, схватившись за подол футболки, медленно тянет его наверх. Взору Джисона открывается нечто невозможное, нечто запретное. Под футболкой у Минхо прячется та самая несчастная чёрная портупея, которую он благополучно забыл у Хана дома. Джисон о ней даже не вспоминал всё это время: ровно с тех пор, как закинул штуковину в угол комода. А теперь вот, вспомнил. — Нравится? — спрашивает Минхо. Чёрные ремни контрастируют с карамельной кожей, обхватывают крепко, но не впиваются в неё. Пряжки наверняка тёплые — нагрелись от чужого разгорячённого тела. Джисон опускает взгляд чуть ниже, туда, где ремни идут небольшим хитросплетением по грудной клетке, и кусает щёку с внутренней стороны. Минхо ждёт ответа и смотрит преданно. Он спрашивает не потому что хочет потешить своё самолюбие, а потому что ему действительно важно знать, нравится ли Джисону. А тот ничего не отвечает, откусывая от этого изощрённого вида Ли по кусочку и смакуя каждый. Хан ведёт пальцем по ремешку на плече, вторым касается оголённой кожи, едва ли не вызывая у Минхо мурашки. Затем поджимает губы и спрашивает вдруг: — Ну и к чему всё это? Минхо смотрит попеременно ему в каждый глаз, старается не утонуть в обоих и одновременно найти силы, чтобы сказать почти недовольно: — Я спросил: нравится тебе или нет? Джисон перестаёт вести по ремешкам пальцем, опускает ладонь и быстро облизывает губы. Смотрит строго и одновременно нежно, с пониманием, с вожделением. Так, как никто больше не посмеет посмотреть на Минхо. Так, как смотрят только на того, кого можно раз и навсегда назвать «своим». — Мне всё в тебе нравится, — выдыхает Джисон. У Минхо внутри унимается шторм и разносится пожар. Он не прекращает: — Даже портупея? — Даже чёртова портупея, — Джисон кивает, припадая к его губам. Он позволяет себе потянуть Минхо за ремешок осторожно, чтобы ничего не порвать и сильно не надавить на кожу, не оставить следов. Но самому Минхо на это наплевать. Он готов позволить Джисону тягать себя за волосы, тянуть за ремни, оставлять на себе следы везде, где ему только заблагорассудится. Минхо хочется, чтобы Джисон распоряжался им так, будто они действительно принадлежат друг другу целиком и полностью. Когда Джисон проникает языком между губ Минхо, тот теряет контроль почти полностью. В паху моментально начинает твердеть, а руки бесконтрольно исследуют чужое тело. Минхо опускается ладонями к пояснице, лезет пальцами под пояс трусов, прощупывая почву, и, когда понимает, что его никто не останавливает, движется дальше. Парень сминает в ладонях ягодицы Джисона и давит, чтобы сильнее вжать чужое тело в своё. Он чувствует, как Хан сам дёргает вниз его шорты вместе с бельём. Минхо рвано вздыхает, когда ткань неприятно касается возбуждённого члена и жмурится. Джисон, вдруг о чём-то вспомнив, клюёт парня в висок и отстраняется так резко, будто шоу на этом заканчивается. Ли распахивает глаза и смотрит с недоумением. — Презервативы, — коротко поясняет Джисон, когда слезает с кровати и оставляет Минхо одного послушно сидеть на коленях на матрасе. Он недовольно рычит, пока Хан удаляется в ванную комнату, и кричит ему вслед: — Почему ты просто не купишь грёбанную прикроватную тумбочку? — Я по-твоему кто? Мажор? — Джисон усмехается, пока косолапит обратно, держа в руках смазку и упаковку контрацептивов. Минхо вздёргивает одну бровь и возмущённо ставит руки в бока. — Сказал мне человек, который буквально ездит на бэхе. Джисон на его слова смеётся и подходит ближе к постели. Это всё, конечно, мило и забавно, но Минхо кажется, что он совсем скоро истлеет от нетерпения и желания, поэтому пользуется случаем, хватает парня за плечи, резко разворачивает и приземляет на кровать. Ли седлает чужие бёдра без замедлений, поцелуями покрывает губы и шею, спускается ниже, к груди. Оставляет мокрые следы от языка, целует под сердцем, втягивая мягкую кожу, проходится по напряжённому животу, сползая ниже. Он чувствует выпирающее возбуждение Джисона, поднимает глаза, сталкиваясь с чужим голодным и пламенным взглядом. Джисон смотрит так, будто сам вот-вот взорвётся от чувств, кипящих в нём. Минхо сглатывает вязкую слюну. Он, правда, не верующий ни черта, но Джисон — тот бог, перед которым хочется стоять на коленях. Во всех возможных смыслах. И он уже готов стянуть с него домашние штаны, чтобы коснуться языком там, где касаться не принято, когда Хан, дыша тяжело и мерно, осторожно подхватывает пальцами подбородок и заставляет взглянуть себе в глаза. Минхо моментально теряет всю свою уверенность под этим взглядом. Если быть честным, он даже не знает, как точно этот взгляд описать. Нечто вожделенное, тяжёлое, придавливающее к земле, но с таким блаженством, будто если превратит в лепёшку, то ты ещё и спасибо за это скажешь. И Минхо этому взгляду беспрекословно подчиняется, когда поднимается выше от чужого паха. Когда слышит точно из-под воды «оставим на потом, драгоценность». Когда послушно встаёт на колени и опускается грудью на матрас, подкладывая под голову подушку. Когда открывает Джисону вид на все доступные и недоступные места и не боится, что потом пожалеет. Хан избавляет себя от одежды прежде, чем приступает к растяжке. В этот раз он действует увереннее и быстрее. Придерживает Минхо за талию, чтобы не извивался, чертит дорожку поцелуев по позвоночнику, запускает в волосы пальцы и ерошит пряди. Добавляет пальцы по одному, выкручивает, проникает глубже, заново исследуя уже знакомые места. Как много времени им понадобится, чтобы полностью выучить тела и реакции друг друга? Как скоро все нужные точки и зоны станут известны им обоим? Стоит надеяться, что до этого ещё далеко, ибо изучать друг друга хочется долго и тщательно. Джисону думается, что ему это никогда не надоест. Он понимает, что пальцев достаточно, когда Минхо сам неосознанно начинает насаживаться глубже. Джисон замечает, как парень тяжело дышит, опираясь лбом о собственную руку, утопающую в подушке, и кусает губы. Минхо ведёт ужасно при каждой близости, это видно невооружённым глазом. Он настолько погружается в собственные ощущения, что начинает теряться в реальности. И наблюдать за этим даже забавно. Поэтому, подливая масла в огонь, Джисон кладёт одну ладонь на его ягодицу, наклоняется над ухом и, улыбаясь, громко шепчет: — Если тебе хочется больше, можно просто попросить. Минхо стонет от безысходности. Его член дёргается, реагируя даже на такие простые слова. Поразительно, какую власть имеют над нами люди, к которым мы испытываем столь сильные чувства. — Чего тебе хочется, Минхо? — парень склоняет голову, но Ли этого не видит. Он жмурит глаза от возбуждения. Ему кажется, что, ещё чуть-чуть и он кончит лишь от этого томного шёпота у себя над ухом. Язык заплетается, еле получается разлепить губы, а ведь чужая ладонь продолжает поглаживать ягодицу и это, блять, совершенно никак не помогает! Поразительно, насколько его заводят любые слова и действия Джисона… — Глупый вопрос. — Не для меня, — настаивает Джисон. — Ответ очевиден. — Так скажи мне, — наглая ладонь скользит от ягодицы к внутренней стороне бедра, и Минхо кажется, что его ноги вот-вот разъедутся. Кожа чувствительная до невозможности, все рецепторы обостряются до пределов. Минхо чувствует, что ещё немного и он явно сможет стать сверхчеловеком. — Чего ты хочешь? — Блять… тебя, — голос он больше не контролирует, тот дрожит как проклятый. Минхо позорно роняет перед Джисоном свою гордость, и та неминуемо разбивается вдребезги. Но в ответ он всё же получает удовлетворённый поцелуй в висок, несколько касаний губ между лопатками, у копчика, а затем слышит, как шуршит упаковка презерватива. В момент, когда Джисон раскатывает презерватив по члену, в голове Минхо проносится столько мыслей, что непонятно, за какую именно хвататься. Ему одновременно хочется Джисона ближе, больше, и при этом он понимает, что их чувства не начинаются и не заканчиваются на одном только сексе, на одних только поцелуях или даже на простых касаниях. Между ними есть что-то такое, что понятно без слов и действий. Что-то, что заставляет тянуться друг к другу не столько физически, сколько ментально. Думать друг о друге, скучать время от времени, подмечать какие-то мелочи даже в обычной переписке. Это что-то очень трудно объяснимое, но одновременно давно имеющее устоявшееся название — влюблённость. Минхо теряет мгновение, когда Джисон начинает медленно входить. Он прячет лицо в подушке, пока член скользит внутри и проникает глубже. Джисон укладывает ладони на его бока, придерживая и направляя. Минхо поскуливает куда-то себе в предплечье, ощущая парня каждой клеточкой своего тела. Тот не доходит до упора, а сразу же начинает аккуратно раскачиваться и набирать темп. Пальцами впивается в кожу ягодиц, сминает, точно хлебную мякоть, до белых следов. Ведёт одной ладонью выше, по боку. Минхо ментально лужей растекается от этих прикосновений и выгибается в спине сильнее, касается грудью матраса. Ему хочется подстроиться под темп, сделать что-то, ускориться, взять глубже, но Джисон не позволяет. Он контролирует его тело целиком и полностью, даже не стараясь, цепляется пальцами за портупею и хватается, как за вожжи. Минхо боится представить, как они сейчас выглядят. Оба до ужаса возбуждённые, нуждающиеся. Он, прячущий алые щёки в ткани подушки, и Джисон, беспорядочно вбивающийся в его тело. Минхо стонет в подушку, поскуливает и сминает наволочку, когда член проходится по особо чувствительным местам. А затем Джисон неожиданно ускоряется. И Минхо понимает, что это край. Что он прямо сейчас бисером рассыплется по этой чёртовой постели, и никто никогда не соберёт его обратно. Хан толкается особенно сильно, проходясь по простате, и Минхо давится собственным приглушённым стоном. Быть беспомощным перед Джисоном не так уж стыдно, когда не приходится смотреть в глаза. Но Минхо тут не один жадный до чувств, не единственный, кому нравится играться с чужой гордостью. Поэтому он чувствует, как Джисон замедляется до максимума, входит до упора, прижимаясь к чужим ягодицам вплотную. Ли выдыхает с дрожью и чувствует себя уже где-то на границе с оргазмом. Но вместо того, чтобы вновь начать вбиваться в его податливое тело, Джисон нагибается, практически прижимаясь грудью к чужой спине, обвивает пальцами шею Минхо и тянет, поднимая голову. Минхо сейчас выглядит до ужаса пошло, и спасибо, что Хан не смотрит ему в лицо в такой позиции. Волосы растрепались и лезут в прикрытые глаза, губы краснющие и влажные от слюны, щёки алеют от происходящего безобразия, и изо рта вырывается полустон, когда чужая рука крепко держит его за шею. Джисон пытается подобраться к самому уху, придерживая тяжёлую не соображающую голову, и хрипло произносит: — Не вздумай прятаться. Я хочу слышать, что тебе хорошо, — и это совершенно не похоже на того Джисона, который осторожничал с ним в самый первый раз. Минхо, правда, ни капли не жалуется, лишь внутренне ахуевает и внешне скулит от того, насколько же это, блять, горячо. — Ты меня понял? Ли торопливо кивает. Его голову наконец опускают, и Минхо встаёт на локти, чтобы не возиться больше лицом по подушке. Если Джисон хочет — он сделает. И плевать, что потом, возможно, будет гореть от стыда остаток дня. Он чувствует очередной быстрый поцелуй на спине, а затем руку вновь на ремешках портупеи. Джисон медлит немного, давая Минхо прийти в себя, и лишь через несколько долгих секунд вновь начинает двигаться. Быстро и размашисто, до громких шлепков кожи о кожу. А Минхо больше не сдерживается. Во рту пересыхает, потому что дышать через нос не получается. Он выдыхает со стоном каждый раз и хнычет, когда Джисон задевает простату, и всё это выходит настолько красиво, что Хана самого ведёт не по-детски. Он тянет Минхо на себя за ремни, толкаясь в него и доводя до дрожи. Совсем не то, что было в прошлый раз. Бешено, страстно. — Джи... сон… пожалуйста, — выговаривает Ли между стонами. — Ты близко, драгоценность? — спрашивает тот, не прекращая двигаться. Минхо кивает лихорадочно и кусает костяшки пальцев. Джисону больше и не нужно, он немного замедляется, сильно не выходит, чтобы попадать по простате каждый раз как можно чаще. Сбитое дыхание Минхо замирает, стоит Хану только коснуться пульсирующего члена, и он выдыхает с протяжным стоном. Семя изливается Джисону в ладонь, Минхо сжимается и вздрагивает от наслаждения, накрывающего его с ног до головы тёплой морской волной. Самому Джисону хватает ещё нескольких глубоких толчков, чтобы выдохнуть с напряжённым стоном и излиться в презерватив. Он выходит медленно, с дрожью в ногах и шипением, а затем падает рядом на кровати и вытирает руку о постельное бельё — всё равно нужно будет стирать. Минхо обмякает и ложится на живот. Он всё ещё чувствует пульсирующее в груди тепло и улыбается котом, наевшимся сметаны. В уголках глаз у него скопились слёзы, тыльная сторона ладони раскраснелась от укусов. Джисон лежит на спине и грудь его тяжело вздымается. Он снимает с себя презерватив, завязывает и кидает в образовавшуюся у кровати мусорку из коробок от пиццы, пластиковых стаканов и упаковок от мармелада, которые остались лежать здесь после вчерашнего вечера. Приходится выправить одеяло, чтобы немного прикрыть их обоих, и, пока Хан это делает, Минхо успевает пододвинуться ближе. Он кутается в чужие объятия и укладывает голову Джисону на грудь. После секса ему парадоксально хочется быть ещё ближе. Будто в этот момент после душераздирающей близости они могут передать друг другу то, что чувствуют одним только касанием, и как бы сказать: «Видишь, это из-за тебя? Я счастлив, потому что сейчас ты рядом. И больше мне ничего не нужно». — Ты потрясающий, знаешь об этом, да? — мечтательно произносит Минхо, лениво выводя указательным пальцем круги у Джисона на рёбрах. — Не такой, как ты, — парень целует его в темечко и вновь откидывается на подушки. — Это ты только после секса такой нежный? — Минхо усмехается. От Джисона и вправду редко можно добиться подобных комплиментов, мягких поцелуев, крепких объятий. Кажется, будто ему это и не нужно вовсе, и Минхо тут единственный, кому постоянно нужно трогать-трогать и целовать-целовать. — Нет, с тобой я стараюсь всегда быть таким. Искренность — это то, чего ты заслуживаешь. Минхо подвисает на какой-то момент. Быть может, Джисон действительно не создан для нежности, но он честен с Минхо. Теперь честен. И, хочется верить, что так будет всегда. Они лежат так какое-то время. Нежатся в объятиях друг друга, кожа к коже, душа к душе. Минхо неустанно рассматривает фрагменты Джисоновых татуировок. Джисон без конца гладит Минхо по спине, обводя ремешки портупеи, которые тот так и не удосужился снять. И сердца их обоих трепещут, подобно крыльям бабочек, и кажется, что лучше этого момента ничего быть не может. Хочется, чтобы так и продолжалось. Чтобы они просто были друг у друга, никуда не спешили, чтобы вместе просыпались и засыпали сердце к сердцу, слушая дыхания друг друга. Хочется, чтобы всё было проще, чем есть на самом деле… И возможно, когда всё это закончится, они смогут стать по-настоящему счастливыми… Счастливыми друг с другом.

///

Fine Line — Harry Styles

В студии уютно. Жужжит машинка, в углу горит ароматическая палочка с каким-то древесным запахом, на фоне играет успокаивающая мелодия. Девушка, лежащая на кушетке, кажется, находится на грани сна и реальности. Многие клиенты с низким болевым порогом изрядно позавидовали бы ей. Джисон аккуратно потирает глаз, оценивает получающийся рисунок и возвращается к работе. Старается не отвлекаться, но взгляд то и дело сам переносится на другой угол студии. Там, в небольшом чёрном кресле из кожзама, свесив ноги с подлокотника, сидит Минхо. Он весь сегодняшний день листает книжку по истории Китая, которую стащил с полки Джисона, и периодически удивлённо вскидывает голову, спрашивая «Так серьёзно было?!». А Джисон каждый раз усмехается и неоднозначно пожимает плечами. Он, правда, понятия не имеет, как Минхо ещё не надоело тут сидеть. Приглашая его к себе на работу, Джисон ни на что не надеялся и, когда парень согласился, даже подумал, что больше трёх часов он не протянет. Но сейчас рабочий день уже подходит к концу, а Минхо всё ещё здесь, рядом, уже где-то на середине книги, сидит и не жалуется. Эта клиентка на сегодня последняя, и Джисон убеждает себя не торопиться, но руки будто сами начинают работать быстрее. Татуировка в этот раз небольшая — портретное изображение недавно умершего кота в особой стилизации. Чёрно-белое. Это вам не работа в цвете на всё бедро на три сеанса. Поэтому Хан сосредотачивается на рисунке и аккуратно ведёт тонкие линии усов. Правда, пока он работает, то совсем не замечает, что с другой стороны студии на него тоже то и дело кидают неоднозначные взгляды. Минхо чувствует себя самым что ни на есть глупым влюблённым подростком, потому что иначе это не назвать. Ему хочется прятаться, наблюдать за Джисоном исподтишка, смотреть ему в глаза, прилипнуть и не отлипать, или наоборот быть на расстоянии, чтобы проверить, сколько они так выдержат. Ему хочется играться и быть серьёзным, хочется, чтобы Джисон властвовал над ним и одновременно гладил по волосам, убеждая, что ценит Минхо больше всего на свете. Его, Минхо, сердце, так долго было взаперти, так долго искало подходящего человека, устав напарываться на одно и то же, что сейчас как изголодавшееся липнет к сердцу Джисона, лишь бы получить то, чего ему так долго не хватало. Искренние чувства. Через час звук машинки наконец стихает. Джисон аккуратно обрабатывает татуировку, просит девушку подойти к зеркалу, чтобы оценить результат, и та, со слезами на глазах благодарно кивает. Дальше по стандарту: мазь, плёнка, инструкция по снятию, перевод денег. Джисон говорит давно заученными фразами и улыбается, когда приходится провожать девушку до двери и прощаться. Затем замок на двери салона поворачивается, и они с Минхо наконец остаются одни. Тот с кресла не поднимается, делает вид, что всё ещё читает. И пусть глаза продолжают бегать по строчкам — в голове у него ничего не откладывается. Джисон убирает со стола, дезинфицирует поверхность, стерилизует и обрабатывает оборудование. — Интересно? — спрашивает он. Минхо отрывает взгляд от книги и закрывает её, оставляя закладку. — Вообще да, оказывается, я совсем ничего не знаю о Китае. — Бывает. Книжки хорошие, у меня после университета остались, — Джисон пожимает губами и вдруг останавливается, держа в руке тату машинку. В голову ему закрадывается странная и совершенно спонтанная мысль. Он поворачивается к Минхо, встречаясь с ним глазами. — Хочешь… кое-что попробовать? Ли переводит взгляд на машинку в руке Джисона и косится недоверчиво. — Что, хочешь набить мне татуировку? — спрашивает. Джисон качает головой. — Хочу чтобы ты набил татуировку мне. — А, — Минхо приоткрывает рот, не зная, что сказать. — Но… я же не умею… Мне кажется, меня вообще к таким штукам лучше не подпускать, — он нервно хихикает и убирает книгу на тумбочку рядом. — Я помогу, — Джисон не настаивает, но глаза у него горят так, будто это самое гениальное, что он когда-либо придумывал. — Давай же, это не страшно. Парень мнётся на месте какое-то время. Кусает губы и раздумывает, не шутит ли Джисон. Но всё же неуверенно поднимается с кресла и шагает в сторону кушетки, на которую садится Хан. Он уже выбирает иглу, надевает на машинку и кладёт её рядом с собой. Минхо занимает место на крутящемся стуле, где весь сегодняшний день просидел Джисон, и тот вручает ему обычную шариковую ручку со словами: — Нарисуй то, что захочешь. А затем протягивает ему руку. Внутри всё сжимается от тревоги. Минхо ведь совершенно не умеет рисовать. Его максимум: палка, палка, огуречик. И Джисон хочет, чтобы он сделал на его руке какой-то «шедевр», так ещё и такой, чтобы как татуировку носить было не стыдно? Боже, Минхо сейчас откинется прямо тут. — Что угодно, — говорит вдруг Джисон. — Можешь даже не стараться. — Я не умею рисовать, — признаётся Ли. — Мне всё равно. Я просто хочу, чтобы это сделал ты. Минхо смотрит ему в глаза неуверенно. Вздыхает. Ладно, если он сейчас опозорится и нарисует что-то кривое, то Хан сам будет виноват: его ведь предупреждали. Он открывает ручку, насаживая колпачок с другой стороны, склоняется над чужой рукой и ненадолго зависает. Разве над татуировками не нужно думать долго и тщательно? А Джисон ведь в каждую из них какой-то смысл вкладывает… И Минхо сейчас нарисует или напишет что-то от балды, какой смысл это будет иметь? Метафизический? — Просто используй то, что первое пришло в голову, — голос Хана над ухом звучит ласково. Минхо так и поступает. Он рисует контур сердца. Обычного сердца, без всяких добавок, и старается сделать так, чтобы вышло не криво. Джисон улыбается, наблюдая за ним, и, когда Минхо убирает ручку в сторону, оценивая свою работу, тут же включает машинку. — Держи. Ли неуверенно берёт в руку вибрирующий и жужжащий аппарат. — Смотри, возьми так, как держишь карандаш. Не бойся, — Джисон сдвигается на край кушетки, наблюдая за взволнованным взглядом Минхо. Тот делает всё, как сказано. — Теперь набери краску, — он показывает пальцем на стол. Минхо макает кончик иглы в чёрную краску так старательно, что это вызывает улыбку. Джисон понимает — это волнительно до трясущихся коленей. Когда он только начинал бить людям татуировку, то боялся даже дышать, склоняясь над чужой кожей, и это при том, что поначалу он учился на искусственной коже и чёртовых бананах. — Давай, осторожно. Джисон берёт руку Минхо в свою и подносит к контуру. Он чувствует, что Минхо тоже дыхание задерживает, хотя своей рукой совершенно не управляет, отдавая её в чужие владения. Игла касается кожи, оставляет мелкий след, идёт дальше. Ли заворожённо наблюдает за тем, как создаёт татуировку, как линии выходят из-под его руки, и осторожно выдыхает. Джисон улыбается, продолжая стискивать ладонь Минхо своей и медленно вести по контуру. Это ведь глупость такая — бить кому-то татуировку, совершенно не умея этого делать. Это ведь глупость — держать чужую руку своей и направлять медленно, аккуратно, чувствуя тепло кожи и пронизывающую тело боязливость. Глупо улыбаться друг другу и чувствовать, будто в этот момент вы становитесь ещё ближе. Но для Минхо и Джисона всё это ощущается далеко не глупым, а таким важным, как неотъемлемая часть их маленькой истории. И никто не смеет их за это осуждать. Когда они наконец заканчивают набивать контур, Джисон выключает машинку, протирает татуировку и рассматривает получившийся рисунок. — Не хочешь закрасить? — спрашивает вдруг Минхо. Он улыбается — тоже поразительно доволен своей работой, хотя руки до сих пор на грани дрожи. — Зачем? — Ну… оно ведь пустое, получается, — его большие кошачьи глаза блистают в приглушённом освещении студии. — Оно не пустое, — воодушевлённо шепчет Джисон, смотря сначала на тату, а затем Минхо в глаза. Он осторожно касается ладонью его щеки. — Оно светлое. Прямо как твоё, — Хан выдыхает ему почти в самые губы, после чего быстро наклоняется и оставляет короткий поцелуй. У опешившего Минхо чуть краснеют кончики ушей. Когда-нибудь он обязательно к этому привыкнет. — Спасибо, — шепчет Джисон и касается своим лбом лба Минхо. — Тебе спасибо. За всё, — выдыхает Минхо в ответ. И тоже целует. «Мы будем в порядке» проносится в его голове. «Что бы ни случилось. Мы будем в порядке»