Иниян

В горле вновь образуется ком. Среди заброшенных складов бродит туман. Вечер сегодня холодный, влажный, хотя дождя не было и не обещалось. Небо затянуто кустистыми грязно-серыми облаками, так, что головы поднимать не хочется. В нос бьёт отвратный запах сырости, крошенного бетона, ржавеющего железа. Кобура тяготит пояс, но чувство это привычное, уже почти родное. Раздаётся скрип тяжёлых дверей склада и шорох шагов. Клан работает быстро, почти бесшумно, никто ни с кем не переговаривается. Девушка с обтягивающей нижнюю часть лица чёрной маской следит, чтобы все вышли и пересчитывает каждого. Винтовка в её руках смотрится крайне непривычно и устрашающе. У складов сегодня припарковано две машины. Поставка большая, куда больше обычного, а значит и работа клану предстоит долгая и серьёзная. Нельзя, чтобы кто-то проебался этим вечером. Товар уже утрамбован в багажники обеих машин, осталось лишь проверить, всё ли на месте, и можно отправляться в путь. Хёнджин медленно натягивает мотоциклетные перчатки и, нахмурившись, смотрит в багажник старой серебристой Skoda без номеров. Весь он наполнен свёртками с белым порошком, в то время как во втором такие же свёртки, но с отборной травой. Хван пересчитывает верхний слой, аккуратно сдвигает часть, чтобы проверить внизу и склоняет голову набок, прикидывая в голове, всё ли верно. Затем кивает ребятам из клана, стоящим за его спиной, и вытирает пальцы о штаны. Они, разумеется, ни в чём не испачканы, но это уже как привычка. Он захлопывает багажник и кидает ключи одному из парней, кому сегодня поручили быть водителем. Хочется поскорее покончить с этим всем и поехать домой, но это, конечно, вряд ли осуществимо. Господин предупредил, что сегодняшняя поставка — одна из важнейших за всё время. Она настолько крупная, что работу пришлось разделить между двумя кланами, и это, признаться честно, тоже немного напрягает. Когда работаешь только со своими ребятами, понятно, что отвечаешь за них и головой, и задницей. Но когда в работу вклинивается кто-то ещё, то становится немного не по себе. Хёнджин знает — проебётся один и достанется всем, независимо от клана. И как же всё-таки херово, что Северный клан ему не подвластен, придётся положиться на Донхёка, чего делать совершенно не хочется. Выбора, само собой, ни у кого нет. — Отправляемся? — рядом с Хёнджином вдруг появляется Йеджи. Она ловко закидывает винтовку на плечо и приспускает маску. Хван ещё раз окидывает взглядом обе машины и ребят, ждущих приказаний. На месте передачи они должны появиться не позднее двенадцати, в запасе ещё пара часов, так что спешить особо некуда. Но у Хёнджина остались ещё незаконченные дела, поэтому вместо того, чтобы ответить коротко и убедительно, он поворачивается к девушке и произносит: — Приезжать раньше нет смысла. Не торопитесь и пока что будьте здесь. Мне нужно заехать по делам, так что встретимся с вами на пересечении Намдонг и Энбонг. Проконтролируй, чтобы всё прошло нормально. — Есть, капитан, — девушка подмигивает и натягивает маску обратно. Хёнджин легонько усмехается, хотя внутри у него лишь каменное напряжение и ни намёка на хорошее настроение. Пусть он десятки раз проходил через подобное, и через его руки прошли сотни упаковок наркоты, избавиться от этого отвратительного чувства тяжести и давления никак не получается. — Если что-то пойдёт не так, разрешаю стрелять, — кидает Хван ей вслед, но Йеджи, не оборачиваясь, машет ему ладонью с длинными острыми ногтями. Хёнджин окончательно застёгивает перчатки и шагает в сторону своего мотоцикла. Рядом с грузным чёрным BMW сегодня припаркована красная Aprilia, которая просто не может не привлекать внимание. Владелец второго байка со скучающим видом рассматривает собственные ногти, когда Хёнджин подходит и берёт в руки шлем. Только тогда Феликс поднимает голову и опирается одной рукой на бак позади себя. — Закончил? — спрашивает. Хван невольно оглядывается на ребят, которые теперь разбрелись каждый по своим местам. Кто-то закуривает, привалившись спиной к железной стене склада, кто-то возвращается к своим мотоциклам, кто-то крутит в руках оружие, рассматривая его от нечего делать. Что все эти люди здесь забыли? Почему пришли сюда по своей воле? Неужели здесь есть те, кому действительно нравится торговать наркотиками, плясать под чужую дудку и чувствовать себя ничем иным как куском мяса на ножках, в который запросто может прилететь пуля и который никто не бросится спасать? В это слишком трудно поверить. Хотя Хёнджин знает, что многие пришли в клан не просто по своей воле, для кого-то продажа наркотиков — единственный заработок. Кто-то живёт и горит этим, работает в полную силу, хочет подняться по «карьерной лестнице». Кому-то это, наверное, действительно нравится. Хёнджина внутренне передёргивает от этой мысли, и он как можно быстрее возвращает свой взгляд к флегматичному лицу Феликса. Тот ни с того ни с сего напросился сегодня на сделку. Обычно Феликс остаётся дома. Он не входит в клан и не занимается продажей и поставками, как остальные ребята, поэтому, по-хорошему, его здесь быть не должно. Но Господин Ким знает, что знания Феликса о клане довольно широки, и даже если его нет в эпицентре событий, не значит, что он не в курсе всего происходящего. У Феликса в этой всей иерархии своё, особое положение, поэтому можно не бояться, что его посчитают за чужого. Это, правда, совершенно не объясняет того, почему Ли решил поехать вместе с Хёнджином именно сегодня… — Да, можем ехать, — Хван замирает и не разрывает зрительного контакта. — В этот раз всё будет в порядке. Не думай о плохом, — успокаивает Феликс, будто читает мысли. Может, за столько времени вместе он действительно научился их читать. Иначе Хёнджин не может объяснить того, что Феликс попадает в яблочко переживаний. Он вздыхает, кивает не то парню, не то самому себе, и надевает наконец шлем. Перекидывает ногу через сидение и ждёт того же от Феликса. Они трогаются с места одновременно. Хёнджин вырывается вперёд в желании быть как можно дальше от заброшенных складов, и Феликс равняется с ним чуть позже. Они едут по ночному городу, сливаясь с потоком автомобилей, лавируя между ними, но не чувствуют себя свободными в этот раз. Хёнджина почти придавливает к земле каждый раз, как он погружается в эти зыбучие пески. Казалось бы, можно было привыкнуть за столько-то лет, но в его случае это работает с точностью да наоборот. Поначалу Хвану казалось, что это легко и даже весело — зарабатывать продажей наркотиков. Ведь это доступный заработок, работа, для которой не нужно ни образование, ни какие-то особые навыки. Ты просто делаешь то, что тебе говорят, и стараешься не проебаться, всего-то! Но чем старше он становился, чем глубже погружался во всё это, тем тяжелее становилось. Как только Хёнджин стал главой клана Чёрного лотоса, его жизнь в корне изменилась. Правда, тогда у него была поддержка в виде Джисона, который всё ещё оставался в клане, Ёнджуна, который был ещё жив, даже несмотря на то, что его приходилось держать на расстоянии от всего этого дерьма, и Феликса. А теперь у него кроме Феликса больше ничего и не осталось… «Мысли позитивно. Стакан всегда наполовину полон» можно сказать Хёнджину. В том случае, если хотите получить по лицу, конечно. Да, может, с Феликсом ему и повезло, но с остальным… Смогли бы вы мыслить позитивно, если бы ваша жизнь разом рухнула, не оставив даже фундамента, на котором можно было бы построить что-то новое? Мотоциклы останавливаются перед поворотом к небольшим жилым домикам. Улица тихая, безлюдная. Машины здесь почти не ездят и даже приглушённый рык мотоциклов выглядит как-то неестественно в этой местности. Под ногами мощённая неровным камнем дорога, узкая улочка тускло освещена парой фонарей и светом из небольших окошек. Хёнджин снимает защиту, слезает с байка и торопливо роется в карманах, выуживая из одного пухлый конверт. Деньги внутри не пересчитывает, только крепко его сжимает в ладони и глубоко вдыхает. — Мне пойти с тобой? — спрашивает Феликс. Хван решительно мотает головой. — Я быстро. Отдам и мы сразу поедем, — говорит он и поджимает губы. Ли на это ничего не отвечает. Только провожает Хёнджина взглядом, когда тот оставляет мотоцикл на подножке и уходит вглубь по узкой улице. Он всем телом чувствует напряжение, окутывающее их двоих с самого утра, и не знает, как от него избавиться. Хочется содрать его вместе с кожей и похоронить где-нибудь под плинтусом, чтобы никогда больше не вспоминать. Феликс не привык испытывать такое, в то время как Хёнджин, кажется, от этого чувства не избавляется ни днём, ни ночью. И это тяготит сердце ещё сильнее. Хёнджин неторопливо подходит к двери некогда родного дома. Рядом к стене привален велосипед, в горшке зеленеет какое-то незнакомое растение. В небольшом зашторенном окне горит свет. Значит, ещё не спят, думает Хван и затаивает дыхание, занося кулак над дверью. На секунду его простреливает ужасом, смешивающимся с перманентным волнением, но парень тут же берёт себя в руки. Нельзя показывать свою уязвимость, сейчас не то время, напоминает он сам себе. Парень закрывает глаза и стучит трижды. Глубоко вдыхает в ожидании, пока щёлкнет замок, а затем открывает глаза. Правда, ни слова вымолвить он не может, потому что вместо мамы перед Хёнджином стоит Ники. Большие глаза его широко раскрыты и наполнены удивлением. У старшего Хвана моментально пересыхает в горле. Он надеялся быстро отдать матери деньги и смыться, пока она не начала впихивать их обратно, а на глаза младшему брату вообще не должен был попадаться. Но всё пошло не по плану. Сразу же. — Хёнджин! — восклицает Ники, когда до него наконец доходит, кто стоит на пороге. Всё его тело с ног до головы тут же наполняется бурлящей энергией, хочется броситься брату на шею и заобнимать до смерти. — Ты в гости? — звучит с надеждой. — Мама задерживается на работе, но ты проходи, — мальчик тут же начинает суетиться: открывает дверь пошире, сдвигает стоящую на пороге обувь, чтобы освободить место, и отходит в сторону, пропуская Хёнджина в тёплый родной дом. Но тот продолжает стоять на месте и сжимать одной рукой конверт. Через пару секунд спохватывается и убирает его в карман как можно незаметнее. Ники, правда, никакого внимания не обращает, он погружён в твёрдое убеждение о том, что Хёнджин собирается зайти к ним в гости и, наверняка, уже планирует, что они могут вместе поделать. — Я там фильм смотрел, если хочешь, можем вместе глянуть, — он прячет руки за спину и чуть приподнимается на носочках. На лице играет счастливая улыбка, и у Хёнджина сердце сжимается от одной только мысли, что брату придётся отказать. Всегда придётся отказывать. Хёнджину нужно держаться подальше от Ники. Таков был их с мамой уговор. Когда Ёнджун умер, мир в их маленькой семье перевернулся с ног на голову. Слёзы, горечь, мысли о похоронах — всё это следовало друг за другом, потом закольцевалось и в какой-то момент сошло на нет, превратившись в вездесущее угнетающее напряжение. Они никогда не говорили об этом вслух, никогда не обращали на это внимания, но знали, что дальше так продолжаться не может. Никто не обвинял Хёнджина прямым текстом. Никто не называл его убийцей или чудовищем, но сам Хёнджин всегда знал, что мама считает его виноватым в смерти Ёнджуна. Оно и неудивительно: Хёнджин был тем, из-за кого Джун сел на байк и стал увлекаться мотоциклами, из-за него он познакомился с Джисоном и стал ездить в Бездну, из-за него полюбил скорость и начал трюкачить и гонять. Хёнджин видел, что мама начала остерегаться его. Почти перестала с ним разговаривать, редко улыбалась, а если и делала это, то улыбка её больше походила на гримасу отчаяния и крик о помощи. Она мало что стала ему доверять, почти ни о чём не просила и постоянно пыталась держать Ники подальше. Будто боялась, что зараза, которая охватила старшего сына с головой, а теперь и погубила Ёнджуна, перескачет на Ники тоже. И в какой-то мере она была права. Хёнджин всегда был примером для подражания для обоих братьев. Взрослый, красивый, смелый и успешный в их глазах. Он неплохо учился, помогал по дому, у него были крутые друзья, какое-никакое признание, деньги, мотоцикл в конце концов. А Ёнджун и Ники были лишь маленькими несмышлёнышами на его фоне, которые из раза в раз старались протиснуться поближе, стать повыше, чтобы хоть макушкой доставать до Хёнджиновой планки. У Ёнджуна почти получилось. И страшно думать о том, что Ники может хотеть того же. Никто не рассказывал ему, при каких обстоятельствах погиб брат. Сказали лишь, что разбился на мотоцикле. К мотоциклам Ники, к слову, никогда и не тянуло. Единственное, что изменилось — он стал чуть больше переживать за Хёнджина и первое время даже отговаривал его садиться на байк. Хёнджин уже тогда дома появлялся редко. Ему тошно было смотреть на совместные фотографии, ощущать чужое присутствие в доме, чувствовать укор со стороны мамы. Было больно смиряться с произошедшим. Но это так же было неизбежно. Родной дом давил на Хёнджина одним своим существованием. Всё внутри напоминало ему о Ёнджуне, которого он не смог спасти. Потому что не был рядом, потому что позволил этому случиться, потому что разрешил ему когда-то сесть на мотоцикл и влюбиться в скорость. Хёнджин действительно виноват в смерти брата. Прямо или косвенно — не важно. И это понимание не отпускает его по сей день. — Не могу, Ник, — парень поджимает губы. — Я на секунду забежал, сейчас нужно ехать. — Но… — мальчик разочарованно застывает в проходе. Руки понуро опускаются по швам, а брови складываются жалостливым домиком. — Но ты так редко заезжаешь. Я же… я совсем тебя не вижу, Хёнджин! — Знаю… Конечно, он знает. Ведь в этом вся суть — держаться подальше. Не позволить Ники хотеть быть похожим на старшего брата, не дать ему очароваться всем тем, в чём варится Хёнджин. Максимально отдалиться, сделать вид, что они никогда не были братьями и забыть друг о друге. Подрезать связи настолько, насколько это будет возможно, лишь бы дать Ники вырасти нормальным. Лишь бы защитить его, позволить ему жить обычной жизнью, полной подростковых забот и переживаний. Чтобы убить дерево, нужно ломать корни. Чтобы избавиться от проблемы, нужно выкорчевать её причину. Чтобы спасти Ники, нужно избавиться от Хёнджина. И именно это он делает прямо сейчас — избавляется от самого себя. Перешагивает через боль, которая вурдалаком завывает где-то внутри, глушит в себе все сомнения, уверяет, что так правильно. Ведь как бы он ни скучал, как бы сильно ни хотел прижать к себе брата и вновь стать частью его жизни, он не может себе этого позволить. Иначе всё сломается. Снова. — Но я правда не могу остаться, — старший Хван опускает голову. Ники открывает и закрывает рот, пытаясь придумать хоть одну вескую причину, почему брат должен остаться, но каждая из них кажется недостаточной. — Передай маме… — он запинается. — Впрочем, ничего не передавай. Давай сделаем вид, что меня здесь не было, хорошо? — он смотрит брату в глаза и давит из себя улыбку. Затем делает несколько шагов назад и разворачивается на пятках. — Но… но… — бурчит себе под нос мальчик. Сказать он, правда, больше ничего не успевает. Хёнджин начинает отдаляться так же быстро, как и полтора года назад. Ники непроизвольно поджимает губы, которые грозятся вот-вот задрожать от обиды. А затем глубоко вдыхает, собирает все свои чувства в кулак и хмурится. Обида и грусть, нарастающие в его узкой грудной клетке, за несколько мгновений превращаются в гнев. Почему всё так? Почему Хёнджин с ним не разговаривает? Почему ничего о себе не рассказывает? Почему не заходит в гости и делает вид, что вовсе его не знает? Почему, почему, почему??? Лавина вопросов обрушивается на шаткое подростковое сознание и хоронит под собой здравый смысл. Ники двери не закрывает, смотрит в спину брату, наблюдает, как тот садится на мотоцикл в самом конце улицы и надевает шлем. Хёнджин в свою очередь на младшего никакого внимания не обращает. И это становится его самым большим преимуществом. «Если Хёнджин не хочет приходить к нам, тогда я сам приду к нему», решает Ники, за долю секунды надевает потёртые белые кроссовки и седлает приваленный к стене дома велосипед. Он трогается с места ровно в тот момент, когда тишину района прорезает звук мотоциклетного двигателя, и начинает крутить педали со скоростью света. Вероятно, сегодня ночью Ники выплюнет свои лёгкие и попрощается с ногами, но он догонит Хёнджина непременно, чтобы вывалить на него всю ту гору вопросов, на которую он не удосужился ответить за последние полтора года. Отстаёт Ники сразу и довольно быстро, но вдалеке ловит силуэты двух мотоциклов и этого оказывается достаточно. Спустя полчаса бешеной езды, силы начинают медленно покидать его тело, и кажется, что сейчас он окончательно отстанет и потеряет из виду даже мельчайшие огоньки фар. Но в какой-то момент, мотоциклы начинают притормаживать, расстояние сокращается само собой, и Ники настороженно хмурится. Вдруг из-за угла медленно выруливает две машины в сопровождении ещё десятка мотоциклов. Приходится затаиться у тротуара, слиться с толпой, чтобы его не заметили. А затем, спустя пару минут и несколько неоднозначных кивков, вся эта огромная компания во главе с Хёнджином двигается вперёд. Ники крутит педали вслед за ними, всеми силами старается не отставать. А компания петляет по дорогам, заезжает всё дальше, вглубь города. Со временем на улицах становится даже как-то непривычно тихо, количество встречающихся машин уменьшается и вскоре вовсе сходит на нет. Ники чуть отстаёт, специально, чтобы потеряться в сумерках и не привлекать внимания. Ноги гудят от перенапряжения, на лбу выступает испарина, а сбитое дыхание никак не может восстановиться. Спустя ещё пару долгих километров звуки мотоциклов постепенно начинают стихать. Свора байков вместе с двумя машинами заворачивает куда-то к заброшенным зданиям, катит глубже и останавливается в широком безлюдном проезде. Ники вглубь за ними не едет, он тормозит около главной дороги, слезает с велосипеда и дышит с хрипом, сгибаясь пополам. Опирается одной рукой о стену заброшенного дома и закрывает глаза, потому что мир вдруг начинает ходить ходуном. Пока мальчик, которого здесь быть не должно, прячется за зданием и пытается отдышаться, ничего не подозревающий Хёнджин снимает с себя шлем и спрыгивает с мотоцикла. Остальные ребята следуют его примеру. Обе машины заезжают задом в арку, вместо которой здесь когда-то были массивные железные двери. Изнутри слышатся тихое эхо голосов и шаркающие шаги. Хван переглядывается с Феликсом, который остаётся снаружи — он в делах клана не участвует, рядом с остальными ему делать нечего. Тот жестом подзывает его поближе, манит парой пальцев осторожно, пока ребята заходят внутрь заброшенного здания. — Ты как? — спрашивает Феликс аккуратно и смотрит в глаза пристально, чтобы не отвертелся. Хёнджин вместо ответа качает головой. Хуёво, ясное дело. Ли закусывает нижнюю губу и похлопывает ладонью парню по плечу. Ему хочется притянуть Хёнджина к себе, спрятать в объятиях, защитить и пообещать, что ему больше никогда не придётся возвращаться к тому, что он делает прямо сейчас. Но это будет ложью. Наглым самообманом. И Феликс об этом знает. Поэтому лишь подбадривающе сжимает ткань куртки и произносит тихо: — Всё наладится. Хван выдерживает паузу и смотрит куда-то в ноги прежде, чем спрашивает: — Думаешь, он разочаровался во мне? Феликс поначалу не понимает, о чём речь. И только теперь, когда он вспоминает выглянувшую из-за дверного прохода макушку Ники, то понимает, что дома никого не было, кроме него, и Хёнджин вновь столкнулся нос к носу со своей извечно кровоточащей раной в лице младшего брата. Феликс, если честно, не знает, сможет ли эта рана вообще когда-то затянуться. У них с Оливией никогда не было больших ссор или вынужденных расставаний. Они вместе росли, взрослели и принимали как данность то, что однажды им придётся разъехаться, видеться реже, возможно, созваниваться всего раз в пару недель, как и происходит сейчас. Но, когда вы оба приходите к этому осознанно не равно тому, когда тебя буквально отрезают от семьи, к которой ты был пришит всё это время. С Хёнджином именно это и произошло. В один момент он потерял всё, чем так сильно дорожил, и остался с рваными ранами по всему сердцу, которые Феликс старательно пытался хоть немного залечить. Он до сих пор не знает, получилось ли. И получится ли когда-то излечить Хёнджина полностью… — Думаю, он тебя понимает. Или, по крайней мере, пытается, — спокойно говорит Ли, скатываясь ладонью по руке Хёнджина. Он берёт чужую ладонь в свою и осторожно перебирает тёплые грубоватые пальцы. — Не вини себя, ты делаешь это ему во благо, — напоминает он. Из груди Хёнджина вылетает почти свистящий выдох. — Сконцентрируйся на работе. Всё остальное оставим на потом, — Хван устало прикрывает глаза и кивает. — Ты прав. Затем Феликс наконец оставляет Хёнджина в покое и позволяет тому собраться с мыслями. — Что бы ни было, мы со всем разберёмся, — Феликс кивает, как бы в подтверждение своим словам. Хван кивает в ответ. — Мы со всем разберёмся, — как мантру повторяет Хёнджин. Разворачивается и, оставив на мотоцикле шлем, наконец шагает в сторону арки. Горло сжимает невидимым стальным ошейником. Хёнджин ненавидит это чувство. Злоебучая безнадёжность, точно связанность по рукам и ногам. Попытки подавить в себе протест, заставить молчать, послушно кивать и делать действие за действием, точно по заданному алгоритму. Подчиняться, прогибаться, быть пешкой, прекратить сопротивляться… Отключить мозг и чувства, действовать на интуиции, выработать фантомный инстинкт самосохранения, чтобы хоть как-то оправдать собственную слабость. Вдох. Выдох. Это не навсегда, всего на несколько часов, всего на одну ночь, после которой всё вновь вернётся на круги своя. Как только Хёнджин заходит внутрь, все страхи и переживания ставятся на паузу. Он будто резко перестаёт быть тем Хёнджином, который только что разговаривал с Феликсом, перестаёт быть человеком. Взгляды нескольких десятков людей устремляются в его сторону. Хван входит в нелепо образовавшийся круг, на противоположной стороне которого его встречает Господин Ким Сынмин собственной персоной, перекупщик из Японии, имени которого парень не знает и знать не хочет, и Им Донхёк. Из всех троих только последний держит в руках оружие. Хёнджина это, правда, ни капли не пугает, у него самого за поясом кольт греется. — Наконец-то, только вас ждали, — губы Сынмина растягиваются в неприятной улыбке, напоминающей злобный оскал. Помимо двух машин клана Чёрного лотоса, Хван находит рядом фургон, набитый точно такими же пакетами. Что там именно: порошок или трава — ему по барабану. — Надеюсь, никто из вас сегодня не намерен разочаровать меня или нашего гостя, господина Тэкэхиро. Никто не издаёт ни звука. Хёнджин лишь краем глаза улавливает, как Йеджи покрепче перехватывает винтовку в руках, и та характерно щёлкает. — Хёнджин, — зовёт вдруг Ким, — чего ты как неродной? Прояви уважение, поздоровайся с господином Тэкэхиро, — мужчина истинно японской наружности с заметной растительностью на лице склоняет голову чуть вправо. Хван набирает воздуха и пересекает круг чётко по диаметру. — Хван Хёнджин, глава клана Чёрного лотоса, — представляется он, кланяясь незнакомому господину, чьё имя забудет сразу же, как эта сделка закончится. Тэкэхиро неожиданно мелко кланяется в ответ. Хёнджин считывает это как удовлетворение и отходит чуть в сторону, освобождая путь к машинам с товаром. Людей Тэкэхиро здесь не так уж много, но их Хван различает сразу же — они подходят к открытым багажникам следом за своим господином и осматривают свёртки. Мужчина проводит пальцем по одному из свёртков, собирая мелкую, осевшую беловатую пыль, и спрашивает: — Kurin? — Чище некуда, — уверяет Господин Ким и суёт руки в карманы выглаженных брюк. Хван следит за каждым его движением, пытается считать настроение по жестам, походке, понять, что творится у Кима в голове прямо сейчас и к чему им стоит готовиться, но все попытки оказываются тщетны. Сынмин не подаёт никаких признаков ментальной жизни. Выражение его лица каменное, походка прямая, вымеренная. Каждое движение сделано точно по каким-то особым правилам. Сынмина невозможно раскусить, невозможно нащупать его слабые места. Невозможно понять. Внимание всех присутствующих концентрируется на господине Тэкэхиро и его людях, которые ходят от машины к машине, проверяя товар, сверяя его с договорённостью. По ощущениям, круг становится всё уже, а воздуха в помещении — всё меньше. Хёнджин гипнотизирует спину господина Тэкэхиро, опустив руки по швам. Он старательно уверяет себя, что в какой-то момент это непременно закончится, нужно лишь переждать. Нужно лишь потерпеть, а потом он поедет домой вместе с Феликсом, они купят готовой еды по дороге, посмотрят какое-нибудь глупое ток-шоу, чтобы отвлечься и уснут рядом друг с другом. И всё вдруг станет не так уж плохо. А затем в тишине, наполненной только шуршанием свёртков с наркотиками и редким кашлем, резко бьётся стекло. Звук этот разлетается эхом по всему помещению. Моментально клацают оружия, взгляды людей устремляются стене с выбитыми окнами. Хёнджин машинально поворачивается туда же. А затем его мышцы костенеют, дыхание останавливается. Хёнджин давится реальностью и едва не падает на колени от накатившей вдруг тревоги и безысходности. Недалеко от выбитого давным-давно окна, где к стене прислонена груда стёкол, одно из которых успело только что разбиться, стоит Ники. Он окидывает незнакомую толпу непонимающим и несколько напуганным взглядом прежде чем находит среди них брата. Какое-то время тишина виснет, все просто смотрят на мальчика и не понимают, что им делать. У кого-то в голове проносится мысль «Всего лишь ребёнок», кто-то думает «Крыса, которую нужно убить». А Ники, замечая оружие в руках людей, жалобно произносит: — Хёнджин? И в голосе его столько страха и разочарования, что утопиться точно хватит. У Хёнджина голова совсем не варит, всё его тело сковывает, он понятия не имеет, что делать, не может предугадать даже того, что произойдёт в следующую секунду. Он видит потерянность в глазах брата, хочет сорваться с места, сгрести его в охапку и укрыть от накатывающих бед, но не может пошевелить ни мускулом. Прежде чем отдать команду, Сынмин, точно выбитый из колеи, смотрит попеременно то на мальчика, то на Хёнджина. Над головой его точно загорается алая лампочка, когда причины и следствия выстраиваются друг за другом, а его самого накрывает осознание, кем этот мальчик Хёнджину приходится. — Ох, так вот оно что. Это второй братишка, — Ким строит гримасу умиления и делает несколько шагов в сторону Ники. Хёнджин в страхе перебирает ногами, думает схватить Сынмина и остановить, пока тот не сделал ситуацию в разы хуже. Но останавливает сам себя, понимая, что если сейчас тронет Кима, ему тут же прострелят затылок. Йеджи, стоящая недалеко от Ники, опускает винтовку, с жалостью и бешеным страхом смотря на мальчика. — Не трогайте его, — качает головой Хёнджин, смотря Киму в спину. — Он ничего не сделал. — Его не должно здесь быть, — отвечает мужчина, потирая ладони. — Знаю. Это случайность, — Хёнджин почти не моргает, глаза стекленеют. Он то и дело поглядывает на Ники, в страхе отступающего ближе к стене. — Это лишние уши. Свидетель, ты понимаешь, Хёнджин? — Сынмин поворачивается к нему и лишь слегка сводит брови к переносице. Во взгляде его ни капли сочувствия и понимания. — Да, но он никому не скажет, обещаю, — парню кажется, что у него вот-вот начнут дрожать внутренности, а к горлу подкатит тошнота. — Сделает вид, что ничего не видел, что его никогда здесь не было. Только отпустите его. Пожалуйста, — шипит он сквозь зубы и надеется, что его мольбы хоть немного пробьют каменную стену в душе Кима. Тот хмыкает, вновь поворачивается к мальчику и опирается ладонями о свои колени, чуть нагибаясь. — Твой брат говорит правду? — спрашивает он, улыбаясь своей бесчувственной улыбкой. — Ты умеешь хранить секреты? — Ники кивает часто-часто, понимая, что попал туда, куда попадать не стоило. И раз уж Хёнджин ради него так унижается, значит, всё действительно серьёзно. Тэкэхиро оставляет багажник, подходит к Киму и, наклонившись, спрашивает на корявом корейском, что за хрень происходит и что это за мальчик. Ким, не отрывая взгляда от Ники, поджимает губы. — Маленький незваный гость, — бросает он японцу, а затем выпрямляется. Йеджи переглядывается с Хёнджином и тот одними глазами указывает на открытые ворота. Феликс стоит где-то там, он сможет увести Ники отсюда. Только в том случае, если им удастся выбраться живыми. Мало кто знает, что по-настоящему творится у Кима в голове. В этот напряжённый момент никто не замечает Донхёка, стоящего у одной из несущих квадратных колонн недалеко от Ники. Он заряжает пистолет и тихо переходит на другую сторону колонны. Ники, на которого направлены десятки взглядов, не может сдвинуться с места. Люди Северного клана переглядываются между собой, держа оружия наготове. Ким раздумывает какое-то время в полной тишине, а затем туфли его шаркают по полу, он подходит к Хёнджину и, смотря в глаза, произносит: — Тебе нужно научиться беречь свою семью, Хёнджин. Иначе от неё скоро ничего не останется, — после чего, не давая обдумать сказанное, поднимает голову к членам Северного клана и отдаёт приказ: — Избавиться от крысёныша. — Беги, — сам того не осознавая, кричит Хёнджин. Время в этот момент замедляется. Хёнджин смотрит на Ники, на которого десяток человек направляет огнестрельное оружие, и его сердце пропускает несколько ударов. Он срывается со всех ног, наплевав на то, что может получить несколько пуль в спину и бежит к брату ровно в тот момент, когда открывается огонь. Перед глазами всё плывёт и сливается воедино. Мир превращается в кашу, где невозможно разобраться, и в какой-то момент Хёнджин понимает, что он не видит даже Ники перед собой. Руку прорезает болью, и Хван прижимает её к груди, пригибается, чтобы не прострелили жизненно важные органы, а затем прячется за одной из колонн. Пули свистят, бьют остатки стёкол и врезаются в стены. Сыплется штукатурка. Хёнджин прижимается спиной к колонне, открывает глаза, смотрит по сторонам, но Ники нигде не видит. Ни его самого, ни лежащего на земле тела. И только когда поворачивается к воротам, замечает мелькнувший хвост Йеджи и Донхёка, отбегающего к другой колонне. Хван не может собрать всё увиденное воедино, его сердце стучит так быстро и жрёт столько кислорода, что мозгу перестаёт хватать. В следующий миг раздаётся чей-то крик, обстрел прекращается и Хёнджин чувствует, как его вытягивают из-за колонны и бросают на пол. Он приземляется на раненную руку, которая вновь вспыхивает болью, и только в этот момент он понимает, что всё-таки схватил пулю. Сынмин нависает над ним с яростью в глазах. Идеально чистый кулак прилетает Хёнджину в лицо. Разбивается нос, затем рвётся кожа на скуле, он закрывается руками и стискивает зубы от жгучей боли где-то под кожей. По лицу течёт тёплая кровь, окрашивает щёки, затекает в рот. Ким ничего не говорит, только бьёт. Сильно. И только когда у Хёнджина появляется ощущение, что он вот-вот отключится, Сынмин останавливается. Берёт Хвана за грудки, поднимает над землёй и шипит в самое лицо: — Ещё раз посмеешь меня ослушаться — пуля будет не только в твоей руке, — он кидает Хёнджина обратно на пол и говорит уже громче, чтобы остальные тоже услышали: — Мальчишка будет на твоём счету. Если он проболтается, остатки будешь по всему городу собирать. И в этот миг, лёжа на холодном пыльном полу, смотря сверху вниз в глаза Господина Кима, Хёнджин понимает, что это конец. Что он больше так не может. У человека, стоящего перед ним, не просто нет эмпатии или элементарного сочувствия. Внутри него нет ничего. Он пустой, холодный, жестокий. Он готов убить ребёнка, лишь бы сохранить своё имя и безопасность. Он не верит ни единому слову Хёнджина и не верил, наверное, никогда. А если это так, если он готов зайти настолько далеко, что не способен сжалиться над ребёнком, говорить здесь больше не о чем. Это становится последней каплей. Хёнджин понимает это, смотря в потолок и слыша, как все остальные медленно возвращаются к сделке. Затем еле поднимается на ноги, прислоняется спиной к колонне и дышит тяжело. Йеджи, вернувшаяся к клану, изредка поглядывает на Хёнджина, но боится сделать в его сторону несколько лишних шагов. Лишь когда всё заканчивается, Тэкэхиро принимает товар и перегружает его в свои машины, а кланы начинают расходиться, она подбегает, повесив винтовку за спину, и спрашивает озабоченно: — Ты как? Хёнджин, который не может пошевелить левой рукой, мычит поначалу что-то невнятное, затем вздыхает. — Нужно к Ники. Нужно ему всё объяснить, — бормочет Хван и собирается к выходу, но девушка тут же его останавливает, держа за плечо. — Нет, ему нужно время. А тебе нужно домой, достать пулю и обработать руку. — Ты не понимаешь, — отмахивается парень и, чуть шатаясь, направляется к выходу. Йеджи хватает его за здоровую руку. — Нет, это ты не понимаешь. Феликс отвёз его домой, с ним всё будет в порядке, а ты истекаешь кровью. Если ты ёбнешься в обморок по дороге, лучше от этого никому не будет, так что садись на байк и поехали. У Хёнджина, если честно, нет сил ей сопротивляться. Его вымотала тревога, прожигающая диафрагму с самого утра, а затем панический страх за Ники и Сынмин, проехавшийся по лицу. Кровь из носа успела остановиться, а та, что размазалась по лицу, — запечься, так что теперь неприятно стягивает кожу. Он плетётся за Йеджи и кидает ей ключи, когда та подходит к чёрному BMW. Девушка перекидывает ногу через чужой мотоцикл и ждёт, когда Хван послушно сядет на пассажирское. Тот корчится, чувствуя, как рука ноет от любого движения, но всё же залезает на мотоцикл и хватается руками сзади под сидением. Йеджи заводит байк, надевает шлем и трогается с места. Дороги к дому Феликса и Хёнджина она не знает, поэтому последнему приходится вяло направлять её и пытаться не свалиться с байка по дороге, ибо руки перестают держать его. Хёнджин смотрит по сторонам замыленным взглядом большую часть поездки. Ему кажется, что мир становится более блеклым, но при этом мягким. Может, это из-за головы, которая начинает болеть. Вспоминая при этом взгляд Сынмина и осознание, которым его накрыло так резко, Хёнджин вновь и вновь приходит к тому, что больше не может и не хочет так жить. Он устал потакать этому человеку, устал играть в чужие игры, устал постоянно быть под прицелом. Ким сказал, что ему пора начать беречь свою семью. Так Хёнджин и поступит. Когда они приезжают, Феликс встречает их на парковке возле своего мотоцикла. Он помогает Хёнджину слезть с сидения и осторожно держится рядом, чтобы не навредить сильнее. Йеджи набирает номер Рюджин, пока все трое заходят в дом и поднимаются на лифте. Хёнджин измотан, по нему это видно. При чём не только сегодняшним днём, подобное состояние преследует его уже не первый месяц. Синяки под глазами не проходят, сколько бы он ни спал, усталость читается на лице моментально, а тревога, с которой никак не получается сжиться, душит утром и вечером. Феликс аккуратно приобнимает его за талию, прижимая к себе и отрывая от стены лифта. Сам он старается не подавать виду, что беспокоится за Хёнджина немерено, лишь бы не нагонять ещё больше тревоги. Он лишь всеми силами пытается быть рядом. В квартире тепло и чисто. Совсем не вяжется с тем местом, где они были час назад. За окном сине-фиолетовая темень и наверняка скоро начнёт заниматься рассвет — никто не знает, сколько сейчас времени. Хёнджин неаккуратно снимает обувь, стягивает грязную куртку и бросает её на пол, а затем плетётся к небольшому дивану, потому что ноги больше не держат. Феликс, скинув с себя обувь, тут же идёт в ванную за влажным полотенцем, а Йеджи разговаривает с Рюджин по телефону, потому что на сообщения та не отвечает. Хван прикрывает глаза, укладывая голову на декоративную подушку и пытается расслабить напряжённое тело, но образ напуганного Ники никак не идёт из головы. В ушах какое-то время стоит гул. Ровно до того момента, пока Хёнджин не чувствует, как прогибается под чужим весом мягкость дивана. После чего к его коже прикасается мягкая влажная ткань. Он приоткрывает один глаз и встречается с лицом Феликса, который осторожно стирает запечённую кровь с его щёк и губ. Протирает нос, затем руки. Аккуратно закатывает окровавленный рукав лонгслива, в котором теперь красуется дыра от пули. — Прости, что от меня так много проблем, — обессилено шепчет Хёнджин. Феликс неосознанно сводит брови домиком и качает головой. — Я просто сплошная проблема. — Не говори так, — выдыхает Ли. Ему словно ножом по сердцу вновь проходятся. Они уже переживали тот период, когда Хёнджин считал себя обузой и проблемой, а Феликсу то и дело приходилось доказывать обратное. Этот период был самым тяжёлым на Феликсовой памяти, больше он возвращаться туда не хочет. — Это не твоя вина. Он оказался там случайно. — Он мог умереть, Феликс, — Хёнджин жмурит глаза от боли. Но не от той, что отдаётся в руке, а от той, что где-то внутри осознанием ломает рёбра. Что бы ни происходило с его братьями, это всё его, Хёнджина, вина. И понимать это просто невыносимо. — Знаю. Ты тоже. Но ты в этом не виноват. Ты не знал, что он поедет за нами, не хотел, чтобы он попадался Сынмину на глаза и тем более не хотел, чтобы на него направляли оружие. Это тяжело, я знаю, но ты сделал всё, чтобы это предотвратить, — он откладывает полотенце и мягко берет руку Хёнджина в свою. Чувствует, как тот легонько сжимает его руку в своей, и поглаживает большим пальцем по тыльной стороне. — Всё обязательно наладится. — Чтобы что-то наладилось, ради этого нужно что-то делать, — устало усмехается Хёнджин, а затем опускает глаза в пол. Через несколько минут раздаётся звонок в дверь. Йеджи открывает и пускает Рюджин в квартиру. Парни слышат, как приближаются их приглушённые шаги и голоса, а затем видят саму Рюджин в широком дверном проходе с большой аптечкой в руках. Точно скорую вызвали, ей-богу. — Куда прилетела пуля? — тут же спрашивает она, ставя чемоданчик на пол, снимает куртку и закатывает рукава. — В предплечье, — отвечает Хёнджин. Рюджин уходит мыть руки и одновременно с этим просит лечь поудобнее, чтобы она могла иметь полный доступ к руке. Шин в роли медика вообще всегда очень серьёзная и перечить ей себе дороже. Поэтому Хван с трудом переворачивается на другой бок и вытягивает руку так, чтобы Рюджин смогла её нормально обработать. Девушка возвращается, натягивает перчатки и достаёт из аптечки все необходимые инструменты. — Держи его, — командует она Феликсу, и тот вцепляется Хёнджину в плечи. — А ты зажми что-нибудь зубами и терпи, анестезии у меня с собой нет. Хван скручивает угол полотенца, которым до этого Феликс протирал ему лицо, и вцепляется в него зубами. Рюджин садится на колени на полу, обрабатывает место ранения и осторожно пинцетом с зубцами проникает внутрь. Тело Хвана тут же натягивается как скрипичная струна. Острая боль идёт от руки выше по телу, как только Шин касается рваных концов. А затем проникает глубже, чтобы нащупать пинцетом пулю. Света, как в операционных, в доме, конечно, нет, поэтому приходится довольствоваться малым. Рана вновь начинает кровоточить, Хёнджин поджимает пальцы на ногах и вгрызается в ткань, не дыша. Рюджин наконец добирается до пули, осторожно цепляется и тянет, вынимая инородное тело из чужой руки. Дело остаётся за малым — зашить, обработать, забинтовать. На всё это уходит полчаса кропотливой работы, после чего ещё более измученный Хёнджин садится на диване, держась за тяжёлую голову руками, и просит холодной воды. Шин убирает окровленную вату и уходит промыть инструменты. Йеджи придвигает стул из-за кухонного стола и смотрит, как Хёнджин медленно приходит в себя. — Живой? — спрашивает девушка. Тот кивает: — Живой. Феликс приносит стакан воды, который осушается за пару секунд. Рюджин возвращается и убирает всё обратно в чемоданчик, а затем садится на пол и смотрит на Хёнджина снизу-вверх. Ли садится рядом на диване. — Как ты? Морально, — уточняет Шин. Хёнджин задумывается на несколько мгновений. И говорит: — Я так больше не могу. С этим нужно кончать. — С чем «с этим»? — Йеджи непонимающе поднимает одну бровь. — С Кимом. Я больше не могу на него работать. Не после того, как он собирался убить моего брата сегодня. Это человек, с которым нельзя договориться, от которого непонятно чего можно ожидать. Работа с ним за эти годы принесла мне больше боли, чем пользы. С меня хватит. Повисает тишина. Феликс кладёт ладонь парню между лопаток. Хёнджин знает, что Ли поддержит любое его решение, а вот что подумают девочки, он понятия не имеет. Да и не важно это особо. Хёнджин слишком устал от всего этого, чтобы продолжать вариться в этом адском котле. — И… какой план? — спустя пару минут спрашивает Йеджи. — В смысле? — Хёнджин поворачивается к ней. Девушка переглядывается с Рюджин и точно передаёт ей свои мысли. — Ну, если ты уходишь от Кима, то мы уходим с тобой. Хер знает, как, конечно, потому что, если он узнает, нам всем придёт пиздец. Но если мы что-то придумаем, мы с Йеджи только за, — та кивает в подтверждение. Хёнджин не верит тому, что слышит. Ему всегда думалось, что, если он захочет уйти из банды, то бросится в бега, как это сделал Джисон, а клан станет преследовать его до конца дней. Ему казалось, что он навсегда останется один, не встретит в этом никакой поддержки или попросту сбежит. А теперь он слышит это. И, если честно, ему хочется разрыдаться. — Куда мы без тебя, верно? — Рюджин улыбается. Хёнджин глупо усмехается в ответ. Феликс обвивает рукой его шею и целует в висок. — Мы с тобой. Что бы ни случилось, — шепчет он на ухо. Хёнджин ужасно сентиментально шмыгает носом, но слезы не пускает. — Мы со всем справимся. Мы со всем справимся. Где-то внутри рёбра срастаются заново.