Иниян

Холодно. Холодно и влажно. Туман скользит по коже белой пеленой. Голые ступни шагают по бетону. Холодно. Пальцы мёрзнут будто вот-вот отнимутся. Он оборачивается, чтобы осмотреться, но вокруг ничего нет. Только туман. Одежда на теле ощущается неприятно. Стягивает, давит, скручивает. Будто это не одежда вовсе, а нечто нездешнее, нечто извне, что окутывает его тело и пытается сжать до размера молекулы. Парень шагает дальше, вытянув перед собой руку. Он идёт и идёт неизвестно сколько времени, а туман всё не заканчивается. Бетон под ногами становится только холоднее. Точно в лёд превращается. Парень стреляет глазами по сторонам. Рядом ни единой души. Ему хочется кого-нибудь позвать, но кого звать, если здесь никого нет? Если он совсем один в этой пустоте… Вдруг где-то вдалеке туман начинает рассеиваться. Шаги ускоряются, он спешит туда. Там, в проблеске реальности, где часть потерянной души мечтает найти выход, виднеется нечто размытое, непонятное. Чьё-то лицо, которое никак не получается рассмотреть. Небольшой рост, худощавое тело, немного по-детски пухловатое лицо. Парень подходит ближе, и дыхание у него перехватывает моментально. Он видит в проблеске тумана Ники. Видит его напуганные, полные слёз и разочарования глаза. Рот приоткрыт, точно в немом крике. Мальчик стоит, вытянувшись струной, точно в него вселилось то же нечто, что ощущалось одеждой на теле. Он смотрит глаза в глаза и как будто даже пытается что-то сказать. Холодно. А затем за мальчиком резко вырастает пугающая фигура в чёрном костюме. Он различает лицо Господина Кима. Видит его руку, обхватывающую тонкую шею Ники, и вторую, приставляющую к его виску дуло пистолета. Хочется кричать. Орать невыносимо, чтобы разогнать туман. Сорвать себе связки, сказать, чтобы не двигался и не паниковал. Успокоить. Убедить, что они непременно что-нибудь придумают. Встать на колени и умолять пощадить. Хочется сделать хоть что-то, но ноги буквально врастают в бетон. Парень смотрит вниз, пытается сдвинуться с места, но ничего не выходит. Ступни точно приклеились, стали частью пола. Руками не дотянуться. А как только губы размыкаются, чтобы хоть что-то прокричать, голос пропадает. Парень хватает себя за горло, надеется вернуть голос, расшатать связки, заставить вырваться хоть один несчастный звук, но ничего не помогает. Он видит улыбку на губах Кима, видит, как сжимаются пальцы на шее мальчика и душат. Он рвёт пятки от пола, чувствует, как натягивается и лопается кожа. Кусает язык до крови, и та, горячая, металлическая, хлещет прямо в рот. Он размахивает руками, разгоняя туман. Сердце стучит бешено, и дыхание сбивается к чёртовой матери. Паника накатывает волнами, захлёстывает его с головой. Мир сжимается до размера молекулы. «Нет, нет, нет» — просит он мысленно. «Отпусти его, отпусти, сукин ты сын» — двигаются губы, но слов не слышно. По щекам начинают течь слёзы, но парень их не чувствует. «Пожалуйста» — сдаётся он и падает на колени. — «Пожалуйста, я всё, что угодно сделаю» А в голове эхом отражается чужой голос. «Поздно. Поздно. Поздно» А затем раздаётся выстрел. Мир окутывается в кровавую тьму, в которой не существует ничего кроме всепоглощающей боли.

///

Утро начинается с кофе. Когда просыпаешься в пустой двухкомнатной квартире, где живёшь в гордом одиночестве, а солнце бьёт в глаза, потому что вчера ты забыл зашторить окна. Когда даже не стараешься заправить постель, понимаешь, что вчерашняя одежда так и осталась нестиранной, а в раковине накопилась груда посуды, которую мыть придётся рано или поздно. Когда находишь какую-то старую университетскую кружку, роешься в холодильнике, понимая, что зарплату снова придётся слить на продукты, и в это же время ставишь на плиту турку. И кажется, что выходной пройдёт в тишине и спокойствии. А потом оказывается… … что утро начинается не с кофе. В особенности, когда в десятом часу в дверь раздаётся неожиданный громкий стук. Чан ещё немного сонно почёсывает голову и шлёпает по коридору голыми ступнями. Он открывает дверь, даже не посмотрев в глазок, и тут же об этом жалеет. На лестничной клетке он встречает озадаченное лицо Хван Хёнджина и Ли Феликса, прислоняющегося спиной к стене подъезда. Несколько раз моргает, переводя взгляд с одного на другого. — Мы насчёт Хана, — говорит Феликс, и Чан, вздохнув, произносит: — Я уже всё сказал, — после чего начинает закрывать дверь. Хёнджин просовывает здоровую руку рядом с дверным косяком и останавливает. Чан какое-то время медлит. Последнее, чего ему хочется с утра в свой выходной — вновь разбираться с делами клана и в очередной раз грызться с Хваном. — Ты не понял, — с трудом говорит Хёнджин. По его лицу заметно, насколько тяжело даётся ему это решение. Чан отпускает ручку и смотрит на парня в усталом ожидании. Каждый такой разговор выматывает неимоверно. Не столько потому что Чану надоело повторять одно и то же, сколько из-за того, что на Хёнджина смотреть больно. Ясное дело, Бан не чёрствая скотина, он понимает, что в прошлый раз досталось всем. Он осознанно принял сторону Джисона и отступать ни на шаг не собирается, но Хёнджина он тоже знает довольно давно, и этот мальчик в своё время пострадал не меньше остальных. И теперь каждый раз видеть его на пороге своей квартиры всё сложнее. С одной стороны, потому что попытки добраться до Хана через него, Чана, уже раздражают, с другой — потому что перед глазами время от времени всё ещё стоит образ того неугомонного подростка, которого Джисон когда-то привёл к нему в гараж. Но теперь, вместо того, чтобы снова угрожать ему могуществом Сынмина, Хёнджин говорит: — Нам нужна помощь. А затем тишина. Бан смотрит парню в глаза и пытается понять, о чём тот мысленно просит. Докопаться до истины у него, конечно, не получается, но в этот раз он видит нечто другое. Нечто отличное от того, с чем Хёнджин приходил до этого. Быть может, это отчаяние? Мужчина вздыхает. Чан знает, что сострадание рано или поздно погубит его. Но каждый раз он твердит себе, что лучше умрёт с чистой совестью, чем будет жить с виной. — Заходите, — говорит он и открывает дверь шире.

///

В салоне приглушённо играет классическая китайская мелодия. Звуки флейты успокаивают, напоминают дышать глубже. Пальцы осторожно перебирают расходники и раскладывают их по местам на полке. Подсветка мягко мерцает на фоне, создавая иллюзию тепла и уюта. Джисон отрывается от своего занятия, крутится на стуле и зачёсывает назад чёрные волосы. День сегодня не такой загруженный: всего пара записей на вечер, может даже найдётся время на ужин. Он усиленно концентрируется на работе и пытается занять свои мысли чем-то помимо Ли Минхо, который прописался в его голове и живёт там за просто так. За последнюю неделю они виделись почти каждый день, проводя вечера в объятиях друг друга. С тех пор, как Минхо закончил диплом, времени стало куда больше, поэтому теперь всё его внимание целиком и полностью направлено на Джисона. Джисон не сильно жалуется. Точнее совсем не жалуется. Планка его страха, правда, всё так же высока, но желание быть ближе пересиливает всё остальное. Чем сильнее влюбляешься, тем меньше начинаешь думать о мире. Всё потому что твой мир вдруг концентрируется скоплением звёзд в груди одного конкретного человека. Он становится твоей радостью и горечью, твоим теплом и холодом, твоей жизнью и смертью. Ты находишь его в себе, а себя в нём. Не полностью — лишь частями. Но этого хватает, чтобы нырять в чужую душу с головой. Этот человек внезапно становится твоей личной вселенной, которую можно удержать в руках. Земля в виде мяча. Море в банке. Незаменяемый сосуд из плоти и крови, кроме которого тебе оказывается больше ничего и не нужно. Влюблённость дурит людям голову. Всегда. Это не плохо и не хорошо, так думает Джисон. Это просто случается. Иногда сильнее, иногда слабее. Мы проникаемся другими людьми, доверяем им самое ценное и на самом деле всегда ждём того же взамен. И только тогда, когда человек добровольно вкладывает нам в руки своё сердце, мы верим ему. Джисон думает, что ему не нужно сердце Минхо, чтобы верить. Но на самом деле он не знает, что уже давно его получил. В дверь раздаётся стук. Точно удар молнии. Джисон почти подскакивает на стуле. Стук повторяется, не успевает он подняться с места, а затем слышится хлопок, и он понимает, что кто-то зашёл внутрь. — Джисон? Ты здесь? — он слышит голос Чана, но не чувствует в этом обычной просьбы. Нутро пробирает настороженность. Нечто щекочет внутри нервные сплетения. Хан поднимается на ноги и, не торопясь, идёт к входной двери. Вот только вместо одного Чана, забежавшего поболтать, он видит ещё двоих людей, которых тут, очевидно, быть не должно. И всё это выглядит как полнейший абсурд. Драма на драме, ей-богу. Потому что до Джисона не доходит, какого чёрта его самый верный и близкий друг привёл к нему на работу людей, которые буквально охотятся за его шкурой последние полтора года. Феликс стоит неподалёку от Чана и окидывает студию привычным, крайне флегматичным взглядом. Хёнджин, который тут же впивается глазами в лицо Хана, стоит, сложив руки на груди, около выхода, будто ошибся дверью и уже собирается уходить. Джисон чувствует, как его тело мечется от «бей-беги» до «стой смирно», ибо в одном метре от него прямо сейчас находится Чан, человек, которому он доверяет больше жизни и которого считает родным, и Хёнджин, который готов содрать с него скальп и поднести Господину Киму на блюдечке с золотой каёмочкой. Вот только делать этого он почему-то не спешит. — Что за херня? — Хан наконец возвращает себе дар речи. — Что они здесь делают? — внутри него начинает кипятиться злость. А ещё страх. Он ведь понятия не имеет, зачем парни сюда пришли. Вдруг сейчас Джисон проживает последние минуты перед кончиной и даже не подозревает об этом. Однако даже такая мысль не умеряет его пыла. — Успокойся, они по делу, — отвечает Бан, но это не помогает. — По делу? Единственное их дело — поймать меня. Ты решил метнуться на тёмную сторону и сдать меня с потрохами, раз уж привёл этих двоих ко мне на работу, блять? — Мы не собираемся тебя ловить, — перебивает вдруг Феликс. — Ты нам нужен для другого дела. — Да ты что, — парирует Джисон, а затем достаёт из-за пазухи пистолет, который таскает с собой всю неделю, и направляет его Феликсу в голову. Краем глаза он замечает, как Хван, стоящий рядом, напрягает челюсти. — А то я не заметил за полтора года. Где-то на подкорке сознания он уже простраивает план побега. Выстрелить в ногу, может в бок, чтобы не смертельно, но и бежать не смогли. Схватить вещи, выйти через чёрный ход. Искать новую студию, желательно ближе к окраине. Расходники придётся купить новые, попросит напарника прислать остальные вещи. Может снова переехать? Может опять сменить номера..? Но Феликс говорит: — Мы пришли за помощью. И вся картинка побега в голове рушится. Джисон ещё какое-то время держит пистолет на весу, направляя его на Феликса, а после чувствует, как ладонь Чана давит на предплечье. Парень не сопротивляется. Он опускает оружие, но не перестаёт держать палец на курке. Вздыхает. Смотрит Ли в глаза. — Здесь вы помощи не найдёте. Можете уходить, — Хан разворачивается, убирает пистолет обратно за пояс и собирается уйти вглубь студии, но за спиной Хёнджин наконец подаёт голос. И раздражения в нём не меньше, чем кипит внутри у Джисона. — Годы идут, а ты, блять, так и не научился слушать. — Завались, — рявкает Хан. Он оборачивается, казалось бы, на пару секунд, чтобы бросить на парня испепеляющий взгляд. Но перед глазами вдруг мелькает картинка, как Минхо прижимают к стене какие-то ребята из банды. Как они угрожают ему, как он трясётся, а затем плачет в руках Джисона. И в голове что-то переклинивает. Джисон в несколько решительных шагов достигает Хёнджина. Хватает его за грудки несильно, чуть встряхивает так, что у самого волосы падают на глаза. Феликс поначалу порывается, чтобы их остановить, но Хёнджин без капли страха, лишь насупившись, вдыхает, и тот останавливается. Он накрывает ладони Джисона своими, пытаясь ослабить хватку, но тот не поддаётся. Хван скалится, смотря неотрывно в чёрные глаза. Джисон шипит сквозь зубы: — Если я ещё раз увижу кого-то из твоего клана рядом с Минхо — прострелю им голову. Не нужно пытаться мной манипулировать, Хёнджин. Хёнджин молчит партизаном. Он знает, что это не его вина, что парней подослал не он, и Джисон только зря злится. Но оправдываться парень не собирается. Не перед Ханом и уж точно не сейчас. Хватит на сегодня унижений. У Джисона чешутся кулаки. Ему хочется, чтобы Хёнджин почувствовал то же, что чувствовал Минхо в кольце незнакомых парней. Страх, почти панический ужас. Чтобы он так же разрыдался, чтобы просил прощения за то, что так долго стоял по другую сторону реки. Джисон хочет, чтобы Хёнджин понял, как он всё это время ошибался, какую боль причинял другим людям. Но он просто не знает, что Хёнджин уже в курсе. У Хвана дрогают губы. Джисон заносит кулак, чтобы ударить куда-то в лицо, но в следующий миг чувствует, как чьи-то пальцы смыкаются у него на запястье и останавливают. Он поворачивается, замечая, как Чан держит его руку и не даёт ударить. Взгляд у него серьёзный, почти режущий. Отцовский. Хёнджин это тоже замечает, но на Бана старается не смотреть. Неприятно. Чан не был свидетелем их размолвки. Он также никогда не знал о полной причине ссоры и подробностей смерти Ёнджуна, потому что ни Хёнджин, ни Джисон не горели желанием об этом говорить. Они оба закрывались в себе, вели войну где-то внутри и ни с кем ей не делились. Чан принял сторону Джисона, потому что Хёнджин оказался по другую сторону баррикады и всё ещё подчинялся Сынмину, у которого со временем вовсе поехала крыша. Может, если бы не маниакальное желание Кима заполучить Джисонову голову, они давным-давно забыли бы друг друга как страшный сон. Но увы и ах. Всё вышло так, как вышло. И вот сейчас они здесь. Чан качает головой, говоря «не нужно», а затем отпускает руку Джисона, когда понимает, что тот не ударит. Он отпускает одежду Хёнджина и толкает того в грудь, прижимая спиной к стене. Окидывает колко-мажущим взглядом с ног до головы и наконец отходит. — Проваливайте, — бросает Джисон, встав в проходе спиной к гостям. Последнее, что ему хочется, это видеть здесь Хёнджина. — Он хотел убить Ники, — слышится за спиной голос Феликса. Сердце Хана с запозданием сжимается. Невольно вспоминается мальчик, который тоже, как Ёнджун, хотел везде таскаться за старшими хвостиком, но был для этого слишком мал. Вспоминаются их детские игры в доме Хванов, совместный ужин, кино, прятки. Джисон чувствовал себя частью их маленькой семьи, а затем потерял всех разом. Но он никогда не хотел бы, чтобы с Ники случилось то же самое, что с Ёнджуном. Этот лучик света должен продолжать жить, на него лишь одна надежда в этой семье. — Приказал Северному клану застрелить его, когда тот случайно проник в здание во время поставки. У Кима окончательно едет крыша. Мы решили, что пора уходить. — Тебе-то куда уходить? Ты никогда в клане не был, — горько усмехается Джисон. — Это не значит, что меня это не касается. — И что вам от меня нужно? — Хан поворачивается к Феликсу лицом и суёт руки в карманы штанов. — Не думаю, что я тот, у кого стоит просить помощи, в вашей ситуации. Или что, считаете, что раз я от него сбежал, то теперь мастер в этом? Спешу огорчить. — Ты нужен нам, потому что ты — обсессия Кима. Он практически живёт мыслью поймать тебя, и ты легко можешь «вскружить ему голову», — Феликс показывает кавычки пальцами в воздухе. — А ослабить его внимание — явно то, что нам не помешает, — повисает тишина. Джисон смотрит в стену, кусая щёку изнутри. Конечно, он понимает, почему Хёнджин решился уходить. Он не из тех людей, кто станет подставлять близких под угрозу. А, потеряв Ёнджуна, он не может потерять ещё и Ники. Младший брат для него последняя капля, чтобы сделать шаг в пропасть и оставить Кима в прошлом. Проблема лишь в том, что для Хёнджина выбраться из клана будет ещё сложнее, чем для Джисона. Феликс вырывает его из мыслей тихим: — Пожалуйста, Джисон. Нам с Хёнджином нужна помощь. — Если Хёнджину так нужна моя помощь, почему вместо него говоришь ты? — парень кривится. — Я не собираюсь просить помощи у убийцы моего брата. Тем более, чтобы сбежать от другого убийцы… — конец его фразы теряется где-то между четырёх стен, потому что Джисон гневно чеканит: — Я. Его. Не. Убивал. Вот только своим словам он не верит. Джисон не помнит, что точно произошло в тот вечер на трассе. Может, он и вправду столкнул Ёнджуна к обочине и тот не смог вырулить. Может, он разбился из-за высокой скорости. Может, в полёте его придавило мотоциклом. Никто точно не знает. И вряд ли когда-нибудь узнает. Остаётся только смириться и жить дальше, пускай и с душащим грузом вины. — Я тебе не верю. Кто, если не ты, мог столкнуть его с трассы? — голос Хёнджина повышается. — Кто, если не ты, должен был, блять, защищать его? — Это не моя вина, ясно?! Это моя вина, думают оба. — Погодите, что случилось тогда на трассе? — вклинивается Чан. Взгляды парней направляются на него, и Джисон вздыхает. Он старается быстро объяснить Чану, что именно помнит с той гонки. Говорит и о том, что Ёнджун хотел войти в поворот, не снижая скорости, и о том, что кричал ему, но тот не слышал, и о машине, и о том, как нашёл его тело. Серо, быстрыми мазками, лишь бы не вспоминать в подробностях. Лицо Чана становится озадаченным, он потирает ладонью подбородок. Ему казалось, что Ёнджун был достаточно опытным гонщиком, чтобы не слететь с трассы по такой глупости. — А следователи что сказали? По какой причине он слетел с трассы? Хёнджин отвечает нехотя и сипло: — Копы ничего не расследовали. Просто зарегистрировали потерю управления и даже байк не осматривали. Никому это нахер не надо, особенно если ты гонщик из небогатой семьи. — М-да, хуёво, конечно. А мотоцикл всё ещё у тебя? — Стоит в гараже у Феликса. Больше хранить негде, — парень устало передёргивает плечами. — Сможешь привезти в мастерскую? Я хочу осмотреть. Хёнджин стоит несколько секунд в ступоре. Он не прикасался к мотоциклу Ёнджуна с того самого дня, как отвёз его в гараж Феликса, и теперь даже не знает, стоит ли оно того. Привезти байк Чану чтобы… что? Чтобы узнать, что на самом деле Ёнджун действительно потерял управление? Или что его сбили? Что это ему даст? Брата не воскресит, ситуации не исправит, ненависти не уберёт… Стоит ли оно того? — Хорошо, — кивает Хёнджин, поджав губы. И сам не понимает, почему соглашается. С какой-то стороны ему кажется, что от этого может стать легче. Что он получит какие-то ответы, подтверждения или опровержения. Хоть что-то, что сделает смерть Ёнджуна менее глупой и может хоть немного имеющей смысл. Хёнджин поднимает глаза на Джисона и, ничего больше не обсуждая, говорит: — Если ты в деле, приезжай в Бездну завтра ночью. Остальное будем решать на месте. А затем выходит из салона. — Обдумай всё, Джисон. Вместе будет проще, — произносит Феликс и выходит следом за парнем. Джисон думает, что они, возможно, даже правы. Вместе уходить гораздо проще, но какой опасности они подвергают себя, решаясь на такое… Всё это настолько тяжело, что голова пухнет от мыслей и эмоций. Чан складывает руки на груди. Мышцы напрягаются под футболкой, глаза поднимаются к озадаченному лицу Хана. Тот кусает внутреннюю сторону губы и понятия не имеет, что ему дальше делать. — Ну, что думаешь? — Да пиздец, что тут ещё думать, — он всплёскивает рукой и закрывает глаза. — Ладно, потом всё решим, мне нужно к работе возвращаться, — Чан кивает на его слова и уже касается ручки двери, когда Джисон добавляет: — Ты это… когда мотоцикл осмотришь, мне тоже скажи, что там. — Хорошо. А после Чан уходит, оставляя Джисона вновь наедине со своими мыслями. И тот возвращается в студию, садится на всё то же кресло, которое несколькими минутами назад казалось удобнее, подпирает голову рукой и понимает, что, как бы он ни сопротивлялся, что бы себе ни надумывал, решение он уже принял. А дальше будь, что будет.

///

Ладони непривычно потеют, когда он подходит к кафе. Они назначили встречу ещё вчера вечером, и Минхо всё сегодняшнее утро пытался придумать, что будет говорить. Думал даже перед зеркалом порепетировать, но не стал, чтобы не выглядеть слишком глупо. Внутри приятно пахнет кофе и лавандой. Теплота окутывает его щёки, словно пушистое одеяло. Минхо крутит головой в поисках знакомого лица и находит его за столиком в уголке. Чонин беззаботно листает ленту в социальных сетях и слушает музыку через белые проводные наушники. Он находится в своём маленьком мире и никого не замечает. Минхо набирает побольше воздуха, пытаясь успокоить разбушевавшиеся нервы, и шагает в сторону столика. Он давно думал об этой встрече. Ещё с того дня, как у них с Джисоном всё пришло в норму, а в голову ударило осознание собственных пьяных поступков. Минхо никогда на самом деле не хотел обижать Чонина, не хотел делать ему больно. Просто оно… само как-то получилось. Хотим мы или нет, если мы человека не любим в ответ, то заставлять себя бессмысленно. Возможно, мы посочувствуем, почувствуем себя неловко, извинимся, но продолжим жить дальше, как ни в чём не бывало. Мы разобьём кому-то сердце, сами того не зная, и останемся невредимы. Мы можем творить глупости, можем пользоваться чужими чувствами, можем отвечать резко и холодно. Но стоит ли оно того? Ведь кто-то, кто любит нас безвозмездно и не взаимно всё же любит. Он не просит ничего взамен, ни к чему нас не принуждает, а лишь хочет быть рядом и просит не делать ему больно по возможности. А мы всё равно делаем. Почему? Вот и Минхо не знает. Когда он пришёл к Чонину в общежитие, ему казалось, что он всё делает правильно. Казалось, что нет лучше момента, чтобы дать Яну шанс. Ведь сам Минхо так нуждался в чьей-то поддержке. Ему так хотелось, чтобы кто-то был рядом, обнимал его и говорил, что всё обязательно наладится. Ему казалось, что именно это ему и нужно — человек, который примет и полюбит его любым, который будет ждать его и никогда не оттолкнёт. С какой-то стороны это правда. Но проблема в том, что Минхо нужен был не просто какой-то человек, не Ян Чонин, пусть он и готов был положить весь мир к его ногам. Ему нужен был Джисон. Только он и никто иной. А Минхо понял это гораздо позже, уже когда совершил всё, что теперь так нехотя приходится исправлять. — Давно меня ждёшь? — спрашивает Ли, опускаясь на стул напротив Чонина. Тот хлопает глазами, вынимает наушники и начинает закручивать их вокруг телефона. — О, хён. Нет, я не так давно пришёл, — он легонько улыбается, но в глаза старается не смотреть. Минхо понимает. Он и сам чувствует эту неловкость, витающую в воздухе. — Так… о чём ты хотел поговорить? Ли приглаживает волосы на затылке. Не знает, как начать. Почему-то сейчас говорить сложнее, чем казалось в голове. Он прочищает горло и перебирает пальцы. — Может возьмём что-нибудь сначала? — умело съезжает с темы. — Хочешь кофе? — Нет, спасибо, — Чонин поджимает губы и качает головой. Что ж, теперь Минхо тоже не хочет кофе. Он усаживается поудобнее на стуле, который кажется слишком жёстким, и собирает руки в замок. — Я хотел… попросить у тебя прощения. За то, что произошло тогда в общежитии и… в целом, — он вдыхает поглубже и моргает часто. — Меня это никак не оправдывает, но тогда мне было тяжело, поэтому я искал поддержки и не придумал ничего лучше, чем пойти к тебе. Я знаю о твоих чувствах и всё такое, поэтому, наверное, я думал, это то, что мне нужно. Мне жаль, что это могло тебя как-то задеть или… ещё что-то. В общем, прости, пожалуйста, что всё так получилось. Минхо выдыхает и смотрит в стол. Чонин какое-то время молчит, затем поднимает уголок губ и произносит: — Ничего, мне не привыкать, что такое происходит. И от этого Минхо чувствует себя ещё хуже. Ведь Чонин действительно замечательный человек, который заслуживает лучшего. Он заслуживает того, чтобы его любили взаимно и изо всех сил, а не того, чтобы бегать за человеком, который влюблён в кого-то другого. И где-то в глубине души Минхо может и хотел бы быть с Чонином. Просто потому что он очень хороший и такого грех упускать. Но сердцем он понимает, что Чонин просто не его человек. Минхо к нему не тянет, между ними будто априори не может быть того, в чём Минхо так нуждается. Они точно одинаковые полюса — отталкиваются друг от друга, как ни поднеси. Грустно, конечно, ведь с Чонином, наверное, было бы куда проще и спокойнее. Но ведь Минхо это и не нужно. — Просто… мне жаль, что я не могу… влюбиться в тебя в ответ. Ты правда прекрасный парень и многие другие наверняка были бы рады встречаться с тобой. Но сейчас я… — Сейчас твоё сердце принадлежит другому, — Ян констатирует факт. Минхо мелко кивает. — Я понимаю. Всё хорошо, — Ли глядит на него виновато, поэтому парень продолжает: — Нет, правда, всё в порядке. Честно говоря, я не думал, что когда-то ты ответишь мне взаимностью. Эта влюблённость всегда казалась мне нерациональной, но, как известно, сердцу не прикажешь, — он пожимает плечами. — Ты не должен извиняться за то, что не чувствуешь ко мне того же, что чувствую я. — Разве я не сделал тебе больно? — Сделал… — не отрицает Чонин. — Но сомневаюсь, что это было намеренно. Ты хороший человек, Минхо, ты бы так не поступил, и я это понимаю. У всех бывают сложные времена. И я на тебя не злюсь. Всё это… было просто неизбежно. К тому же, без боли не бывает любви, верно? — он улыбается шире, и Минхо кажется, будто ему уже даже не больно говорить об этом. Чонин выглядит как человек, который принял ситуацию и перестал сопротивляться. Ведь он прав, вряд ли в их ситуации можно было что-то изменить. — Спасибо, что ты всё понимаешь, — Минхо наконец выдыхает с облегчением. Он так долго носил в себе этот разговор, что теперь точно камень с души падает. — Не за что. Просто я понял, что, если ты хочешь любить, нужно уметь отпускать. «Нужно уметь отпускать» Минхо никогда не верил в фразу «если любишь, отпусти». Ему это всегда казалось глупостью. Зачем отпускать того, кого ты по-настоящему любишь? Если бы ему сейчас сказали отпустить Джисона, он покрыл бы этого человека трёхэтажным матом. Но после слов Чонина у него точно открываются глаза. Если любишь человека, но он хочет быть свободным, нужно его отпускать. Ведь, когда ты влюблён, чувства другого для тебя важнее собственных. Чонин улыбается ему совершенно искренне, и Минхо больше не видит боли в его глазах. Возможно это смирение, возможно счастье за то, что тот, в кого он влюблён, наконец сияет. Это и не важно, на самом деле. Минхо просто рад знать, что Чонин медленно, но всё же отпускает его. Может быть однажды чувства совсем пройдут, и он сможет открыть своё сердце для кого-то другого, для кого-то, кто сможет ответить ему взаимностью. Минхо очень на это надеется. Чонин действительно заслуживает счастья. — Может, всё-таки хочешь чего-нибудь? — Ли прерывает повисшую тишину. — Я угощаю. Чонин поджимает губы и немного задумывается. — Можешь взять мне латте на миндальном молоке с корицей, — отвечает он и вновь улыбается. Минхо довольно кивает и поднимается из-за стола. — Одну минуту, сейчас вернусь, — а затем уходит в сторону кассы. Чонин провожает его мягким взглядом, приглаживает черные волосы, и слышит, как вибрирует на столе чужой телефон. Он машинально поворачивает голову и видит в сообщении пару красных сердечек от какого-то пользователя в инстаграме. Наверняка это Джисон. Ян залипает на сообщении до тех пор, пока экран не гаснет. Промаргивается и вдруг понимает, что ревность и горечь, которые вспыхнули бы в нём ещё несколько недель назад, больше не ощущаются. Внутри тихо. И это одновременно радует и немного огорчает. Хорошо, что больше не больно. Никто не захочет чувствовать в себе разбитое сердце вечно. Но Чонин понимает, что с какой-то стороны будет скучать по этому нежному трепетному чувству влюблённости. Однако сейчас он ни о чём не жалеет. Сейчас ему спокойно. И за себя, и за Минхо. И это главное.

///

Лязгает железная дверь, щёлкает выключатель. В гараже включается свет. Тут просторно, места много, несмотря на то, что стоит машина родителей и Феликсов пит-байк. Две пары ног шагают к дальнему углу гаража, где под брезентом прячется старенький чёрно-зелёный Кавасаки, некогда принадлежавший Хёнджину и перешедший затем Ёнджуну. Хван до боли закусывает губу, смотря на брезент. Он не трогал этот мотоцикл с того самого дня, как его пригнали в гараж. Просто не мог себя заставить вновь смотреть на покорёженное железо, которое унесло вместе с собой жизнь Ёнджуна. Он берётся за один край и стягивает брезент, кидает его на пол и разгоняет поднявшуюся пыль. Чан, стоящий рядом, озадаченно упирает одну руку в бок. Разглядывает содранную краску, погнутые колёса, сдутые шины. Мотоцикл выглядит ужасно побитым. Выбиты зеркала, местами видны вмятины, оставшиеся после падения. Хёнджин прикрывает глаза и сводит брови. — Можешь оставаться здесь столько, сколько нужно. Ключи я тебе дам. Не знаю, для чего тебе это, конечно, но… сообщи, если что-то найдёшь, — говорит Хван, отворачиваясь от Кавасаки. Кажется, прошло столько времени, но смотреть на него до сих пор больно. — Хорошо, — Бан протягивает руку, и парень вкладывает в неё ключи от гаража. Он сам не знает, хочет ли, чтобы Чан что-то нашёл в этом мотоцикле, что-то узнал. Может, это облегчит наконец принятие и снимет груз с души Хёнджина. А может, всё будет наоборот. Никто не знает. Поэтому Хван предпочитает об этом не думать. Он просто отдаёт Чану ключи и выходит из гаража, где стены начинают давить на голову. — Мы будем в Бездне, — кидает он напоследок перед тем как седлает мотоцикл. Чан машет, мол понятно, и склоняется над Кавасаки, переключив на него всё внимание. Хёнджин цепляет на голову шлем, натягивает перчатки, заводит байк в считанные секунды и даёт по газам. Прочь из тихого района навстречу свободе. Возможной свободе. Он катит по вечерним улицам города. Иногда, когда тонешь в собственных проблемах, а внутренний мир начинает наслаиваться на внешний, забываешь, насколько красив город, в котором ты живёшь. Хёнджин вот совсем забыл, как прекрасен вечерний Инчхон. В особенности главные улицы, освещённые тысячами огоньков и наполненные снующими туда-сюда людьми. Хёнджин хватается за них мельком, заостряет внимание, лишь когда тормозит перед светофорами. На одном из таких светофоров он краем глаза замечает, как на соседней полосе с ним равняется другой чёрный мотоцикл. Хёнджин быстро узнаёт в нём знакомый Yamaha, а в мотоциклисте, сидящем верхом, никого иного как Хан Джисона. Поворачивает голову и щурится под шлемом — знает, что Хан делает то же самое. В груди нарастает напряжение, точно артериальное давление повышается. Что-то сподвигает Хёнджина прокрутить ручку газа. Мотоцикл под ним вибрирует, рыча. Джисон ожидаемо воспринимает это как вызов. Ещё бы было по-другому. В ответ парень тоже газует, будто стараясь переплюнуть Хёнджинов BMW. Тот не унимается, снова крутит ручку. Загорается жёлтый. Хан кидает взгляд на светофор и убирает ногу с асфальта. Он понимает: Хёнджин кидает ему негласный вызов. Хочет потягаться, кто сильнее, быстрее, лучше. Хочет растереть Джисона об асфальт. Когда-то давно у него, может, и получалось это сделать. Но Джисон куда чаще оказывался в списке победителей, и то, что он полтора года не садился на мотоцикл не говорит, что навыки растерялись. Взгляды водителей тут же обращаются к ним, но парни не замечают никого более. Хёнджин глубоко тянет воздух, точно собирается нырнуть под воду, а затем смотрит на расчищенную полосу перед ним. Сердце заходится в бешеном ритме предвкушения. Глаза поднимаются к светофору. Зелёный. Уши режет резкий шум двигателя, колёса проворачиваются на асфальте, пуская пыль и оставляя следы. Два мотоцикла срываются с места и вырываются вперёд, оставляя позади себя свору легковых машин. Они разгоняются до предела, ощущая, как ветер бьёт в грудь и треплет одежду. Хёнджин поглядывает в сторону, на Джисона, который едет с ним метр в метр. Бёдра сжимают сидение, пальцы — ручки мотоцикла. Хан даёт по газам и вырывается вперёд. Хёнджин недовольно рычит себе под нос и тоже ускоряется. Сейчас они нарушают все правила, но им становится дико плевать. Они точно мчат сквозь время. И ветер, пробивающийся через шлем, точно пахнет маем одиннадцатого класса. И тревога в груди становится меньше, а скорость бьёт в голову адреналином. Мотоцикл становится просто мотоциклом, дорога просто дорогой. И вот вы уже не враги, а всё те же лучшие друзья, которые просто едут наперегонки, лишь бы повеселиться. Джисон склоняется к баку, уменьшая сопротивление воздуха. Хёнджин догоняет его. В голове у обоих стоит туман. Хан кидает беглый взгляд на парня, который больше не ускоряется, только спокойно едет рядом, и (неожиданно) улыбается. Он сам не замечает, как легко становится на душе на несколько кротких мгновений, и просто отдаётся этому чувству полностью. А затем всё заканчивается. Вдалеке виднеется Бездна, которая напоминает, кто они сейчас друг другу, куда и зачем едут. Улыбка сходит с лица, Джисон поворачивает на парковку и останавливает мотоцикл рядом с бордюром. Сегодня парковка пуста, на двери кафе-бара висит табличка «закрыто». Хёнджин паркуется с другой стороны, снимает шлем и слезает с мотоцикла. Джисон следует его примеру и идёт за парнем к служебному входу. Когда они заходят внутрь и видят за барной стойкой Юну, Йеджи, Рюджин и Феликса, мир медленно начинает переворачиваться. Джисону не верится, что он вновь заходит в этот кафе-бар и может не чувствовать себя точно в ловушке. Конечно, может это опрометчиво с его стороны, вот так просто верить людям, которые столько времени пытались заполучить его голову. Но если бы они хотели его поймать, то сделали бы это ещё в тату-салоне. Можно бесконечно себя накручивать, сомневаться в собственных решениях. Но что изменишь, если он уже пришёл сюда? Если уже согласился на эту авантюру по коллективному самоубийству. Думать нужно было раньше, сейчас остаётся только делать. И если это ловушка, из которой ему не выбраться, так тому и быть. Стоит только понадеяться, что Минхо не будет сильно скучать. — Наконец-то, — выдыхает Йеджи. — Садитесь, — она указывает на барные стулья рядом с собой. Хёнджин встаёт рядом с Феликсом, Джисон занимает место по левую руку от Рюджин. Он осматривается, уже будучи в спокойной обстановке, и понимает, что за время его отсутствия здесь мало что изменилось. — Итак, какие у вас есть идеи? — Рюджин с надеждой смотрит каждому в глаза, но никто на неё вопрос не откликается. — Понятно, я думала у меня одной с этим проблемы. Проблема здесь только в том, что от Сынмина нереально уйти незамеченным, думает Джисон. В особенности такому человеку, как Хёнджин. Всё априори не может пройти гладко. И Хан просто не понимает, на что они тут все надеются. Эта попытка побега может стоить им всем жизни. — Может для начала вы хоть расскажете, что произошло во время поставки? А то я, кажется, один тут не в курсе, — произносит Джисон и смотрит Хёнджину в глаза. Тот поначалу щурится, как бы спрашивая «чё надо?», а затем ловит открытые взгляды остальных на себе, понимая, что только он может рассказать всё так, как было. Лёгкие раздуваются от воздуха. — Перед поставкой мы заезжали к маме, я хотел отдать ей деньги, но дома её не оказалось. Дверь открыл Ники. Он просил меня остаться, но я сказал, что мне нужно идти. И, видимо, он увязался за нами, — он опускает глаза и делает паузу. Никто не перебивает. Джисон, видя, как в глазах Хвана плещется боль и вина, старается контролировать свои эмоции. Всё-таки некогда Ники тоже был для него близким человеком, пускай и не таким близким, как для Хёнджина. — Он пролез к нам через окно. Не знал, что это опасно. А все были с оружием в руках. Ким заметил его и начал плести мне что-то про семью. Я просил его отпустить Ники, и в какой-то момент мне даже показалось, что до него удалось достучаться. Но я ошибся. Он открыл по нему огонь… — парень закрывает глаза и видит, как под веками проскакивают сначала картинки сегодняшнего кошмара, а затем и того, что он видел наяву. По спине бежит холод. — Не знаю, каким образом, но Йеджи удалось вывести его. Феликс отвёз Ники домой. Сейчас с ним вроде всё в порядке. По крайней мере физически он в безопасности. — Его вывела не я, — девушка убирает прядь волос за ухо и поджимает губы. Юна распахивает глаза. Хёнджин сводит брови. — В каком смысле? — парень не понимает. — Я просто стояла недалеко от выхода, но перехватить Ники не могла. Когда началась пальба, я увидела, как Донхёк, глава Северного клана, хватает его и прячет за одним из столбов. Насколько я поняла, он был в жилете. Так что это он укрыл Ники от пуль, а затем передал его мне, чтобы я вывела его из здания. Это его нужно благодарить, а не меня, — повисает полная тишина. На всех разом будто обрушивается осознание чего-то грандиозного, и только Джисон сидит, как ни в чём не бывало. — Но… зачем ему это? — спрашивает Юна, смотря на озадаченного Хёнджина. — Не знаю, — тот, кажется, с каждой секундой грузится ещё сильнее. Феликс кладёт ладонь ему между лопаток и аккуратно растирает. — Может, хочет какую-то выгоду с этого поиметь. — Вряд ли. Когда началась стрельба, он действительно выглядел обеспокоенным, — Йеджи пожимает плечами. — Вы серьёзно думаете, что такому человеку, как Донхёк, есть какое-то дело до других людей? — Хван огрызается и скидывает с себя ладонь Ли. По коже расползается радиоактивное чувство того, что теперь он непременно должен Северному клану. Плюс одна заноза в заднице, лучше и не придумаешь. — Так, ладно, — Джисон пытается вернуть всех к реальности. — Чтобы уйти от Сынмина, нужно действовать грамотно и разумно. Если продумывать план, то до деталей, чтобы ничего не сорвалось. — Я что-то не заметила, чтобы ты уходил от Кима грамотно в своё время, — язвит Юна и наливает в стакан колу. Та шипит и пузырится, вызывая чувство жажды. — Со мной была другая ситуация. К тому же, я не глава клана, которому Ким доверяет больше всех. — Не думаю, что сейчас он доверяет Хёнджину. Или кому-либо в клане вообще, — Феликс складывает руки на груди и попеременно кусает щёку. — Чем дальше в лес, тем злее волки, знаете, да? Так вот, чем больше времени проходит, тем сильнее у Кима течёт крыша. Совсем скоро, если он не начнёт никому доверять, мы все будем под угрозой. Голова таких людей, как подтекающий бензобак. Только спичку поднеси, и всё взлетит на воздух, не успеете глазом моргнуть. — Да уж, выходов у нас не много, — вздыхает Рюджин. — А что если попытаться обвести его вокруг пальца? Как по мне, нам нужен такой план, чтобы сработать просто на хитрости, — предлагает Йеджи. Джисон хмурится. — На одной только хитрости тут не вывезешь. Если мы хотим перехитрить его, нужно сделать так, чтобы Ким нам поверил. А вот что заставит его поверить, это вопрос, — вновь виснет пауза. — А что, если сконцентрировать всё внимание Сынмина только на тебе? — говорит Юна и смотрит на Хана. Тот непонимающе поднимает одну бровь. — А разве сейчас не так? — Ну, я имею в виду, чтобы он только об этом и мог думать. Оставить ему какие-то зацепки и пустить по твоему следу. А пока он будет гоняться за тобой пару суток, Хёнджин сможет скрыться. — Скрыться для чего? Чтобы как я несколько лет быть в бегах? Или вы думаете, что Ким не заметит пропажи главаря клана? — Джисон держится, чтобы не закатить глаза. Юна замолкает, понимая, что это действительно звучит глупо. Убегать Хёнджину нет никакого смысла, это не избавит его от бремени, а лишь добавит проблему с преследованием. — Может сделать так, чтобы Донхёк сместил Хёнджина и стал управлять обоими кланами? Если Сынмин больше никому не верит, ему нет смысла держать Хёнджина при себе, — произносит Феликс. Джисон качает головой. — Хёнджин способен работать и слишком много знает, чтобы просто так его отпустить. В особенности, если Ким не уверен, что Хёнджин не пойдет против него в конечном итоге. Это бессмысленно. Да и удастся ли уговорить на это Донхёка, мы не знаем. Нужно что-то серьёзное и продуманное, а не подобный бред. — Слушай, умник, если что-то не нравится, предлагай сам, — прыскает Юна. Да уж, команда из них такая себе. Неудивительно, это люди, между которыми долгое время был разлад, они не умеют работать слаженно. Хёнджин и Джисон уж тем более. И ещё большая проблема в том, что на Хёнджине и Джисоне как раз и держится всё остальное. Так что, пока они не решат все неурядицы между собой, ничего хорошего из этого плана не выйдет. Кафе-бар погружается в гнетущую тишину. Это момент, когда все осознают, что они зашли в тупик. Сколько бы ни было в них запала, без детального плана всё это не имеет смысла. Они могут проколоться, и вся их попытка побега превратится в декабристское восстание. Джисон прав: если они хотят действовать, нужно продумать всё до мелочей. Резко раздаётся звонок телефона. Рюджин едва не подскакивает на месте, Юна замирает со стаканом у губ. Феликс вперивает взгляд в жужжащий на столе телефон Джисона. На экране высвечивается короткое «Крис». Парень смахивает значок вправо и прикладывает динамик к уху. — Алло? — Привет, вы ещё в Бездне? — голос у Чана несколько взволнованный, так что даже Джисон машинально выпрямляется. Все взгляды уставлены на него в ожидании новостей. — Да. — Сколько вас? — Все, кто нужен. А что? — Хан настораживается. Между бровей залегает складка. — Поставь на громкую, — Джисон включает громкую связь и кладёт телефон на барную стойку. Нога начинает нервно ходить ходуном по перекладине стула. — Меня слышно? — Да, Чан, говори, — отзывается Феликс. — Я закончил с мотоциклом. В целом, здесь местами нет некоторых гаек, но они могли отвалиться при перевозке, байк покорёженный, — на фоне слышится шарканье ботинок по гаражу и эхо Чанова голоса. — Но интересно не это. Я полез внутрь. Хочу сказать, что байк зря не отправили на экспертизу. — Что? Почему? — Джисон хмурится, напрягаясь всем телом. Хёнджин стоит, вовсе задержав дыхание. — Провода тормозной системы перерезаны. — А… они не могли порваться при падении? — осторожно спрашивает Йеджи. Хёнджин, стоящий рядом с Феликсом, кажется, больше ничего не слышит. Его мир останавливается, а в голове крутится только «провода перерезаны». — Чисто теоретически, могли бы, но края слишком ровные. Если бы они оторвались, то это произошло бы с одного из концов, но никак не посередине. В общем, думаю, кто-то это подстроил. Когда Ёнджун заходил в поворот, он может и хотел притормозить, но не смог, — Чан вздыхает на том конце. Джисон не знает, что сказать. С одной стороны, ему хочется сказать спасибо вселенной за то, что смерть Ёнджуна действительно не его вина, ведь он знал, что просто не мог столкнуть его с трассы. Но с другой, назревает вопрос, кому нужно подстраивать смерть молодого парня. У Ёнджуна в клане не было врагов. — Как думаете, кто это мог сделать? Все тут же смотрят на Джисона. — Да блять, это был не я! — возмущённо восклицает он. — Кто был с вами ещё в тот день? — строго спрашивает Феликс. Хёнджин стоит точно в ступоре, отделённый от реальности. — Никого. Мы были вдвоём. — Но кто-то должен был это сделать, провода сами не режутся. К тому же, если этот человек хотел убить именно Ёнджуна, он должен был знать, какой у него байк, — слышится голос Чана из динамика. — Должен был знать… — Хан бубнит себе под нос, лихорадочно копаясь в памяти. И вдруг выуживает кое-что. Он едва ли не кричит «эврика!», когда вспоминает, как они сидели с Ёнджуном в Бездне перед заездом. — Вспомнил. Перед тем, как мы поехали, к нам подошёл мужчина и спросил, не наш ли Кавасаки стоит на парковке. Он тоже был из клана, один из старожил, но сейчас, по-моему, уже не работает. — Как он выглядел? — не унимается Бан. — Эм… довольно взрослый, может лет пятьдесят, с бородой, на голове красная выцветшая бандана. О, а ещё тату букв на пальцах, расплывшиеся. — Я прислал фото, посмотри, — просит Чан, и Джисон заходит в чат. — Тот, что справа, — перед ним старая фотография, на которой запечатлены пятеро людей. Правее всего стоит тот самый мужчина, про которого только что говорил Джисон. — Да, это он, — кивает Хан, и теперь все в помещении задерживают дыхание. — Это Большой Бо. Он получил ранение на одной из поставок, и Ким разрешил ему условно «выйти на пенсию». Но он был верен Киму, насколько я помню. Так что вполне мог это сделать, — Чан не успевает договорить, как Хёнджин срывается с места. Размашистыми шагами он направляется к выходу. Его кроет осознанием, что все его представления о смерти Ёнджуна, скорее всего, были ложью. Он так долго перекладывал ответственность на Джисона, так долго винил его, что теперь внутри случается ураган, вызванный диссонансом. А что, если виноват на самом деле не Джисон? Что, если вина полностью лежит на самом Хёнджине? Он выбегает на улицу и дышит глубоко, чтобы успокоить бешеное сердце. В голове каша из мыслей, но ни одна из них не даёт покоя. Виноват ли в этом всём Сынмин? За что Большой Бо так поступил с невинным ребёнком? Была ли в этом какая-то месть? Имеет ли смерть Ёнджуна вообще какой-то смысл? У Хёнджина кружится голова. Он опирается спиной о стену здания, достаёт из кармана пачку сигарет. Суёт одну меж губ, чиркает колёсиком зажигалки, поджигает. Вдыхает дым, давящий на горло, затем через нос, в затяг, в лёгкие. Выдыхает. Становится немного легче. Он закрывает глаза и поднимает голову к небу. Ну почему всё так? Почему? Он стоит так, выкуривая сигарету наполовину, пока рядом не слышится скрип двери. Хёнджин резко открывает глаза и смотрит через плечо. Джисон аккуратно отпускает ручку двери, суёт пальцы в карманы чёрных джинсов и подходит ближе. Они проводят в тишине какое-то время. Хан замечает, как дрожат Хёнджиновы пальцы, как размазаны синяки у него под глазами от плохого сна, как бледна его кожа. Ничего не хочется говорить, они будто всё понимают без слов. — Ты думаешь о том же, о чём и я? — спрашивает вдруг Джисон, ловя носом сигаретный дым. Хёнджин делает ещё одну, последнюю затяжку, выдыхает, кидает сигарету на асфальт и приминает ботинком. А после говорит: — Убьём сукиного сына.