Иниян

Когда мы спокойны и терпеливы, нам также необходимо быть открытыми. Нам необходимо освободиться от всего маловажного шума, чтобы мы могли заметить то, что действительно важно.

Ему слышится звук двигателя. Темнота пожирает сознание. Глаза то открываются, то закрываются под тяжестью страха. Мир трясётся, качается из стороны в сторону. Где-то вдалеке, кажется, шумит толпа. Фара мотоцикла странно слепит глаза, отражаясь от земли. Воздух скользит по путям в лёгкие. Руки теряют управление. Мотоцикл заносит на трассе. Он слетает с обочины, прорывает землю, вырывает с корнем траву. Мир переворачивается сотню раз, темнота сменяется светом, а свет — темнотой. Он не чувствует собственного тела, которое моментально отделяется от мотоцикла, ломается в нескольких местах, а затем переваливается на спину, лицом к небу. Боль пронзает его полностью, как раскалённый штык. Она идёт от головы по позвоночнику, расходится по сплетениям до кончиков пальцев. Жжёт, точно пламя, истребляя всё живое в этом теле. Джисон смотрит в чёрное небо, усыпанное белыми брызгами. Его голова туманна, тело неподвижно и точно находится в агонии, которая с каждым разом всё ближе подталкивает его к черте жизни. Джисон чувствует, как рецепторы медленно ослабевают, как поднимается порог чувствительности, лишь бы уберечь тело, спасти его от самого себя. Он открывает глаза, превозмогая боль, и смотрит на небо. Впервые за долгое время он видит перед собой чистый чёрный купол, на котором россыпью мерцают звёзды. До них миллионы и миллиарды световых лет, их никогда не получится коснуться и увидеть вблизи, но издалека они такие прекрасные, думает Джисон. Он понимает, что сердце его начинает замедляться. По ощущениям, ребро проткнуло лёгкое, и совсем скоро он начнёт захлёбываться собственной кровью, поэтому пытается запомнить каждую деталь этого драгоценного явления. Звёздное небо прекрасно. Джисону кажется, что в звёздах скрываются тысячи и тысячи других миров. И в каком-то из них он даже счастлив, наверное. В каком-то из них он не сбегал из клана, в каком-то — изначально туда не попадал. Где-то они с Минхо никогда не познакомились, а где-то у них всё-таки есть это пресловутое «навсегда». Но ведь это уже не важно. Джисон здесь, в этой галактике, на этой планете, лежит под небом, осмысляя последние минуты своего существования. Ничего уже не изменить, думает он. Прости меня, думает он. Глаза наполняются солью. Небо размывается и звёзды начинают мерцать сильнее. Хан чувствует, как боль постепенно начинает затихать, а во рту появляется металлический привкус крови. Больше ему никогда не будет страшно. Больше ему никогда не будет больно. И Минхо никогда не будет больно. Тоже. Глаза резко распахиваются. Парень едва не подлетает с постели, тяжело дыша. Рука на его животе отдаётся приятной тяжестью. Он хлопает глазами, осматриваясь по сторонам. Никакой трассы, никакой аварии, никакого неба. Над головой потолок Чановой комнаты, под спиной мягкий диван и простынь, рядом стул со стаканом воды и обезболивающим, а под боком ворочается Минхо, не прекращающий всю ночь осторожно обнимать Джисона. Последний успокаивает дыхание, ложится на спину поудобнее и смотрит в потолок. Он не умер. Это всего лишь сон. Всего лишь сон. — Ты чего? — бурчит Минхо, сонно приподнимая голову. Они ещё не проснулись, несмотря на солнце, проникающее сквозь шторы. — Кошмар приснился, — выдыхает Джисон и прикрывает глаза. Минхо потирает свои тыльной стороной ладони, приподнимается на локте и уже более здраво говорит: — Тогда лучше не думай о нём, — поджимает губы. — Это был всего лишь сон. Сейчас ведь всё хорошо, верно? — Хан в ответ кивает. — Ну вот и прекрасно, — Ли улыбается и тянется пальцами к чужому лбу. Он аккуратно причёсывает растрепавшиеся чёрные волосы, ведёт кончиками пальцев по коже, засматривается на матовую текстуру. У Джисона всё ещё синяки под глазами от слабости и недосыпа, бледнота на лице, которая постепенно начинает сходить, и боли в теле, от которых получается избавиться только таблетками. Минхо провёл у Чана последние три дня и всё это время он не отходил от Джисона ни на шаг. Правда, они очень редко в принципе выбирались из кровати, ибо Хану ещё тяжело передвигаться из-за болей в спине, но Минхо всё это время старался быть рядом и снабжать едой, которую усердно готовил Чан, их обоих. Джисон засматривается. Минхо, лежащий рядом и аккуратно поглаживающий его по волосам выглядит настолько спокойным и при этом уязвимым, что у парня щемит в груди. Джисон, если честно, не понимает, почему Минхо всё ещё здесь. Почему простил, остался; почему ухаживает и беспокоится, несмотря на всё, что Хан сделал и сколько боли ему причинил за это время. Ему хочется просить прощения бесконечно, хочется прижаться к Минхо, вдохнуть его запах, чтобы тот застрял в лёгких, и разрыдаться где-то у него на груди. Но он не успевает даже слова произнести. Раздаётся стук в дверь, а затем голос Чана: — Уже проснулись, голубки? — Заходи, — кричит в ответ Джисон, а затем дверь открывается. Правда, помимо Чана они видят ещё и Рюджин, стоящую на пороге с массивным медицинским чемоданчиком. Бан остаётся стоять в проходе и опирается на дверной косяк. — Рю пришла, чтобы перевязку сделать, — поясняет мужчина, пока Шин проходит в комнату. — Привет, вы как тут? — спрашивает девушка. Она садится на корточки возле дивана и открывает чемоданчик. Лицо серьёзное, сосредоточенный взгляд, точно она прокручивает в голове всё, что собирается сделать. — Получше, чем было, явно, — Джисон осторожно садится и свешивает ноги к полу. Минхо в свою очередь продолжает лежать на подушке и заинтересованно рассматривать чужую спину, к которой так и хочется прикоснуться. Из-под бандажа выглядывает татуировка рыбок кои, а на правом плече Минхо читает тонкую надпись «Burn until the world makes you fade away». И ещё, что Минхо замечает впервые, так это одно слово, выбитое на сгибе локтя: «Обнуляй» — Ну хорошо, хоть так. Я сменю тебе эластичные бинты и чуть ослаблю бандаж. Жалко, у нас нет рентгена, конечно, но, по ощущениям, у тебя всё хорошо срастается, без осложнений. Головные боли есть? Тошнота? — Рюджин моментально переключается с той девушки, которую они все знают, на врача. Минхо впервые замечает за ней такое. — Тошноты нет. Голова болит время от времени, в особенности, когда двигаюсь, — отвечает Джисон, пока девушка берётся за перевязку. Видно, что дело не из лёгких, да и Джисону доставляет много дискомфорта, но никто этого не озвучивает. Минхо вовсе ничего не говорит, а только наблюдает за кропотливой работой. — Хорошо. Я принесла тебе ещё анальгетиков, свет включать по минимуму, только по необходимости, шторы лучше держать задёрнутыми. Тебе нужен покой и темнота, желательно. Ходить постарайся как можно меньше, это будет полезно и при сотрясении, и при переломе, — девушка чуть ослабляет бандаж, убирает использованные эластичные бинты в чемодан. Затем она переводит взгляд на Минхо и произносит: — И никакого секса. Ли, которого застали врасплох, немного румянится в щеках, пока Джисон только посмеивается и кивает, приговаривая «Так точно, капитан». Она заканчивает с перевязкой, проверяет глубокие порезы и ссадины, которые уже покрылись корочками, чтобы те вдруг не загноились, оставляет анальгетики на стуле рядом с водой. А затем собирает чемоданчик обратно. Джисон тем временем остаётся неподвижно сидеть на диване и наблюдать. Рюджин зачёсывает за ухо волосы, защёлкивает замки и поднимается на ноги. — Спасибо тебе, — Хан поджимает губы. Девушка отмахивается: — Не за что. В конце концов, это мой долг. Если бы не наш план, ты бы не пострадал, — она виновато опускает голову. Конечно, Джисон знал, на что шёл, но это не отменяет того факта, что ему, по итогу, досталось больше всех них вместе взятых. Благо, они выиграли время. У них есть возможность проработать план по свержению Кима до самых мельчайших деталей, пока сам Сынмин будет сходить с ума и выяснять, умер всё-таки Хан Джисон или нет. Они ведь знают: Сынмин не дурак. Его так просто не провести. Но сколько времени он потратит на то, чтобы убедиться в смерти Джисона. Сколько сил на это будет направлено? Он ведь попросту одержим Ханом, чтобы закрыть на это глаза и заниматься чем-то другим. Парень ложится обратно на подушку, Чан в этот момент наконец отлипает от дверного косяка и шлёпает голыми ступнями на кухню. Рюджин идёт следом за ним, при этом о чём-то переговариваясь. Минхо приподнимается на локте, когда в комнате становится тихо, и смотрит на Джисона. Тот лежит, уставившись в дверной проём и думает о чём-то своём. Минхо переводит взгляд на бандаж, который фиксирует сломанную ключицу, осторожно скользит глазами по краснеющим ссадинам на руках, по содранным ладоням и сбитым костяшкам. И почему-то сейчас Джисон оказывается совсем не похож на того парня, который катал его на мотоциклах, сексуально вёл машину или спасал Минхо от бандитов. Сейчас Джисон крошечный домашний зверёк, которого хочется бесконечно защищать, положив в кармашек под сердцем. Разумеется, он не теряет своего строгого холодноватого вида, не превращается в маленькую милашку, но тем не менее, Минхо ощущает острую потребность Джисона защищать. Ведь куда Джисону сейчас без него. В одиночку он точно не справится. А у Минхо достаточно сил, чтобы быть рядом и помогать. И сердце его, очевидно, хочет того же, ведь бьётся быстрее обычного. Минхо наконец может показать Джисону всю свою заботу, все свои чувства. А тот даже не посмеет сопротивляться. — Умыться нужно пойти, — говорит вдруг Хан. Минхо выныривает из своих мыслей и глядит в глаза. — А, да. Идём, — он поднимается с дивана вслед за парнем. Джисон передвигается медленнее обычного, наверняка каждое движение неприятно отдаётся у него в спине, поэтому Минхо осторожно подхватывает его под здоровую руку и доводит до ванной комнаты. — Я не инвалид, со мной не обязательно возиться, — напоминает Хан, в то время как Минхо уже берёт зубную щётку, лежащую отдельно в сторонке, мочит её и намазывает зубную пасту. — Знаю. Просто хочу о тебе позаботиться, — он легонько улыбается и вручает парню щётку. Тот ничего не говорит, лишь берёт её здоровой рукой и начинает чистить зубы. Минхо в это время присаживается на край ванны и неотрывно наблюдает за парнем. Джисон довольно медлительный и осторожный. Видно, что ему довольно тяжело даются даже самые простые действия, хотя прошло уже больше недели с аварии. Минхо невольно задумывается, сколько времени ему понадобится для полной реабилитации… Где-то в груди моментально холоднеет. Минхо до сих пор помнит, как парень рассказывал про тот ужас, через который ему пришлось пройти в банде, но даже когда он ушёл, легче не стало. Джисон будто всё это время находился в горящем аду, из которого никак не мог выбраться, а эта авария стала лишь кульминацией боли, через которую ему пришлось пройти. Ужасно. Хочется, конечно, думать лишь о том, что в будущем будет проще. Что дальше станет лучше. Но ведь Ким Сынмин не остановится на этом. Их план не доведён до конца, не закончен, они лишь выигрывают время. А значит и страданиям ещё не пришёл конец. Минхо понятия не имеет, какой силой духа нужно обладать, чтобы пережить весь этот ужас. Он в очередной раз убеждается, какой Джисон на самом деле сильный, раз идёт через всё это не останавливаясь. Он готов пойти на всё, чтобы защитить близких ему людей. А Минхо в свою очередь готов всегда быть рядом, чтобы Джисону было на кого опереться. И он будет. Он обещает, что будет. Джисон споласкивает рот и вытирается полотенцем. У порога слышатся шорохи и копошение. Он выходит проверить, что происходит, пока Минхо принимается умываться. Парень видит Чана у порога квартиры, шнурующего кроссовки. Рюджин стоит рядом, уже готовая к выходу, и держит в одной руке медицинский чемоданчик. — Ты куда? — спрашивает Джисон у друга. Тот выпрямляется и поворачивается к нему. — На работу. Я и так, пока возился с тобой, кучу смен пропустил, — Чан прав. Он часто оставался дома, чтобы присматривать за Джисоном. Иногда его сменяли Феликс с Хёнджином или Рюджин, которая приезжала на ночь, но не более. Всё остальное время Ханом занимался Чан. А для человека, который даже за домашними животными не очень-то ухаживает, это довольно тяжёлая работа. Поэтому теперь, когда о Джисоне сможет позаботиться кто-то ещё, Чан наконец выбирает копаться в машинах, а не сидеть дома. Джисон осторожно подходит к нему. Минхо в это время выходит из ванной комнаты, выключает свет и прислоняется плечом к стене, наблюдая за тем, как Чан продолжает собираться. — Ничего не забыл? Может перекусить возьмёшь? — наиграно озабочено спрашивает Джисон. Чан отмахивается. — Ты в жёнушку решил поиграть? В постель иди ложись, тебе же сказали меньше двигаться, — бурчит он, перекидывая через плечо спортивную сумку. Минхо посмеивается, наблюдая за ними, а затем чувствует вибрацию телефона в кармане домашних штанов. — Дверь закрой только. — Алло? — он берёт трубку и шмыгает в комнату, в которой они с Ханом провели последние несколько дней. — Привет, ты ещё домой не собираешься? — слышится из динамика голос Чанбина. Минхо, который последние дни только и делал, что думал о Джисоне, совсем позабыл, что живёт с другом. — Я просто думаю, нам ужин на двоих готовить или нет. — Эм… нет, думаю, пока не собираюсь, — Минхо прикусывает нижнюю губу. Из прихожей слышатся чужие голоса, сливающиеся в один непонятный шум. — Ты решил там прописаться что ли? — посмеивается Чанбин. Слышно, как на фоне что-то жарится. Ли бездумно ведёт пальцем по стене. — Нет, просто Джисону сейчас нужен уход, — он поворачивается спиной к дверному проходу. Хлопает входная дверь, но парень этого не слышит. Так же, как не замечает чужого присутствия в комнате. Джисон тихо заходит внутрь и приближается к парню со спины. — Я хочу быть рядом, чтобы позаботиться о нём. — Понятно, решил стать сиделкой. Спешу напомнить, что ты учился на рекламе, а не на лечебном факультете, чтобы в санитары идти, — бурчит Чанбин, как недовольная жена. Минхо закатывает глаза и устало вздыхает. Интересно, поймёт ли его друг когда-нибудь? Джисон стоит у него за спиной неподвижно и подслушивает. — Чего ты так с ним возишься? — Потому что он важен для меня, Чанбин. Я не могу взять и оставить его в таком состоянии, — Минхо проводит по волосам. Сложно объяснять свои чувства другому человеку, когда тот никогда подобного не испытывал. — Просто… он ведь моё море. А я его море. — Очень романтично, но ничего не понятно. Короче, ты остаёшься там? — Да, — коротко отвечает Минхо и чувствует, как чужая рука осторожно обвивает его талию. Он поворачивается и видит улыбающегося Джисона. Лицо его такое довольное, несмотря на все полученные раны, что у Минхо в груди моментально теплеет. Хан прижимает его к себе поближе и осторожно утыкается улыбкой куда-то в шею. Тот посмеивается глупо и запускает пальцы в Джисоновы волосы. А затем чувствует трепетные поцелуи-бабочки у себя под линией челюсти. — Ну что ты делаешь? Джисон, — умилительно бурчит он, стараясь увернуться от щекочущих поцелуев. — Ладно, я понял, отключаюсь, — слышится голос Чанбина из трубки. Будь он здесь, наверняка бы закатил глаза. Но его здесь нет. Чан и Рюджин ушли, и Минхо с Джисоном остались в полном одиночестве, наконец предоставленные лишь друг другу. Ли кидает телефон на разобранный диван, обхватывает руками шею парня и аккуратно обнимает. Джисон продолжает невесомо дышать в шею, где-то в районе сонной артерии, и мерно покачиваться из стороны в сторону. Успокаивает. Минхо чувствует, как рядом с Джисоном ему становится легче. Будто парень передаёт ему частичку своего извечного спокойствия и рациональности, данной ему при рождении. В Джисоне идеально всё. От пальцев рук до глазной радужки. И Минхо искренне не понимает, как поначалу мог быть так слеп к нему. Неужели он сразу не заметил, какой Джисон замечательный и как сильно его нужно беречь, ведь такие люди на планете — вымирающий вид. И никакой он вовсе не устрашающий байкер, продающий наркотики, а всего лишь большой добродушный кот, которого лучше не злить для своего же здоровья. И Минхо это нравится. Ему нравится, что рядом с ним Джисон показывает ту сторону, которую не могут увидеть остальные. Он чувствует себя особенным. Будто только для него открывается вся красота внутреннего мира этого загадочного парня, будто он получает то, чем и не надеялся когда-либо обладать. — Спасибо, — бурчит Джисон ему в шею. — М? — Минхо выныривает из своих мыслей и чуть отдаляется. — За что? — За то, что ты всё ещё рядом. Несмотря на всё дерьмо, которое я успел натворить; несмотря на всю боль, что я тебе причинил, ты остаёшься со мной. Спасибо, — Хан стреляет глазами по его озадаченному лицу. Минхо чуть приоткрывает губы, не зная, что сказать. Конечно он простил Джисона. Простил сразу же, как увидел его живым. Ведь это значит, что всё остальное больше не важно. Он может быть рядом с Джисоном, а это всё, что сейчас нужно его израненному сердцу. Видеть его живым, чувствовать его тепло, слышать его дыхание. Порой мы прощаем близких, даже не задумываясь над тем, сколько боли они нам причинили. Мы свыкаемся, сживаемся со своими чувствами, пытаемся их усмирить и мыслить здраво. Но маятник рациональности обязательно качнётся в сторону, как только первая слеза скатится к подбородку. Мы будем лишь чувствовать. И чувствовать так много, что едва сможем в этом разобраться. Но сколько бы боли ни причинил нам человек, сколько бы слёз мы по нему ни пролили, если это любовь, значит всё простится. Это не хорошо и не плохо. Это жизнь. Обычный человеческий фактор. Свойство психики. Работа нейромедиаторов и гормонов. Это просто. Если ты хочешь, чтобы человек остался рядом — ты его простишь. Возможно, никогда не забудешь, — а Минхо вряд ли всё забудет, — но простишь. Ли не успевает ничего сказать. Джисон целует его в губы, притягивая одной рукой за поясницу. Минхо не сопротивляется. Лишь закрывает глаза и отдаётся в чужие владения целиком. И совсем ни о чём не жалеет.

///

Мир — вакуум. В просторной столовой слишком спёртый воздух, несмотря на открытое окно. Дышать тяжело. Глаза красные — он не может уснуть уже четвёртую ночь подряд. Всё ворочается в постели, просыпается от кошмаров, выхватывая пистолет из-под подушки, как ненормальный. Сон — потеря времени. Чертоги разума — неисследованные коридоры. Каждый раз, уходя в себя, он видит нечто желанное, но не осуществимое более. Он не мог умереть. Или мог. Скорая, чёрный мешок, констатация смерти. Слишком реалистично. Слишком правдоподобно. Это не может быть правдой. Сынмин сидит посреди пустого стола. Есть не хочется. Перед ним лишь стакан с водой и родной пистолет. Руки сложены в замок и подпирают подбородок. Зуд в голове не даёт покоя, аспирин не помогает. Четвёртая ночь без сна не ощущается на веках даже толикой тяжести. В голове сетка из красных ниток, теории заговора, все возможные и невозможные ходы. Ему нужен Хан Джисон. Хан Джисон не мог умереть сам по себе. Его смерть предначертана — она должна была произойти от руки Сынмина и никак более. Справа слышится тихий мужской смех. Ким резко поворачивает голову. Никого нет. Он щурится, смотрит на открытое окно. Смех снова разносится, на этот раз слева. Сынмин крутит головой, но никого не замечает. Глаза бегают по комнате почти бешено. Он даже заглядывает под стол, но и там ничего не обнаруживает. Затем поднимается, садится ровно и пару секунд гипнотизирует стакан с водой, тяжело дыша. В арочном проходе в столовую вдруг появляется фигура телохранителя. Сынмин поднимает на него глаза и выгибает бровь в вопросе. — Ничего не нашли, — говорит мужчина. Сынмин сжимает зубы. Он мечется от того, что верит в смерть Хана, до того, что считает это полным бредом, последнюю неделю. — В городском морге говорят, что запись не ведётся, пока кто-то из родственников не опознает тело. Так что мы не смогли узнать, у них Хан или нет. Сынмин громко стукает по столу ладонью. У мужчины заметно напрягаются мышцы лица. Босс всю неделю выглядит ужасно раздражённым и недовольным, срывается из-за каждой мелочи, бросается предметами, да и вообще будто с ума сходит. Он то и дело даёт своим подчинённым различные глупые задания, например, съездить на место аварии и проверить, есть ли там кровь или обзвонить морги и больницы, чтобы узнать, не поступал ли к ним человек по имени Хан Джисон. Но, что бы он ни пытался узнать, всё было безуспешно. Сынмин не сдвинулся с мёртвой точки. Он до сих пор не знает, жив Хан Джисон или мёртв. Юри бы не стал врать, думает он. Этот позорный щенок готов даже задницу своему Господину вылизывать, лишь бы его заметили и похвалили. А у Хёнджина попросту не хватит силы воли, чтобы пойти против Сынмина. Ким позаботился о том, чтобы у Хёнджина ничего не осталось, чтобы он жил этим кланом, принимая его за семью, чтобы боялся его потерять, а значит, чтобы никогда не посмел из него уйти. В таком случае, что же делать? Как узнать ответ на незаданный вопрос? — Значит узнайте, можно ли проникнуть в морг. Я вам за что плачу, чтобы вы хуи пинали? — рявкает недовольный Ким. — Но… Господин, это… — начинает мужчина. Откуда-то справа вновь раздаётся мужской смех. Сынмин знает его. Это смеётся Хан Джисон. Пришёл из того мира, чтобы позлорадствовать, непременно. Ким резко поднимается из-за стола. У него сдают нервы. Он хватает стакан с водой и запускает туда, откуда был слышен смех. Стакан с грохотом ударяется об пол и разбивается на миллион осколков. — … невозможно. — Что ты сказал? — с бешеными глазами Сынмин поворачивается к телохранителю. Тот сглатывает с постным лицом и отвечает: — Ничего. — Тогда за работу. Я найду этого ублюдка, — челюсти напрягаются. — Если понадобится — из-под земли достану. Мужчина удаляется, и Сынмин вновь остаётся один. Кажется, совсем скоро у него начнёт дёргаться глаз. Или оба. Хан Джисон непременно доведёт его до белого каления. Но Сынмин сделает всё, чтобы добраться до правды или прикончить этого подлеца второй раз. Руки чешутся. Необходимо что-то сделать. Мысли смешиваются в кучу. Кружатся непрекращающимся хороводом, создают вихрь. Смерть. Жизнь. Хан Джисон. Хан Джисон. Хан Джисон. Хан Джисон. Это имя выковано на обратной стороне Сынминовых век. Он не может спать, потому что видит, как воплощает в жизнь то, что воплотить не удастся. Его душа дробится на части, и каждая эта часть неистово кричит о чём-то своём, создавая внутри дичайший диссонанс. Он медленно (или быстро) сходит с ума. Снова слышится смех. Мужчина закрывает уши руками и прижимает с такой силой, что, кажется, сейчас раздавит собственную черепную коробку. А смех всё звучит и звучит точно внутри головы, и от него никак не избавиться, никак не заглушить. — Заткнись! Заткнись, сука, — кричит Ким. Его голос, находящийся на грани срыва, отскакивает от стен столовой. Он распахивает глаза и диким зверем осматривается по сторонам. И вдруг в тёмном углу комнаты замечает чужой силуэт. Это он. Точно он. Кто же ещё это может быть? Он пришёл убить меня. Но я буду первым. Сынмин хватает со стола пистолет и, не раздумывая, трижды стреляет по тёмному силуэту. Вот только когда останавливается и промаргивается, видит три дыры в стене, оставшиеся от пуль. Выстрелы заглушили смех. Наконец-то. Мужчина выуживает телефон из кармана и подрагивающими пальцами набирает нужный номер. Потирает красные глаза тыльной стороной ладони, в которой всё ещё держит пистолет. Пара ужасно долгих гудков едва ли не доводит его до белого каления перед тем, как с той стороны наконец берут трубку. — Хван, — выдыхает Ким в динамик. — Да, Господин, — отвечает тот. Сынмин подходит к открытому окну и смотрит вдаль, точно задумывается о чём-то глубоком. А в голове на повторе «смерть, жизнь, Хан Джисон». И ничего более. — Собери клан. Проверьте все места, в которых когда-либо появлялся Хан. — Господин… он разбился во время гонки, вы ведь сами видели, как тело погружают в машину Скорой помощи, — спокойно произносит Хёнджин, прижимая телефон к уху. — Мне плевать! — рявкает Сынмин. — Я сказал выполнять. Ты меня понял? Хёнджин тянет воздух через нос, стараясь сохранять нейтральный тон. Прикрывает глаза, опускает подбородок и говорит: — Понял. Всё проверим. — Так бы сразу. Отчитаешься, когда закончите, — голос у Кима весьма нервный, речь не особо внятная, точно он находится на грани нервного срыва. Хёнджин едва ли сдерживается, чтобы не усмехнуться. — Непременно. После этого Сынмин сам сбрасывает звонок. Хёнджин ещё недолго смотрит на мигающий экран вызова, а затем гасит его и убирает телефон обратно в карман кожаной куртки. Он стоит под навесом на крыльце старого полузаброшенного магазина с перекошенной выцветшей вывеской. Тяжёлые капли холодного дождя барабанят по пластиковой крыше и тонкими струйками стекают на асфальт. В лужах отражается редкий свет рядом стоящих домов и тусклых фонарей. Дымчато-фиолетовое небо затянуто тучами. Хёнджин проводит рукой по чуть отсыревшим коротким светлым волосам и всматривается вдаль. Внутри всё скручивается от напряжения. Хван не предполагает, чего можно ждать от сегодняшней встречи. Он даже не знает, состоится ли эта встреча в итоге, и надеется лишь на капельку почти исчерпавшей себя удачи. Ему, конечно, хочется верить в лучшее. От тревоги, пускающей корни по венам, хочется закурить. Хёнджин суёт руку в карман куртки, но пачки там не оказывается. Он обессилено выдыхает и роняет голову на руки. Нужно успокоиться. Через пару долгих минут рядом слышится рёв мотоцикла. Чёрный классический байк притормаживает около магазинчика. Дождь барабанит по шлему, кожаная куртка блестит, усеянная дождевыми каплями. Когда мужчина снимает шлем, из-под него показывается короткостриженная макушка. Из отверстий перчаток выглядывают пальцы в татуировках, тяжёлый тёмный взгляд скользит по стройной фигуре Хёнджина. — Ты хотел меня видеть, — говорит Донхёк, оставляя шлем на сидении мотоцикла и поднимаясь на крыльцо под навес. На коротких волосах блестят капельки дождя, скуластое лицо выглядит непринуждённо, но доверия не вызывает. Хёнджин не так уж часто контактировал с Донхёком за всё время совместной работы. По большей части они старались не пересекаться друг с другом и контролировали ребят в своих кланах, чтобы те не вступали в стычки. Междоусобицы никому не хотелось. — Хотел, — флегматично отвечает Хёнджин. Будто не ему больше всех нужна эта встреча. Донхёк суёт руку в карман и выуживает оттуда пачку сигарет. — Можно? — тут же, не раздумывая, спрашивает Хван. Мужчина сначала сверяет его недоверчивым взглядом, а затем протягивает открытую пачку сигарет. Хёнджин выуживает оттуда одну и позволяет Донхёку поджечь. Кто бы мог подумать, что однажды они будут стоять вот так, бок о бок, и курить в тишине, слушая лишь шелест дождя. — Итак, что за повод? — начинает Донхёк, когда сигарета дотлевает до половины. Хёнджин затягивается, пускает дым в лёгкие и выдыхает. Он прокручивает в голове события того злосчастного вечера. Вспоминает напуганный взгляд Ники, резкие вспышки кадров, адреналин, затмевающий разум, и свист пуль. Всё одновременно ужасно яркое и туманное. Хёнджин не знает, как лучше подступиться. — Тогда, во время поставки… когда заявился мой младший брат, и Ким приказал открыть по нему огонь, — Хван поворачивается к Донхёку. Тот смотрит прямо, головы не поворачивает. — Йеджи сказала, что это ты вывел Ники из здания. Ты укрыл его от пуль. Это правда? Донхёк пожимает плечами. — Даже если это правда, что с того? — он поворачивается на Хёнджина. Тот смотрит на него неверящими глазами. — То есть, это был ты? — настаивает на своём парень. — Я, — Донхёк кивает. Он выглядит так, будто совершенно своим поступком не гордится. Будто это нарушает его моральный кодекс или что похуже. Хёнджин же наоборот — находится в полнейшем шоке. Зачем главе другого клана спасать его брата? Какая от этого выгода? — Я был в бронежилете. Плюс, знал, что мои ребята не станут целиться в меня. — И… что ты хочешь за это? — осторожно спрашивает Хван. Донхёк усмехается. — Ничего мне не нужно, — простодушно отвечает он. Это только сильнее вводит парня в ступор. — Тогда зачем всё это? — не сдерживается Хёнджин. — Мы не друзья и не близкие люди. Почему ты помог моему брату? Донхёк молчит какое-то время. Затягивается никотином, выдыхает через нос, сводит брови к переносице, а после поднимает глаза на Хёнджина. — Потому что я знаю, как больно терять близких по собственной глупости. Твой брат слишком мал, чтобы ввязываться во всё это. Я понимал, что его там быть не должно было, — напряжённая пауза. Хёнджин задерживает дыхание. — И я видел твой обречённый взгляд. Хватило тебе одного похоронить, Хван, больше не надо. После этих слов в горле встаёт ком. Хёнджин давно не принимает жалость с чужой стороны. Ему не нужно поблажек, не нужно заботы о чувствах и прочей сопливой херни. Никто не говорит с ним о Ёнджуне и на этом спасибо. Но именно сейчас, когда он слышит это от Донхёка, сердце щемит и глаза щиплет накатившей солью. Он зажимает остаток сигареты губами и поднимает взгляд к плачущему небу. — Нет ничего важнее семьи. Ким забрал у меня мою. Так пусть хотя бы твоя останется цела. Хёнджин не знает, что говорить. Впервые он видит в Донхёке не громадную ледяную глыбу, которая готова в любой момент прострелить тебе лёгкое, а обычного человека. Человека, который так же страдал, терял, переживал всякий ужас, через который многим из них пришлось пройти. — Спасибо, — хрипло отвечает Хёнджин. Это всё, что он может сейчас сказать. — Не за что, — Им поджимает губы. — Ким совсем потерял крышу в последнее время. Раньше его действия выглядели хоть немного логичными, но сейчас… И в этот момент Хёнджин вдруг понимает — это то, что им нужно. — Да, я понимаю, о чём ты, — кивает Хван. — Он уже почти никуда не годится. В Чёрном лотосе к нему нет доверия, а всё, на чём зациклен сам Ким — поимка Хан Джисона. Это явно ни к чему хорошему не приведёт. Он забрасывает удочку и наблюдает, как Донхёк отреагирует. Тот лишь смотрит вниз, потирает ладони друг о друга и исследует языком задние зубы. — С этим всё равно ничего не сделаешь. Мы лишь его марионетки. Приходится подчиняться. Хёнджин ненадолго замолкает. Смотрит вдаль, как бы подбирая момент. Он не знает, стоит ли доверять Донхёку, стоит ли посвящать его в их план, но его личное отношение к Киму уже радует. Может, на самом деле они с ребятами не одни, кто хочет выбраться из стальных оков Господина Ким Сынмина? Может, Донхёк сможет оказать им неплохую помощь в этом деле? — А… если бы была возможность сместить Кима и вернуть кланам стабильность? Что бы ты сказал на это? Донхёк прыскает: — Это что-то из разряда фантастики. Нужно быть такими вертихвостами, чтобы обойти Сынмина. Я даже не представляю. — Ну, предположим, представился шанс. Ты бы согласился поучаствовать в такой авантюре? — не останавливается Хёнджин. Им какое-то время молчит, а затем, подумав, выдаёт без запинки: — Почему бы и нет. Терять мне всё равно нечего. Хёнджин вдруг сам не замечает, как растягивает губы в лёгкой улыбке. — В таком случае, у меня есть для тебя одно предложение… Донхёк выгибает одну бровь. Он весь во внимании.

///

Хёнджин паркуется у дома. Всю дорогу дождь продолжал лить без остановки, но это не умаляло облегчения на сердце, которое окутало его сразу же после разговора с Донхёком. Вымокший до нитки Хван вытаскивает ключ зажигания и слезает с мотоцикла. Темень давно опустилась на город, но он не жалеет о потраченном времени и о том, что сегодня ожидаемо поздно возвращается домой. Пара лестниц, лифт, ключ в дверном замке, и он переступает порог квартиры. Удивительно, но внутри царит приятный полумрак, и поначалу даже кажется, что дома никого нет. Из главной комнаты доносится мягкое мерцание огней, а в коридоре пахнет чем-то изысканным, не похожим на домашнюю или покупную еду. Хёнджин снимает с себя мокрую обувь и оставляет её у порога. Проводит рукой по влажным волосам, стряхивает капли с кожаной куртки. Когда он снимает с себя верхнюю одежду, то видит, как из-за угла в прихожую осторожно выглядывает Феликс. Он как ждущий хозяина котёнок наблюдает за тем, как Хёнджин раздевается и проходит по коридору. — Привет, — тихо произносит Хван, смотря на парня. — Я ждал тебя чуть пораньше, — признаётся Ли и окончательно выходит в коридор. Хёнджин замечает, что Феликс одет в персиковую рубашку и выглаженные брюки со стрелками. А в руке у него между пальцами висят два винных бокала. — Прости, не рассчитывал, что задержусь, — он мельком приобнимает Феликса и спрашивает: — Пахнет вкусно, ты из ресторана еду заказал? — а затем заглядывает через угол на кухню, где уже, оказывается, накрыт стол. По всей студии мерцают высокие белые свечи в незамысловатых канделябрах. Белая скатерть, красивая посуда, букет свежих цветов для композиции и бутылка дорогого вина. Хёнджин замирает, смотря на всё это, и глупо хлопает глазами. — Ого. — Да, я… решил заморочиться немного. — В честь чего? — В честь нашей годовщины. Хёнджина точно молотом по затылку ударяют. А ведь и правда. Он совсем забыл. Феликс кладёт подбородок парню на плечо и смотрит выжидающе с мягкой улыбкой. Во всём этом круговороте событий он и сам едва ли не забыл про их маленький праздник, поэтому Хёнджина нисколько не винит. — Прости, я… — начинает Хван, но его тут же останавливают. — Ничего, я всё понимаю. Просто решил, что нам даже чисто символически стоит отметить. Мы давно не проводили время вместе, — он прав, столько дней они варились во всём этом дерьме, связанном с Господином Кимом, что напрочь забыли о личной жизни. Хёнджин находился в нескончаемой тревоге, а Феликс старался быть рядом и отвлекать себя работой и чтением, чтобы окончательно не поехать кукухой. Ли уже собирается пойти к столу, чтобы поставить на него бокалы, как чувствует хватку на свободном запястье и разворачивается. — У меня нет для тебя подарка, — тихо и немного стыдливо произносит Хёнджин. Феликс склоняет голову набок. — Не переживай, у меня тоже. Сегодня мой подарок — это ты. Хван ещё раз осматривает парня с ног до головы. Тот при полном параде, тёмные волосы аккуратно зачёсаны за уши, в которых блестят серёжки, на руках пара колец, рубашка мягкими волнами струится по торсу. Хёнджин опускает взгляд на себя. На нём прямо сейчас только чёрные вымокшие джинсы и футболка с принтом группы Nirvana. Рядом с таким Феликсом он выглядит максимально непрезентабельно. — Наверное, мне стоит переодеться, — предлагает Хёнджин. Феликс скользит взглядом по его стройной фигуре. Закусывает губу, а затем усмехается в своём игриво-флегматичном тоне: — Не заморачивайся. Что бы ты ни надел, я в любом случае с тебя это сниму. Хёнджину кажется, что он давится воздухом. Ли ставит бокалы на стол и садится с одной стороны, взглядом указывая на стул напротив. Хёнджин подходит и опускается несколько неуверенно, будто вообще случайно сюда зашёл, а не домой вернулся. Они сидят по разные стороны стола, ярко контрастируя друг с другом. Феликс, точно сошедший с обложки журнала, и Хёнджин — вымокший бродячий щенок. Конечно, их это совершенно не смущает, они видели друг друга совершенно в разных состояниях, но мысль эта всё же забавляет обоих. Такие разные, но всё же об одном… — Как прошёл твой день? — спрашивает Ли и берёт в руки бутылку вина. Начинает медленно вкручивать в пробку штопор. — Давай не будем об этом. Не хочу сейчас думать ни о чём кроме тебя, — Хёнджин ставит локти на стол и подпирает руками подбородок. Феликс поджимает губы, чтобы не усмехнуться слишком довольно. Льстит. — Давай тогда хоть музыку включим. Поможет расслабиться. Хван кивает и подключает телефон к беспроводной колонке. Он находит одну из своих любимых песен в плейлисте, которая уже не первый год почему-то ассоциируется у него с Феликсом, и ставит её на повтор.

Oxygen — Jackson Wang

Приятный трепет свечей по всей квартире успокаивает. Феликс открывает бутылку вина с характерным звуком и разливает по бокалам. От еды идёт умопомрачительный запах, так что голодный Хёнджин был бы готов наброситься на всё и сразу, если бы его глаза не были прикованы к Феликсу. Парень в этом наряде походит на какого-то неземного принца. Атлас струится по телу и переливается в тёплом свете огней, а украшения дорого бликуют, создавая ощущение настоящего сияния. Хёнджин вновь задумывается, что, наверное, Феликса не заслуживает. Он до сих пор не всегда понимает, почему такой человек как Ли Феликс решил остаться с ним. После всего дерьма, что Хван принёс в его жизнь, после того, как оторвал его от семьи, не понравился отцу, нагрузил своими проблемами… Феликс всё ещё рядом. Мало того, он работает на приличной работе, занимается хобби, много читает и поддерживает Хёнджина вне зависимости от того, что он делает. Феликс понимает его и принимает таким, какой он есть. Он целует его по вечерам уже совсем сонного, обнимает ночью, если снятся ужасные кошмары, спасает от паники и тревоги. А Хёнджин что? Что такого он даёт Феликсу, чтобы тот продолжал быть рядом? — Ты чего? — спрашивает вдруг тот. Хёнджин промаргивается и приходит в себя, понимая, что всё это время пилил парня взглядом. — Ничего. Просто задумался, — отмахивается Хван и поудобнее садится на стуле. — Не грузись сегодня, — Феликс берёт бокал и мягко помешивает в нём вино. — Давай просто обо всём забудем и проведём время вместе. Только ты и я. Рядом друг с другом. — С радостью, — Хёнджин скупо улыбается и поднимает свой бокал. Они тихонько чокаются и отпивают немного. Красное приятно вяжет на языке и согревает горло. Хёнджин различает сладковатые нотки и особую терпкость алкоголя. Он знает — Феликсу такое нравится. Они ужинают в полутишине, иногда делясь друг с другом приходящими на ум, ничего не значащими мыслями. Феликс рассказывает про книгу по психологии, которую ему недавно посоветовал почитать коллега. Хёнджин кивает, думая, что однажды он тоже возьмётся за голову и начнёт читать что-то помимо сообщений в мессенджере. У них с Феликсом редко сходятся интересы. Им обоим нравятся мотоциклы и адреналин, но на этом все сходства заканчиваются. Феликсу нравится саморазвиваться и забивать голову информацией. Хёнджин от этой информации бежит, как от огня, боясь узнать о себе или мире больше, чем нужно. В его жизни хватает тревог и проблем, чтобы добавлять к этому ещё и общемировые. Еда, заказанная из их любимого (и на самом деле непомерно дорогого) ресторана оказывается ужасно вкусной. Услада для рта, если можно так сказать. В Хёнджина, правда, много не лезет. Из головы никак не идёт Феликсово кокетство и желание наконец зацеловать его нежные губы до красноты. Почему-то именно в такие моменты, когда они остаются наедине и полностью отключаются от внешнего мира, Хёнджин вспоминает, какими чувствами полнится его сердце на самом деле. Феликс перманентно занимает везде первое место. В какой-то момент — они оба не замечают, в какой именно — парни ударяются в ностальгию. Феликс вспоминает их первую встречу, первое впечатление от Хёнджина, которое уж точно не стереть из памяти, и улыбается сам себе. Хван допивает второй бокал вина одним глотком, ставит его обратно на стол и откидывается на спинку стула. — До сих пор не понимаю, почему ты тогда согласился на свидание, — говорит он. Феликс ухмыляется. — Ты мне понравился. Вот я и согласился. Повисает недолгая тишина. Алкоголь чуть туманит и расслабляет голову. Мысли лезут бесконтрольно. Хёнджин выдаёт: — Ты мог выбрать кого угодно в этом мире, но выбрал меня. И я всё ещё не понимаю, почему. Феликс поджимает губы и смотрит в глаза парню. Тот смотрит как-то побито, будто ему сейчас скажут нечто, что разобьёт сердце вдребезги. Но Феликс никогда так не поступит. Он держит сердце Хёнджина крепко и никому не отдаст. — Потому что ты — это ты. И никто другой мне не нужен. Мне с тобой хорошо, и всегда было хорошо. К тому же, никто из нас не знал, во что это выльется. А теперь посмотри, где мы, — он обводит руками их квартиру. Свечи успели сгореть на половину, запах еды начал выветриваться, алкоголь чуть ударил в голову. И правда, ведь всё это настоящее. И всё это есть у Хёнджина. Так может не стоит задаваться вопросом «за какие заслуги» и стоит просто поблагодарить? Сказать простое «спасибо» куда-то в воздух за то, чем сейчас является его жизнь. И может, тогда она станет ещё лучше. — Я благодарен этому миру за то, что у меня есть ты, — произносит Хван. — Я благодарен тебе, за то, что ты есть, — отзеркаливает Феликс. Он медленно поднимается из-за стола и подходит к Хёнджину. Тот пускает его между своих коленей и обхватывает талию руками, крепко прижимая к себе. Джинсы всё ещё сырые и неприятно липнут к коже. Ли вплетает свои пальцы в короткие волосы парня и прижимает голову к своему животу. Хёнджин точно слышит, как бьётся чужое, наполненное любовью сердце. Они стоят так недолго. Ровно до тех пор, пока Феликс не решает мягко поднять на себя лицо Хёнджина и пригнуться, чтобы коснуться своими губами чужих. Тот перекладывает одну руку на худую шею парня и притягивает ближе. Хёнджин целуется напористо, как зверь, скучающий по своему хозяину. Он поднимается на ноги, оставляя одну руку у Ли на талии, а другой переходит на затылок, чтобы углубить поцелуй и потеряться в этих ощущениях навсегда. Феликс приоткрывает губы, позволяя Хвану прикусить нижнюю и только сильнее разогнать кровь в венах. Они действительно соскучились друг по другу невыносимо. Наверное, поэтому теперь, когда они наконец могут придаться ласкам друг с другом, ничего больше не имеет значения. Феликс в долгах не остаётся: прикусывает верхнюю губу Хёнджина и проходится по ней языком. Тот усмехается в поцелуй и одной рукой выправляет рубашку из брюк. Лезет ладонью под ткань, трогает тёплую кожу спины и ползёт выше, задирая. У Феликса по телу мурашки табуном разбегаются. Он решает не церемониться и тянет с Хёнджина сраную рокерскую футболку за воротник. Кусок ткани летит куда-то на ламинат, под стол, но им наплевать. Руки сжимают бока, мнут мягкое тело. Ли проводит пальцами по груди, задевая соски, от чего Хван жмурится, точно видит звёздочки. Его возбудить на раз-два. Феликс довольно улыбается и втягивает чужую нижнюю губу. Он незаметно поворачивает Хёнджина спиной и подталкивает его к кровати, не прекращая целовать. Укладка растрепалась от пальцев в волосах, рубашка мнётся, а брюки ужасно мешаются, когда Ли начинает ощущать встающий член. Хёнджина, если честно, не хотеть невозможно. Он уверен: любой, кто видит Хвана на улице, готов ему дать, не важно, девушка это или парень. И это Феликсу тоже неимоверно льстит, ведь только он может видеть Хёнджина любым, только он может целовать и трогать его, а другим дозволено лишь смотреть и пускать слюни. Он усаживает парня на кровать, а сам садится на колени верхом. Феликс дичает с каждой секундой рядом с Хёнджином. Спускается к челюсти, прикусывает кожу, целует шею, оставляя красные следы. Всасывает, лижет, дует, пока Хван беззвучно открывает рот для тяжёлого вдоха и шипит. Он сжимает ладонями бёдра Феликса, распаляя того ещё сильнее, ведёт пальцами к ягодицам, обтянутым тканью брюк и чувствует, как тесно становится в собственных джинсах. Феликс блаженно запрокидывает голову, когда парень ведёт руками по позвоночнику и лижет губы, когда те пересыхают. А Хван ловит момент и кусает в шею, заставляя того закусить нижнюю и сдавленно промычать. — Почему ты такой горячий? — громким шёпотом спрашивает Хёнджин, подбираясь почти к самому уху. — Ты в зеркало-то смотрел? — Феликса мучает тяжёлое дыхание. Он находит момент, чтобы слезть с коленей Хёнджина и метнуться в ванную, а оттуда вернуться уже с лубрикантом в руках. Хёнджин встречает его всё так же, сидя на кровати, опираясь руками о матрас за спиной. Грудь вздымается в ровном темпе, на джинсах виднеется очевидная выпуклость. Когда Феликс подходит ближе и кидает смазку на кровать, Хёнджин успевает поймать его в очередные объятия и скользнуть губами по торсу. Он сжимает большими ладонями бока, целует мышцы живота и спускается всё ниже. Затем цепляет одним пальцем пуговицу и расстёгивает ширинку. Брюки спадают на пол, и Феликс перешагивает через них, пиная ткань в сторону. Он толкает Хёнджина в плечо и тот приземляется на локти. Ли расстёгивает ремень на джинсах, затем пуговицу и стягивает их с ног парня. Он забирается на кровать прямиком между чужих ног и нависает над парнем, проходясь по телу голодным взглядом. — Я ведь сказал, что оставлю тебя без одежды сегодня, — усмехается Феликс. — Для тебя я готов быть без одежды хоть каждый день, — Хёнджин тянется за поцелуем, а затем прикрывает глаза и чувствует на члене чужую ладонь. Феликс поглаживает возбуждение через ткань, заставляя парня мычать в поцелуй, и наслаждается этим. Он переходит поцелуями на шею, оставляет след у сонной артерии и запускает пальцы под резинку трусов. Обхватывает ладонью член и проводит по нему несколько раз. Хёнджин запрокидывает голову и зажмуривает глаза, пытаясь контролировать собственное тело. Ткань ужасно мешается, поэтому Ли, не церемонясь, через пару минут оставляет их обоих без белья. Влажный член Хёнджина ударяется о живот. Феликс нависает над телом парня, зачёсывает за ухо прядь волос и улыбается. — Сегодня я веду, если ты не против, — говорит он. Хван улыбается в ответ. — Я весь в твоих руках. Ли спускается поцелуями по телу. Опирается на одну руку и свободной ведёт по боку. Прикусывает зубами кожу под грудью, проводит языком по соскам, пока Хёнджин отчаянно кусает губы. Феликс выцеловывает живот и спускается всё ниже. Когда он доходит до паха, то оставляет поцелуй на бедре, а затем касается языком головки члена. Хван поднимает голову, чтобы взглянуть на это невозможное зрелище, а Феликс в этот момент стреляет в него глазами. И мир точно рушится. Не то чтобы Хёнджин видит его таким в первый раз. Просто каждый раз, как первый. Возбуждение накатывает с новой силой, он падает головой на матрас и расслабляется. Бёдра чуть подрагивают, а Феликс берёт чуть глубже, проходясь языком по стволу. Глаза закатываются сами собой. Хёнджин цепляется рукой за подушку и стискивает зубы. Когда Феликс наконец перестаёт его терзать и выпускает член изо рта, то видит тоненькую ниточку слюны и, усмехнувшись, утирает губы. Он находит на кровати смазку, открывает и выдавливает на пальцы. Затем подставляет один ко входу и, предупреждая похлопыванием по бедру, которое парень точно замечает, начинает вводить. Хёнджин не часто находится в роли принимающего, но ему эта позиция явно нравится. Феликс растягивает его так же бережно, как обычно это делает Хёнджин с ним. Постепенно вводит пальцы, двигает ими, стараясь найти простату и доставить хоть немного удовольствия от этого муторного процесса. Когда Хёнджин останавливает его, говоря «достаточно», Феликс вынимает пальцы и вытирает их о постельное бельё. Плевать, думает он, она всё равно на водной основе. — Ты как? — спрашивает он, смотря на парня. Хёнджин лишь утвердительно кивает. Феликс понимает всё без слов. Он становится на колени поудобнее и подставляет член ко входу. Чуть наклоняется, опираясь на руку и медленно входит, прислушиваясь к Хёнджиновым эмоциям. Феликс так всегда. Он ловит каждый стон, каждый неровный выдох, чтобы понять, всё ли делает правильно. Не потому что сам в себе сомневается. Он лишь заботится о том, чтобы Хёнджину было хорошо и комфортно. Тот в свою очередь запрокидывает голову и вместо подушки вцепляется в одеяло. Его точно распирает от чувств и эмоций. Феликс осторожно входит до упора и начинает раскачиваться, поровнявшись с лицом Хёнджина, чтобы смотреть, как сменяются эмоции на его лице. У него легонько трепещут ресницы. Губы время от времени приоткрываются, выпуская натужные стоны. Он запускает пальцы в волосы Ли и чуть оттягивает, стараясь удержать их обоих в этой реальности. Феликс тяжело дышит, двигаясь размеренно внутри него, с каждым разом всё сильнее набирая темп. Когда Хёнджин внезапно вскрикивает, парень понимает, что нашёл нужное место. Он немного ускоряется, переносит вес на одну руку, а второй касается щеки Хвана. Тот бесконтрольно облизывает пухлые губы и тянет Феликса за волосы. — Смотри на меня, — говорит вдруг Ли. — Открой глаза и смотри. Хёнджин подчиняется. Он распахивает глаза, встречаясь с тёмными Феликсовыми омутами и, кажется, теряет связь с реальностью. Он сам не замечает, как из глотки вырываются всё более громкие стоны. Не понимает, когда успел вцепиться руками в спину Феликса, оставляя следы от ногтей. Не чувствует, своих трясущихся от предельного возбуждения ног. Он просто отдаётся Феликсу весь, без остатка. А затем кончает, после трёх глубоких толчков. Оргазм накрывает неожиданно, Хёнджин изливается себе на живот, ощущая, будто тело превратилось в сахарную вату. Феликс продолжает недолго двигаться, заставляя его шипеть сквозь зубы, и что-то приговаривает, но Хёнджин, правда, не различает. А затем резко выходит, оставляя после себя лишь пустоту и тоже кончает парню на живот. Феликс, не чувствуя собственных перенапряжённых рук, падает на Хёнджина, такой же разнеженный оргазмом и уставший. Семя растирается между ними, но оба плюют на это, смотря друг на друга полусонными глазами. Феликсу кажется, что его сердце вот-вот лопнет от всего, что он чувствует, когда Хёнджин находится вот так близко к нему, когда вот так обнимает, как сейчас, и прижимает к себе. Ему кажется, что больше чувствовать уже невозможно. А затем Хван говорит: — Я люблю тебя. Мир ставится на паузу. А душа возносится к небесам. Феликс смотрит на него недолго и с удивлением, будто это не то, что он ожидал услышать после стольких месяцев вместе. А всё потому, что они никогда не говорили этого друг другу. Как-то так изначально повелось. Им обоим думалось, что пресловутое «люблю» точно не для них. Но теперь Феликс слышит это из уст Хёнджина и понимает, как же сильно они ошибались. Потому что нет ничего лучше, чем слышать такие слова от человека, за которого ты готов отдать собственную жизнь. Поэтому он, окрылённый сходящим оргазмом и ментальным ликованием, кладёт голову Хёнджину на грудь, щекоча волосами подбородок. Прислушивается к биению сердца, которое держит в своих руках. И отвечает тихо: — Я тоже тебя люблю. И сейчас для них нет ничего важнее того, чтобы просто быть рядом.