Иниян

Три недели спустя

Тяжёлые холодные капли барабанят по козырькам и трубам домов. Асфальт потемнел и блестит на свету стеклянной крошкой. В затянутом тяжёлыми облаками небе то и дело раскатывается гром. Гладь грязных луж отражает тусклые огни фонарей маленького никому неизвестного города. Машина осторожно тормозит у одного из множества низеньких перекошенных одноэтажных домишек. С проводов, тяжело свисающих над головой, то и дело стекает тонкая струйка дождевой воды. Бельё, вывешенное кем-то ещё с самого утра на непрочные верёвки во дворе, теперь полностью промокло. Таксист бросает недоверчивый взгляд на зеркало заднего вида. — Приехали, — объявляет он. С заднего сидения мужчина в чёрном, прикрывающийся капюшоном, протягивает ему наличные. Таксист принимает несколько смятых бумажек и кидает на сидение рядом с собой. Не успевает он вновь взглянуть на странноватого пассажира, как тот открывает дверь машины и выходит, не попрощавшись. Таксист недолго следит, как мужчина, омываемый тяжёлыми каплями дождя, медленно, чуть прихрамывая, плетётся к двери одного из маленьких домиков этого прогнившего района. А затем, когда ему в лицо устремляется острый взгляд холодных тёмных глаз из-под капюшона, тут же снимается с ручника и даёт по газам. Мужчина подходит ближе к деревянной двери. Краска местами лопнула и облезла, кнопка звонка впала и больше не нажимается. Окна зашторены старым тюлем, на подоконнике ни одного цветка. Он шагает под местами дырявый козырёк, тяжело вздыхает и заносит руку над деревом. Три коротких стука. Никакого ответа. Ещё три. Всё так же нет ответа. Свет в окнах горит, дома однозначно должен кто-то быть. Мужчина нетерпеливо дёргает ручку, и та без проблем поддаётся. Дверь открывается, выпуская на прохладную улицу тёплый, слегка затхлый запах дома. Вместе с этим можно уловить тонкий запах перегара и пыли. Раньше здесь пахло совершенно по-другому. Ладони слегка подрагивают, тремор никуда не ушёл, а дышать всё так же тяжело, как и несколько лет назад. Он сжимает руки в кулаки, вытирает мокрую подошву о пыльный коврик в крохотной прихожей и проходит внутрь. Маленький, богом забытый домик, на удивление, почти не изменился за последний десяток лет, сколько его здесь не было. Город, правда, стал более пустым, многие отсюда уехали, и теперь улицы кажутся совсем вымершими. Когда-то на здешних детских площадках было много детей, продуктовые магазинчики работали круглосуточно, и милые продавщицы за прилавками улыбались детям, прибежавшим купить очередную сладость. В числе этих детей его никогда не было, но это не расстраивает. Он знает, что всегда был выше этого. Свет горит лишь в одной из комнат, но мужчина решает повременить с тем, чтобы заходить туда. Он осторожно осматривается, пытаясь прикинуть, многое ли изменилось. Прихожая всё такая же узкая, на коврике около двери стоит одна пара обуви. Когда-то их было три, но эти времена давно запылились в его памяти. Он проходит чуть дальше, в небольшую гостиную. Здесь старый телевизор, по экрану которого уже поползла чёрная полоска, продавленный диван, который родители вместе выбирали лет пятнадцать назад. Давно начищенный ковёр, пепельница на кофейном столике, пара грязных кружек там же. Мужчину невольно откидывает в раннее детство, когда он был совсем карапузом, только недавно научившимся ходить. Свет был теплее, дом чище, и в каждом уголке можно было найти признаки бурлящей жизни. Местами были разложены игрушки, пластиковые животные — некоторые из них с переломанными лапами — карточки с цветастыми картинками, деревянные кубики, в которые мама частенько с ним играла, строя башенки. Маленькому мальчику больше нравилось эти башенки ломать. Звук сыпящихся кубиков его парадоксально веселил. Если подобие этой эмоции вообще можно было назвать весельем. Flashback На кухне ложка гремит о бока кастрюли. Валит пар, а вместе с ним по дому разносится приятный запах еды. Мальчик принюхивается. Он сидит на полу в маленькой гостиной и разглядывает разложенные рядом с ним игрушки. Все они цветные и разной формы, но рука не тянется ни к одной из них. Они не двигаются, кажутся странно скучными. Кому такое вообще может нравиться? Намного интереснее наблюдать за дворовыми котами. С ними можно играть, таскать за хвост и за лапы. Правда, они за это кусаются, но если один раз дать по морде, то вполне получится потискать животину ещё немного. Руки мальчика именно поэтому покрыты царапинами. Смотря на красные, почти зажившие линии, он не чувствует боли. Даже в тот момент, когда дворовый кот рассёк когтями его предплечье, он не сразу почувствовал, что это произошло. Всё было точно в замедленной съёмке. Но сейчас на улице дождь и все коты попрятались, поэтому приходится сидеть в гостиной и рассматривать лежащие перед ним кубики. Он неумело ведёт пальцем по красному ребру и глупо моргает. Мама трудится на кухне и громко разговаривает с кем-то по телефону. Мальчик не прислушивается. У него точно в ушах кровь шумит океаном, а взгляд прикован к одному кубику, который он никак не решается взять в руки. В гостиную вдруг врывается мама. Она смотрит на сына обеспокоенно несколько минут, наблюдает за тем, что он будет делать дальше. Но мальчик не двигается, даже не замечает присутствия матери. Та упирает руки в бока и поджимает губы. Врач сказал, что апатия у детей не совсем нормальный признак, и прописал им витамины, но особого результата она пока что не заметила. Знакомые посоветовали побольше играть с ребёнком, заставлять его смеяться, но сын редко проявляет какие-либо эмоции вообще. Это беспокоит её уже не первый месяц. — Ну что ты, — говорит наконец женщина, и ребёнок поднимает на неё взгляд. — Давай построим башенку, — она старается делать вид, что всё в порядке, скрывает своё беспокойство и присаживается на корточки, забирая у сына кубик. Муж говорит, что беспокоиться не о чем. Мол, просто он такой ребёнок, всё с ним в порядке. Говорит, что зря она хочет бегать с ним по врачам, ведь он растёт крепким, физически здоровым, хорошо ест и спит, не капризничает и ничего не требует. Не ребёнок, а золото. Чего ещё можно желать? Иногда ей кажется, что она себя просто накручивает. Прямо как сейчас, когда, сидя на корточках, складывает башню из кубиков и улыбается сыну. Тот смотрит на лицо матери, затем на башню, и через несколько секунд толкает последнюю. Кубики рассыпаются по полу с тихим стуком. Мама поджимает губы и видит, как мальчик начинает легонько улыбаться. С груди точно камень спадает. Возможно она и правда лишь себя накручивает. End of flashback Со стороны кухни слышится шорох, но мужчина его игнорирует. Он шагает к узкому коридору, разделяющему две комнаты. Одна из этих комнат когда-то принадлежала ему, другая — родителям. Когда-то, когда его семья ещё была полной и счастливой. Ну или относительно счастливой. На самом же деле, он никогда не знал, какого это — чувствовать счастье. Да и в принципе каково это — чувствовать что-либо. Мужчина отворяет одну из дверей, и та поддается без единого скрипа искусственно позолоченных петель. Правда, вместо комнаты, которая некогда принадлежала ему, он видит совершенно другое помещение. Однажды холодный свет здесь отскакивал от голубоватых стен, на столе царил постоянный беспорядок и горела лампа. Плакатов на стенах никогда не висело. Он не понимал подростков, которые стремятся завесить все комнаты лицами своих любимых групп. Одежда в шкафу была педантично рассортирована и аккуратно сложена. На подоконнике стоял мамин фикус, который она изредка заходила поливать. На самом же деле это несчастное растение из раза в раз становилось предлогом, чтобы заглянуть к сыну в комнату. Он мало кого пускал внутрь. Сейчас мужчина перешагивает порог своего бывшего жилища. Он не включает свет, ему от одного затенённого вида становится плохо. Стол пустует, большая часть комнаты заставлена старыми коробками с вещами, в углу стоят какие-то ржавые запчасти, кровать давно никто не заправляет. На ней даже нет подушек и одеяла, это ведь ни к чему. Эта комната давно пустует. Отец знал, что он больше не вернётся, а значит и оставлять здесь всё как раньше не имело смысла. Чуть пройдя вглубь, мужчина замечает, что единственное, что не изменилось — зеркало. Висящее рядом со столом и обклеенное по периметру различными вырезками из журналов. Улыбающиеся люди, грустные люди, злые люди. Он учил эмоции точно слова на другом языке. И это в будущем помогло ему не только понимать людей, но и управлять ими. Flashback Почему я не такой, как все? Этот вопрос зудит в голове уже который месяц. Много лет ему казалось, что с ним всё в порядке, что люди вокруг просто слишком чувствительные, а он немного другой. Он не понимал, когда люди плакали на сеансах в кинотеатрах, не понимал радости от хороших оценок, не понимал страха ходить в одиночку по тёмным улицам. Он не мог осознать, что значит изменение их мимики, когда они испытывают ту или иную эмоцию, как она проявляется и почему. Всё это было ему непонятно, но думалось, что это абсолютно нормально. Ведь все люди учатся притворяться. Никто на самом деле не чувствует счастья, грусти, злости и множества других эмоций. Они лишь хорошо играют, показывают это другим, как один из способов коммуникации. Ведь это так логично. Все мы смотрим на других и учимся, что такое хорошо и что такое плохо, как нужно реагировать. Мы узнаем, что на слова «я люблю тебя» нужно отвечать «я тебя тоже», мы учимся, что, если кто-то плачет рядом с нами, значит его нужно погладить по спине, а если плачет кто-то из родителей, нужно плакать вместе с ним. Всё это лишь заученные реакции, условные рефлексы. Так он думал долгое время. А потом оказалось, что люди на самом деле что-то… чувствуют. Не просто делают вид и показывают другим, а ощущают это своим телом и органами. Будто внутри них живёт бесформенное нечто, щекочущее лёгкие или сердце в нужный момент времени. Он никогда не понимал, каково это — чувствовать. А после узнал, что «выглядит как робот» большую часть времени. До него дошли слухи в классе, что его считают нелюдимым и странным. Не то чтобы это как-то его задевало, просто в голову начали закрадываться мысли, что он действительно не такой как все, и нужно бы это исправлять. Поэтому теперь он вырезает из журналов фигуры людей и крепит на кнопки вокруг зеркала. Он пытается копировать эмоции так, чтобы это выглядело правдоподобно, и делает в голове пометки, какую из них когда нужно использовать. Неужели я и вправду не такой как все? …или все не такие как я? Он крепит последнюю вырезанную фигурку и отходит, чтобы взглянуть на то, что получилось. Его отражение в зеркале уменьшается, прямые чёрные волосы спадают на глаза. Щуплое тело, бледноватая кожа, водянистые холодные глаза — всё это делает его невзрачным, почти призрачным. Неудивительно, что с ним почти никто не общается. Кажется, он легко мог бы затеряться в толпе, если бы хотел. Но какая-то часть глубоко в его чёрствой душе жаждет обратного. Ему хочется быть заметным, хочется, чтобы люди знали его имя, чтобы слушались его, чтобы признавали. Ему хочется быть услышанным. Или хотя бы понятым. Или хотя бы важным для кого-то. Мама с каждым днём начинает всё больше его остерегаться. Родители почти с ним не разговаривают, списывая всё на переходный возраст. Мальчики в это время всегда бунтуют. Но непроницаемый взгляд исподлобья явно не вписывается в картину обычного подростка. Мама то и дело пытается завести с ним разговор, расспрашивает о школе, интересуется, не появилась ли у него девочка. А девочки его почему-то не интересуют. Ни девочки, ни мальчики, если уж на то пошло. Он не понимает, как можно испытывать что-то к другим людям, что значит «влюбиться» и почему другие люди с такой охотой прибегают к тому, чтобы становиться буквально одержимыми другим человеком. Через пару недель он подслушивает разговор одноклассников. Они говорят о какой-то музыке, о фильмах на DVD дисках, которые берут в прокат. И о том, какие классные там персонажи. В этот же вечер он берёт в прокат один из фильмов. Затем ещё один. И ещё. Он учится, смотрит, как одеваются люди, как они реагируют, что делают. Однажды ему удаётся даже скосить за совершеннолетнего и взять фильм 18+, чтобы посмотреть, пока родителей не будет дома. Среди дисков были триллеры, комедии, мелодрамы, ужасы. Он изучал и изучал до тех пор, пока ему не стало скучно. В какой-то момент он понял, что эмоциональный спектр человека весьма примитивен, а сюжеты фильмов стали похожи один на другой. Парень без труда научился предсказывать, когда герой заплачет, а когда рассмеётся. Но и эти предсказания совсем скоро ему наскучили. Через пару месяцев он зачесал чёлку, чтобы она не закрывала глаза, купил цепочку на шею и начал общаться с группой ребят, которые по вечерам зависали у одного из них на свободной квартире. Эти ребята были на год-два старше него самого. Самому старшему было двадцать два, и он обладал каким-то особым обаянием, что сразу же притягивал даже незнакомых людей. Квартира, как потом оказалось, принадлежала ему. В этом же месте, в этой же компании он впервые попробовал марихуану и впервые переспал с девушкой. А затем с ещё одной. И ещё одной. Он не чувствовал любви ни к одной из них, ни к кому не привязывался. Ему было всё равно, хотели ли они продолжения, хотя он был уверен, что не хотели. Всё, чего парень добивался — секс без обязательств. Причём его удовлетворял не столько сам процесс, сколько ощущение полной власти над другим человеком. Девушки в постели были настолько беспомощными, что этим можно было с легкостью воспользоваться. С ними можно было делать что угодно, как с теми дворовыми котятами в детстве. Тягать их за волосы, бить по лицу, приковывать к постели, и они бы никогда не посмели отказаться. С одной стороны, потому что были редкостными блядями, с другой — потому что накуривались так, что на следующий день практически ничего не помнили. И ему это нравилось. Выброс адреналина, окситоцина, когда всё тело немеет и мысли затихают на несколько секунд. Когда тебя накрывает волной оргазма, и ты точно проваливаешься в нирвану. Только тогда он мог что-либо почувствовать и понимал, почему люди так зависимы от этой неизведанной материи, что щекочет им сердца и лёгкие. А затем… подростковая жизнь закончилась. И ему наконец пришлось повзрослеть… End of flashback Мужчина отводит взгляд от зеркала и глубоко вдыхает. Да уж, подростковые годы были тем ещё аттракционом. Быть может, для некоторых он и был бесчувственным роботом, но на деле он оставался единственным человеком в своём понимании, у которого бушевали гормоны не хуже всех его сверстников. Просто проявлялось это немного… по-другому. Он выходит из комнаты, понимая, что теперь оставляет её навсегда. Вряд ли он когда-то вернётся в этот дом снова. Поэтому он решает наконец выйти из узкого коридора и посмотреть в сторону кухни, где до сих пор горит свет и время от времени раздаются тихие шорохи. Неужели ему всё равно? Или может за это время он настолько спился, что привык к галлюцинациям? Или вовсе потерял слух? Он трясёт головой, отгоняя ненужные мысли. Набирает воздух в лёгкие и плетётся в сторону кухни, на которой в своё время мама любила проводить время. Ровно до того момента, пока не сбежала, трусливо оставив их загнивать в этом доме. Как только его рука касается дверного косяка, в глаза бьёт свет тусклой старой лампы, нависающей над обеденным столом. За столом этим сидит пожилой мужчина, в редкой бороде виднеется седина, макушку совсем пробрала лысина. На столе лежат очки с одной поломанной дужкой, стоят несколько бутылок из-под пива, одна до сих пор полная, тут же пачка сигарет и старая железная зажигалка. Под столом стоит переполненное мусорное ведро. На кухне ещё сильнее пахнет перегаром, и он понимает, что запах этот идёт от отца. — Двери не закрываешь. Совсем ничего не боишься? — спрашивает мужчина. Отец поднимает на него глаза, и те в одно мгновение расширяются и презрительно сужаются. — Явился. Через столько лет, — хрипло произносит отец. — А ты бы предпочёл меня вовсе не видеть. — Что тебе нужно, Сынмин? — не выдерживает тот. Ким поджимает губы. Отец всегда звал его по имени. Даже через столько лет ничего не изменилось. Сынмин немного заминается. Непривычно видеть отца вновь перед собой. Ему всегда казалось, что, когда он вернётся в этот город, в родной дом, здесь будет пусто. Мать давно не появлялась на пороге этого дома, если честно, Сынмин даже не знает, где она и как живёт. Но сейчас это и не важно. Даже если бы он её увидел, сказать всё равно нечего. «Что тебе нужно?» вопрос хороший. Если честно, он сам не знает до конца, зачем сюда пришёл. Многие годы, когда он работал в Инчхоне, строил карьеру как глава Кангпэ и занимался кланами, даже не приходилось вспоминать об отце, который всё это время продолжал жить в маленьком домике в никому не известном городе. В городе, где сам Сынмин когда-то родился и вырос. Всё его детство прошло на этих никому ненужных улицах. На старых детских площадках, среди маленьких серых домишек, завешенных стиранным бельём и замазанных пылью. Разумеется, будучи ребёнком, он не задумывался о бренности окружающего его бытия. Однако, чем старше он становился, тем тоскливее казался город. Он не понимал ни здешних мест, ни людей, с которыми ему приходилось общаться. Не понимал даже собственных родителей. Неужели им никогда не хотелось большего? Неужели они так и останутся жить в этой халупе до конца своих дней? Ответы со временем нашлись сами собой. По мере взросления, конечно, его настигали и другие проблемы. Одним из таких камней преткновения, больше всего волновавшем мать, стала его внезапная вспыльчивость. Ребёнком Сынмин всегда был тихим, апатичным. Он не смеялся и не плакал, как другие дети, любил играть в одиночестве и подолгу разглядывать насекомых или дворовых животных. Но во время переходного возраста его точно подменили. Он стал похож на возобновляемую бомбу, которая то и дело взрывалась из-за чужой неосторожности. Ссоры с родителями участились, в доме то и дело летали вещи, посуда билась о стены. Он до сих пор помнит жжение в грудной клетке, руки, сжатые в кулаки и слёзы матери. Лицо её искривлялось в гримасе боли. В глазах читалось нечто похожее на «Кто ты? Где мой сын?» или «Неужели я могла вырастить такого человека?». Вот только Сынмин был слеп. Он не просто не видел того, что выражало мамино лицо и не понимал её эмоций. Ему было всё равно. Просто плевать. Он чисто теоретически знал, что ей может быть больно, знал, что она может быть в нём разочарована или, что ещё хуже, разочарована в самой себе. Но его это не волновало. Он не чувствовал ни вины, ни жалости. Только нарастающее раздражение от того, что она плакала перед ним и кричала, брызжа слюной. И при этом они не разговаривали. Никогда не разговаривали. В их семье это точно было не принято. И Сынмину от этого было только легче. Ему не хотелось объяснять собственным родителям каково это, жить, не понимая чужих эмоций и не испытывая своих. — Неужели я не могу проведать собственного отца раз в столько лет? — он ведёт пальцем по дереву стула, затем отодвигает его, скрипя ножками по полу, и садится напротив мужчины. У отца лицо, покрытое морщинами, осунувшееся и дряхлое. Уголки губ опущены так, точно не поднимались уже десяток лет. Как же сильно он изменился за эти годы. Когда-то его отец выглядел более счастливым. Когда-то у него была полная семья, хорошая работа, стабильный заработок и дом, в котором всегда ждала еда и тёплая постель. Наверное, невыносимо осознавать, что он умудрился всё это потерять почти в один момент. Сынмин не знает каково это и знать не хочет. У него никогда не было семьи, никогда не было привязанности к своей работе или того уюта, в который все так стремятся вернуться. Только власть, деньги и большой коттедж, принадлежащий ему одному. Теперь у него нет и этого. Поразительно, как они, всё-таки, похожи с отцом. Яблоко от яблони? Может быть. Вот только в жизни отца никогда не было Хан Джисона, жрущей изнутри идеи-фикс, разрушившей его до основания. Зато в его жизни была мама. И, может быть, это даже хуже. — Тебе всегда было плевать на меня и на мать. К чему теперь притворяться? — спрашивает мужчина, подпирая голову рукой, и отхлёбывает из бутылки. Сынмин ничего не говорит. Лишь достаёт из кармана две увесистые пачки денег и кладёт на стол перед отцом, а затем откидывается на спинку стула. Мужчина смотрит на кипу бумажек, перемотанных резинкой, а затем на сына. — Что это? — Деньги. — Это я вижу. Зачем они мне? — В доказательство того, что я чего-то стою. Ты в меня не верил, а я добился всего, чего хотел. В моих руках было столько, сколько тебе никогда не снилось, — Сынмин произносит это с гордостью, совершенно не подавая вида, что теперь у него ничего не осталось. Но в глазах отца не проскальзывает и толики восхищения. Он только понуро смотрит на лежащие на столе деньги, и один Бог знает, что творится у него в голове. — Тебе ведь этого всегда хотелось. Чтобы я стал сильным и добился чего-то. Так вот, смотри, я добился. Теперь ты счастлив? Деньги — лишь подношение. Жалкое доказательство чужой неправоты. Сынмин не стремится задобрить отца ценными бумажками, он лишь хочет единственного. Того, что требовал столько лет с самого рождения — признания. Flashback Мама устроила скандал. Сегодня днём, пока он был в школе, она нашла в его комнате пакетик с травкой. Признаться честно, Сынмин не курит слишком часто. Лишь иногда, чтобы расслабиться и выпустить из головы все мысли. Родители, правда, этого не понимают. Для них даже такая малость — зло. Поэтому сейчас Сынмин сидит на диване в гостиной и выслушивает часовую нотацию, во время которой родители успевают пререкаться ещё и друг с другом. — Поверить не могу. Как мы могли это допустить, — причитает мама, смотря на пакетик с травкой на столе. Она прикрывает рот рукой, чтобы из него не вырывались всхлипы. Сынмин мечтает, чтобы всё это наконец закончилось. — Как давно ты принимаешь? Отвечай! — она повышает голос. — Где-то полгода. Но очень редко… — но последние его слова она уже не слышит. — Полгода! Полгода! — её лицо раскраснелось, щёки и глаза сверкают от слёз, волосы, затянутые в хвост, растрепались. Она обращается к отцу, но тот сидит, точно камень, и смотрит в одну точку. — Господи, что же нам теперь делать… — она кусает губы и пальцы, ходит по гостиной туда-сюда и ещё сильнее раздражает. Сынмин сдерживается, чтобы не повысить на неё голос, иначе этот ад никогда не кончится. — Как же это могло случиться, — затем мама резко поворачивается к нему, будто её осеняет. — Это всё эти твои друзья, да? Эта компания! Она с самого начала мне не понравилась. — Они здесь при чём? — безэмоционально отзывается Сынмин. — Ты постоянно с ними. Я уверена, это они подсадили тебя на эту дрянь. Вообще-то мама права. Не то чтобы подсадили, конечно, но вместе с ребятами Сынмин впервые скурил косячок и поймал вертолёты. Компания эта, в которой он до сих пор тусуется, не сильно-то ему дорога, но, по ощущениям, становится ближе, чем семья. Там его хотя бы признают и понимают, там нет постоянных истерик, допросов, проблем. Он может просто приходить, получать всё, что нужно, и уходить. Никто с него ничего не требует. А главное, все его видят, замечают. В этой компании он имеет вес, имеет хотя бы какой-то статус, в отличие ото всей остальной жизни. Но родители, разумеется, не понимают и этого. — Нам нужно… как-то… нужно что-то сделать, — бурчит себе под нос мать. В следующий момент отец не выдерживает. Он поднимается с кресла, подходит к Сынмину и с силой хватает того за руку. Дёргает вверх, как бы заставляя подняться. Сынмин подчиняется, но при этом старается вывернуться. Он впивается острым взглядом в отца. — Отпусти меня, — произносит недовольно. Мужчина не двигается. — Отпусти! — Сынмин выворачивает руку, чувствуя, как жжётся сминающаяся кожа. — Что ты делаешь?! — кричит за его спиной мама. — Так нельзя, не трогай его, — она хватает мужа за плечо, но тот сбрасывает его руку и пихает сына в грудь. Тот приземляется на задницу обратно на диван. Волосы спадают на глаза. Он смотрит на отца снизу-вверх и шипит: — Придурок. Гнев взрывается, точно водородная бомба. Мужчина ударяет Сынмина по лицу. Щёку моментально обжигает, а голову отбрасывает. Он слышит очередной крик мамы, но в голове стоит белый шум. Она ругается на отца, говорит что-то ему и параллельно плачет. А Сынмин всё ещё ничего не чувствует кроме удушающего гнева и жжения на коже. Он вскакивает на ноги, отталкивает от себя отца так, что тот едва не падает на пол, запинаясь о кресло. Мама вновь что-то охает, но Сынмин этого уже не слышит. Он срывает с вешалки куртку и выбегает на улицу, чтобы больше не слушать этого. Надоело. Как же ему всё это надоело. Как только он выбегает из дома, родители переключают свой эмоциональный поток друг на друга. Они уже долгое время спорят о том, что каждый из них, по мнению другого, не правильно воспитывает сына, и вот во что это вылилось. Они отказываются слушать друг друга, отказываются идти на уступки. Мама считает, что с ребёнком нужно разговаривать, нужно пытаться его понять. Отец предпочитает действовать жёстко. Он искренне считает, что если будет называть своего сына жалким, если будет унижать его, то в конечном итоге в нём проснётся желание доказать обратное. В какое-то мере он даже оказался прав. Но его убеждения лишь усилили разрастающуюся трещину в их семье. End of flashback В тот день Сынмин ушёл всё к тем же ребятам на квартиру с просьбой перекантоваться пару дней, пока родители не успокоятся. Примерно тогда же он поинтересовался, нет ли у парней знакомых, кто может взять его на подработку, чтобы заработать денег и как можно скорее свалить из родного сумасшедшего дома. Один из парней, тот, что самый старший, улыбнулся и сказал, что есть у него ребята, которым никогда не помешают лишние руки. Это был первый раз, когда Сынмин прикоснулся к запрещённому бизнесу и нарушил закон. Небольшая группировка Кангпэ в их городе принадлежала какому-то чуваку из Сеула, который отдавал все приказы и организовывал поставки. Он быстро втянулся в работу, к тому же особых навыков она не требовала, а денег приносила куда больше, чем он рассчитывал. Родители продолжали ругаться между собой день ото дня, изредка впутывая в свои ссоры Сынмина. Краем стал момент, когда мать начала подозревать его в продаже наркотиков. Поначалу она попыталась поговорить нормально, но, когда поняла, что никто не собирается ей отвечать, перешла на крик. Затем оставила сына и через несколько минут обвинила во всём мужа. Вновь разгорелась ссора. Сынмин слышал, как они кричали друг на друга, кидались обвинениями и не понимал, почему их вообще волнует то, что происходит в его жизни. А затем он услышал удар. И всё затихло. Когда он вышел из своей комнаты, мама сидела на диване, приложив ладонь к щеке и тихо всхлипывала. Отец сидел за столом на кухне и рюмку за рюмкой вливал в себя соджу. Сынмин не стал ничего говорить. Он в принципе никогда не влезал в родительские проблемы, поэтому просто взял с кухни всё, что ему было нужно, и вернулся в комнату. А после мама ушла. Просто собрала вещи и, не попрощавшись, уехала в неизвестном направлении. Может, она поехала к каким-то родственникам или старым друзьям. Может, продумала какой-то план побега. Сынмин до сих пор не знает. Но факт остаётся фактом, она просто оставила их и больше никогда не возвращалась. И никто из них: ни отец, ни он сам — не стал её искать. Шло время, и отец всё больше выпивал и всё больше давил на сына. Он называл Сынмина тряпкой, ничтожеством, которое погрязнет в болоте, куда само же себя затащило. Поначалу это задевало достоинство. Он понимал, что отец не прав, но хотелось это как-то показать. Уверить его в том, что его, Сынмина, жизнь чего-то стоит. Что он попал не в болото, а туда, где его уважают и даже немного боятся. Но отец не понимал этого. Ему думалось, что Сынмин рано или поздно погубит самого себя, если останется среди этих людей. И постепенно в Киме разгорелось желание доказать обратное. Он помнит, как проводил последний вечер в этом доме. Как отец смотрел футбол с бутылкой пива в руках и почти засыпал, как тихо скрипели половицы под ногами, как мотыльки кружились рядом с тусклой лампой у выхода. Сынмин собирал всё необходимое в большую спортивную сумку. Он хорошо знал, куда отправится, но пока не продумал, что будет делать после этого. Ему придётся найти убежище, ибо денег, которые он берёт с собой, надолго не хватит. Придётся обосноваться в каком-нибудь подвале или около того. Питаться дешёвой едой и изучать большой город, с которым он никогда не сталкивался. Друзья рассказывали, что в Инчхоне, который не так далеко от их маленького городишки, есть своя банда Кангпэ. И что она куда больше и сильнее чем та, что в их городе. Сынмин был твёрдо уверен, что туда ему надо. Возможно однажды он тоже станет одним из них. Он обретёт власть, его будут уважать и бояться. Он будет не просто собой, не просто мальчиком подростком из никому неизвестного города. Люди будут называть его Господином и трястись от страха под его взглядом. И всё это потому, что у него есть такие преимущества, которые никогда не снились другим людям. Глупым слабым людям, которые вечно боятся за себя и своих родственников, которые берегут собственные сердца, точно это самые большие драгоценности в мире. Теперь Сынмин понимает, что его внутренняя пустота это не проклятие, а награда. Что благодаря этому он всегда будет на голову выше всех остальных. Что он на самом деле тот самый сверхчеловек. А остальные лишь микробы по сравнению с ним. С этой мыслью он выходил из дома посреди ночи. С ней же ловил попутку до Инчхона. С ней же укладывался спать в одной из забегаловок. А затем рыскал по ночам, стараясь наткнуться на парней, хоть сколько-нибудь похожих на членов группировки. И однажды ему это удалось. Так и началась его долгая история работы в Кангпэ и подъёма по «карьерной лестнице». Но сейчас это не особо важно. Важно лишь то, к чему его это привело. — Забери их, — говорит отец, кивая на деньги. Лицо Сынмина каменеет. Он столько лет прожил с мыслью о том, что, несмотря на всё своё величие, в мире остаётся как минимум один человек, не признающий его ценности. И этот человек — его собственный отец. И теперь, когда он приходит наконец доказать ему, что тот был не прав, он отказывается от денег. Отказывается даже смотреть Сынмину в глаза. — Нет, — твёрдо отвечает Ким. — Забери, иначе я их выкину. Сынмин стискивает зубы и сводит брови к переносице. Ладонь с хлопком ударяется о стол, и мужчина вскакивает на ноги, охваченный гневом. — Какого чёрта! — выкрикивает он. — Я уже как мог извернулся в этой жизни, чтобы доказать тебе, что я не пустое место. Что тебе ещё нужно, старый ты ублюдок?! — он заряжает пачкой денег в пол и те рассыпаются по ковру. Отец не поднимает на него глаз. Только тихо произносит: — Вот поэтому твоя мать и ушла. Сынмин несколько секунд стоит в ступоре, не понимая, что тот имеет в виду, а затем тычет себе пальцем в грудь, спрашивая: — То есть это из-за меня она нас бросила? — он усмехается. — Она ушла, потому что из тебя был хреновый муж. Я в этом никогда не был виноват, — отец молча тянет пиво из бутылки. — Я столько лет думал, что у меня получится хоть как-то тебе угодить. Ты всегда говорил, что я должен быть сильным, чтобы перестал быть тряпкой. Так вот он я, смотри на меня теперь, — Сынмин опирается на столешницу и выкрикивает это практически в самое лицо отцу. Тот поднимает глаза. — Я был самым влиятельным человеком в Инчхоне. Настолько, что люди меня боялись. И что теперь? Всё ещё считаешь меня ничтожеством, а? — Лучше бы ты так и рос тряпкой, чем превратился в такого монстра, — тихо произносит отец. Сынмин бегает глазами по его постаревшему лицу и по ощущениям вот-вот взорвётся. — Уходи, — он поднимается со стула, оставляя на столе бутылку пива, — и не смей больше появляться здесь. Я не знаю кто ты. Моего сына нет в живых уже больше десяти лет. А затем он просто уходит в комнату, которая некогда принадлежала обоим родителям, и закрывает за собой дверь. Сынмин дышит глубоко, но ему всё равно кажется, что он вот-вот задохнётся. Ему хочется по чему-то ударить, кинуть что-нибудь в стену, выплеснуть желчь, которая копится внутри. Но вместо этого он почти складывается пополам и кричит, что есть мочи. Он покидает отцовский дом, когда слышит на улице звук остановившейся машины. Старенький серебристый Nissan видно за размытым из-за дождя стеклом окна. Сынмин накидывает на голову капюшон, выходит на улицу и лишь на пару секунд попадает под дробь тяжёлых холодных капель. Он открывает переднюю дверь и садится на место пассажира. Парень, сидящий на месте водителя, поглядывает на него со страхом и восхищением. Сынмин снимает капюшон и поправляет волосы. — Как себя чувствуете? — спрашивает парень. — Какое тебе дело, Юри? — огрызается тот. Но затем немного успокаивает себя, прикрывает глаза и отвечает: — Нормально. Кан Юри единственный человек, которого не было в той засаде. Он также единственный, кто после всего случившегося пришёл в дом Кима и совершенно случайно обнаружил его там. Раненного, побитого, но успевшего подлататься. Конечно, его шок было не передать словами, но расспрашивать он ни о чём не стал. Только выразил искреннюю радость, что Господин оказался жив. «Они сказали мне, что вы мертвы», пролепетал тогда Юри. «Пусть и дальше так думают», ответил Ким. Он попросил Юри приехать за ним в определённое время в определённое место, и тот без раздумий согласился. Сам Кан сказал, что решил оставить банду, понимая, что теперь, раз уж Сынмина там не будет, а его место займёт Донхёк, смысла продолжать работать на них нет. Киму это даже польстило, несмотря на то, что он никогда не знал мыслей и намерений Юри. — И всё-таки, — парень кладёт руки на руль и осторожничает. — Мне сказали, что Хёнджин стрелял в сердце. Как вам удалось выжить? — Стрелял в сердце, а надо было в голову, — без усмешки говорит Ким. — Я понимал, что глупо будет идти туда без защиты. Никогда и никому не стоит доверять, ни Хан Джисону, ни клану, который тебе подчиняется, — он выдерживает паузу, а затем говорит: — На мне был бронежилет. Он защитил грудную клетку. Пострадали ноги, плечо и бок, поэтому я потерял достаточно крови, а затем и сознание. Очнулся глубокой ночью и еле смог дозвониться до старого знакомого врача, чтобы он подлатал меня без вопросов, — Юри в ответ на это осторожно кивает. Сынмин выглядит так, будто даже жалеет, что выжил, но об этом он не решается спросить. — Ну… хорошо, что всё обошлось, верно? — он поджимает губы. Сынмин ничего не отвечает. Он кидает последний взгляд на дом отца, где уже потушен свет. Некоторые вещи никогда не изменятся. Нам остаётся их лишь принять. И позволить себе жить дальше. — Так… куда вас отвезти? — спрашивает. Сынмин выдыхает: — В аэропорт. — Понял, — Юри кивает и трогается с места. Сынмин достаёт из кармана свёрнутый лист бумаги. Опускает глаза, тянет носом воздух. Помятое лицо всё ещё немного побаливает. Он проводит пальцем по складкам на листе. Распечатанный билет на самолёт. Он стискивает зубы и в последний раз коротко читает про себя: «Место прибытия: США, Чикаго»